Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Деревянное царство (с рисунками И. Латинского)

ModernLib.Net / Алмазов Борис Александрович / Деревянное царство (с рисунками И. Латинского) - Чтение (стр. 5)
Автор: Алмазов Борис Александрович
Жанр:

 

 


      — Здесь хорошо, — нехотя отозвался Петька. — Здесь и морозный туман какой-то сухой. А у нас в городе мороз хуже переносится.
      — Стало быть, в деревне лучше?
      — Кто где привык, — уклончиво ответил мальчишка.
      — А я вот деревню предпочитаю. Тут природа, тут хорошо.
      — Так вы эту природу всю тракторами перевернёте. Вместо вольной природы сделаете цех по производству продуктов.
      — Э… — посмотрел на Петьку тракторист. — Не Антипа ли Пророков тебя научил?.. Его речи.
      — А хоть бы и Антипа, что, не так?
      Странное дело: с Антипой Столбов постоянно спорил, а стоило заговорить с кем-нибудь, он начинал повторять всё, что говорил ему старый егерь.
      — Да, брат, я гляжу, вы большие приятели… — сказал тракторист.
      — Да уж какие есть. — Почему-то Петьке всё время хотелось защищать старого егеря. Хотя на него вроде бы никто не нападал, да и сам он за себя постоять мог.
      — Человек-то Антипа Андреич не худой, да сложный, не простой человек.
      — А простота, говорят, хуже воровства?.. — ответил Петька любимым присловием деда Клавы.
      — Несовременный он человек, — словно не слыша его, говорил Катин отец, ловко объезжая ухабы.
      «Газик» подпрыгивал в обледенелых колеях. Весело было катить по лесной дороге.
      — Я раз ему сказал, что, мол, устарелые твои взгляды, Антипа Андреич, а он вроде тебя отвечает: какие есть. Ты вроде на него похожим делаешься.
      — А что, он человек красивый и честный, на него походить не беда.
      — Да, это точно. Он что Илья Муромец. На коня да палицу в руки. Только сейчас время палиц прошло. — И вдруг тракторист совершенно серьёзно, как к взрослому, обращаясь к Петьке, добавил: — Твой Антипа упёрся в прошлое и ничего, кроме него, видеть не хочет. Его бы воля — он бы и спички запретил, кремнем да кресалом огонь бы добывал.
      «А он вроде и не спичками огонь в бане растапливал, а точно кремнем да кресалом…» — припомнил Петька.
      — А так жить нельзя. Это вроде как машиной управлять да не на дорогу смотреть, а в зеркальце заднего обзора. Так и в кювет слететь недолго…
      Петька посмотрел на Катиного отца, и ему показалось, что тот похож на старого егеря. Такие же густые кудри, только русые, а не чёрные с проседью, такой же упрямый взгляд. Только лицо молодое, бритое.
      — Нельзя жить одним прошлым, — твёрдо сказал тракторист. — Твой вот Антипа на лыжах бегает, а ему мотосани предлагали — не взял! Бензопилу давали — не взял. Вот и корячится по лесам на лыжах да с топором.
      — Ваши мотосани громче трактора громыхают, всё зверьё разбежится, — сказал Петька.
      — Не разбежится. Погрохотал полчаса и уехал. А так трое суток в одном месте топором стучит, вот тут-то оно и разбегается. Жизнь, она на месте не стоит, и худо, если человек от неё отстаёт.
      — Ну так чего ж! Давай всё ломай! Круши! Заводи новую жизнь.
      — Зачем ломать? — ответил спокойно тракторист. — Разбираться надо — всё хорошее оставить, а худое долой. Вон у нас избы — как раньше строили, так и теперь, потому польза, опытом выработано. Была изба и осталась. А лучина — шабаш. Нет лучины. Электричество теперь.
      — Живой-то огонь красивее… — не уступал Столбов.
      — Чего? — Тракторист даже руль отпустил. — А ты жил при этом живом-то огне? Вот то-то, что нет… А я в войну при лучине насиделся, так пропади она пропадом. Горит, проклятая, быстро. От живого-то огня угар, копоть, а свету никакого… Нет уж, ну её к бесу. Погоди, у меня тут кормушечка прилажена.
      Они вышли из машины, по еле заметной тропке пробрались на небольшую полянку.
      — Смотри, — прошептал тракторист.
      А смотреть было на что. На высокой берёзе, совершенно запушённой инеем, словно малиновые яблоки, сидели снегири. Их было больше десятка. Они тоненько посвистывали и степенно клевали развешанные повсюду гроздья рябины. Тут же сновали желтогрудые синицы, а чуть поодаль исследовал дерево красноголовый дятел. Он чем-то напоминал начальника станции в красной фуражке. Деловито и важно ходил он по дереву и выбивал звонкую дробь крепким носом.
      — Лет пять уж тут им столовую устраиваю. Выходи. Птицы меня знают, не боятся. Только движений резких не делай, — предупредил Петьку тракторист.
      Птицы и правда не собирались улетать. Наоборот. Синицы стали кружить над людьми и норовили вырвать корм из рук.
      — Когда-нибудь всё так будет, — сказал тракторист, когда они вернулись к машине. — Будут люди и звери вместе жить и друг другу не мешать. И голодных на земле не будет, и леса останутся, и поля и болота тоже, чтобы рекам основание давали… Только для этого техника нужна. Сейчас с одним топором много не наработаешь.

Глава девятнадцатая
Мир добром держится

      Удивительно, как стало Петьке времени не хватать! Подымался он теперь вместе с дедом и не успевал умыться, как приходил кто-нибудь из соседей или бригадир.
      «Клавдий Потапыч, — говорил он, снимая каракулевую ушанку с лысой головы, — сделай милость. С парнишкой своим двумя санями сгоняйте на станцию. Там, вишь ты, трубки керамические привезли для мелиорации. А у нас послать некого».
      И катили они с дедом на станцию. Не успевали погрузить эти короткие, тяжёлые, как кирпичи, трубки и накормить лошадей, как приходил Катин отец.
      «Петруша! — говорил он. — Ты у нас лыжник знаменитый — свези на Касьяновское поле напарнику моему подшипник. У него трактор встал, сейчас по рации передали».
      И Петька летел на свистящих по снегу лыжах через Касьяновский лес на край поля, где застыл трактор, и тракторист, промасленный и пропахший соляркой, ждал Столбова, как спасения! А после обеда приходил Антипа, и они шли в лес заготовлять осиновые жерди, или возить сено на дальние участки, или сыпать соль в лосиные кормушки. Антипа исподволь учил Петьку разбирать следы, примечать дорогу, обращаться с ружьём и всем тем сложным наукам, без которых не обойтись охотнику.
      — Глянулся ты Антипе. Привязался он к тебе, — сказал как-то дед. Он вырезал ложку, а Петька вытачивал на станке большого деревянного снеговика, Кате в подарок.
      — Он мне тоже нравится, — сказал Петька. Точить было сложно: три шара да ещё ведро на голове. А выточить он хотел большущую фигуру, почти в метр высотой.
      — Мужик-то он золотой! — подтвердил дед. — Да только всё злодеев вокруг видит. Одинокий он. И в голову себе втемяшил, что так оно лучше. А так нельзя. Я к тому, Петяша, говорю… Ты резцом-то не ковыряй, не ковыряй! Ты веди плавно! Я к тому, Пётра, что вот он к тебе расположен, дак ты его не гони от себя-то. Он душой застыл. Пущай он к тебе привыкнет! А? — И старик глянул на Столбова, словно для себя просил.
      — Дед! — сказал Петька. — Знаешь чего?
      — Ну?
      — Я тебя люблю!
      И Петька чмокнул старика в морщинистую щёку.
      — Ты у меня самый лучший на свете.
      — Ты наговоришь! — расцвёл дед. — Фулюган я!
      Петька расписал снеговика цветами и поставил сушиться. А сам взял мороженой рябины и пошёл Катю проведать: он к ней каждый день ходил, а то и по два раза в день.
      — Петя пришёл! — закричал Васька, тот самый, кто на горшке катался. Петька сделал ему большущий деревянный грузовик, и теперь он раскатывал на собственном транспорте. — Садись с нами картошку есть!
      Катя лежала в светёлке. Она очень обрадовалась и Петьке, и рябине.
      — Можно бусы сделать, — сказала она, перебирая ягоды тоненькой, похудевшей до синевы рукой.
      — Ты ешь! Сладко! Необыкновенный какой-то вкус! — сказал Петька. Не мог он спокойно смотреть на эту девчонку, всё его совесть мучила, что загубил ей каникулы.
      — Петя! — прямо глядя ему в глаза, сказала девочка. — А что ты не расскажешь, где это мы на болоте были?
      — Да не на болоте вовсе! В Гончаровке были.
      — Да? А я всё царство какое-то деревянное видела… И будто на мне сарафан парчовый и кокошник, как у принцессы. И огни горели…
      — Нет, — отвёл глаза Петька, — это тебе в бреду…
      — Зачем ты меня обманываешь, Петя?
      Катя потянулась и вынула из-под подушки ту самую книгу, что читал ей Столбов там, в скиту.
      — Это вот ты в мешок сунул.
      Петька покраснел так, как не краснел никогда.
      — Катя! Ты должна меня понять, — запинаясь, начал он. — Это не наш секрет…
      Катя внимательно выслушала всё, что он сбивчиво говорил ей и про ценность находок, и про одиночество Антипы, и про опасность со стороны барахольщиков, и про совершенно справедливые опасения старого егеря.
      Девочка машинально перебирала ягоды, рассыпанные на одеяле.
      — Знаешь, — сказала она, подумав, — ты отдай Антипе Андреичу книжку эту. Скажи, мы случайно унесли. Пусть он нас за воров не считает. И ты, Петя, на него не обижайся. Это ведь его родной дом, скит-то. Хочет — пустит туда, а хочет — не пустит… А знаешь, почему наше болото не замерзает? Там ключи горячие. Я в этой книжке прочла. И ещё: как эти ключи начинают сильно бить, так во всей окрестности неурожай. В этой книжке за сто пятьдесят лет наблюдения записаны…
      — Видишь, — сказал Петька. — Это ж научные сведения! Им цены нет! А он их прячет.
      — Отдай, — сказала Катя. — Это его книга. Его!..

Глава двадцатая
Калёная стрела

      — Ты на меня не серчай! — говорил Антипа. — Я от людей добра-то не много видел, всё больше зло. И никаких у меня обязанностей к людям не имеется.
      Они сидели на поваленной осине. Петька только что отдал старику книгу, и тот говорил растерянно, словно убеждал самого себя:
      — Сам посуди. Все мои прадеды двести лет в болоте от людей прятались. А ведь не воры, не разбойники! А их в тюрьмы, и в рудники, и в Сибирь! А эти вот пришли, поджигатели-то! Стариков, детишек невинных пожгли. Это как?
      — Это фашисты! Понимаете, фашисты! Они не люди! По ним нельзя о людях судить!
      — Те фашисты, эти царисты, а те и вовсе пятые-десятые… Все одинаковые!
      — Неправда! Неправда! — доказывал Петька. — А дед Клава? Он детей всю войну прятал, жизнью рисковал!
      — Пошли! — сказал охотник. — Сам-то ты небось меня рогатиной встретил. А барахольщиков-то чуток не пострелял? А?
      — Так ведь это не со зла, а в защиту. А в скиту вообще я думал — волки забежали…
      — Пойдём! Нам ещё двадцать третий участок надо посмотреть. Что-то вчера там двое городских шныряли, не учинили бы беды какой!
      Старик оттолкнулся палками и покатил под гору. Петька за ним. Он бежал легко и сильно, выбрасывая вперёд палки, дышалось свободно, хвойный лесной запах бодрил.
      — Замотал ты меня! — закричал Антипа. — Здоров ты на лыжах ходить. Становись первым, я отдохну.
      Они поменялись местами. Теперь Петька шёл первым, а старый егерь бежал позади.
      — Что, не любишь, когда на пятки наступают? — смеялся он. — А всё ж удивил ты меня с этой книгой! — прибавил он вдруг. — То вон как дрожал, а тут отдал! Удивительно…
      — Ничего удивительного! — повернулся к нему Петька. — Это ж ваше!
      — Да уж я и то гляжу, — примирительно сказал Антипа. — Хороший ты парень, Пётра. Я к тебе привык, знаешь…
      Но в этот момент Петька ткнулся в какую-то проволоку грудью. Она сорвалась, резанула его по горлу. И в ту же секунду что-то свистнуло над головой мальчика. Падая, он услышал, как охнул Антипа. Когда Столбов вскочил, он увидел, что старик лежит навзничь. А из груди у него торчит… Петька не сразу понял что. Стрела? Что тут, индейцы? Большущая стрела, толщиной в два пальца с наконечником в мужскую ладонь, пробила ватник старика и глубоко вошла в грудь.
      — Всё! — хрипло сказал Пророков. — Конец мне, Пётра!
      — Что это? — испуганно выдохнул Петька.
      — Самострел, — тяжело опуская веки, сказал охотник. — Браконьеры на лося ставили. Конец мне…
      — Антип Андреевич! Что вы! Антипа… — заголосил Петька, падая на колени. — Не умирайте! Не надо! Пожалуйста!
      Он хотел вырвать стрелу, но вспомнил, что в «Трёх мушкетёрах» как только вытаскивали кинжал из груди раненого, так фонтаном била кровь и тот испускал дух.
      — Что же делать? Что делать? — причитал он, ползая на коленях.
      — Ничего! — прошептал старик. — Ступай, сынок. Волки доделают.
      — Нет! — закричал Петька.
      Он стащил с Антипы лыжи, пошарил в кармане, нашёл два гвоздя. Этого было мало. Тогда он вернулся к той проволоке, что приводила в движение самострел. Раздирая кожу на ладонях, отломал несколько кусков. Потом без сожаления сломал свои лыжи и обломки их укрепил на лыжах охотника. Получилась волокуша.
      — Антипа Андреич, помаленечку давай переползай! Дорогой мой, давай!
      Старик со стоном перевалился на эту волокушу.
      — Не дам помереть, не дам! — приговаривал Петька, впрягаясь в проволочную лямку.
      Старик был страшно тяжёлым, а снег глубоким. Петька, опираясь на лыжные палки, тянул и тянул вперёд. Он не помнил, сколько он шёл. Сердце у него колотилось где-то в ушах, голова раскалывалась от боли, а дышать было так трудно, словно он дышал огнём.
      — Ничего, ничего! — приговаривал он во время остановок, растирая старику побледневшие щёки.
      Старик был в полузабытьи, он иногда что-то говорил, просил оставить его. Потом стал называть Петьку разными именами.
      — Матвеюшка, — шептал он, — сильный ты у меня какой! Серёженька мой!
      Петьке хотелось кричать от этой путаницы: старик называл его именами своих погибших сыновей. Ему казалось, что идёт он очень давно. Что вообще всё давно кончилось. Что не было ни города, ни школы, а всегда был этот лес и проволока, готовая вот-вот распилить его пополам…
 
 
      Он не знал, сколько часов он шёл. Но когда лес вдруг кончился и Столбова ослепил свет тракторных фар, он уже не мог ничего вымолвить и очнулся только в бараке мелиораторов.
      — Ну, паря, — говорил, растирая его, милиционер. — Ты никак двужильный… В старике килограмм девяносто, а ты его шесть километров волок.
      В бараке были какие-то люди с ружьями. Доктор в халате. И радист кричал в микрофон: «Да! Да! Значит, сначала примете раненого, а потом вертолёт верните. Да, он нужен для облавы. Охотники собрались. Да, двадцать семь человек! Вооружены! От райцентра идёт вездеход! Из лесничества передали: егеря уже прочёсывают лес…»
      — Жив Антипа Андреич? — спросил Петька.
      — Теперь-то выживет! — ответил врач.

Глава заключительная
Береги честь смолоду

      А может, всё это приснилось? И не было ни леса, ни старого егеря, ни Кати.
      Петька стоит в классе у стола. А ребята говорят обидные слова.
      — Врун! — кричит Васька Мослов. — Систематически обманывает коллектив!
      Пионерский сбор с обсуждением вруна Столбова состоялся в первую неделю третьей четверти. Только отца не было на обсуждении и мама не смогла прийти: у неё «полетела» какая-то установка — и она задержалась на работе.
      А тут ещё на обсуждение пригласили учителя литературы Бориса Степановича, единственного учителя, который относился к Петьке серьёзно и даже один раз его хвалил за фантазию и находчивость. Но Петьке от того легче не было.
      Петька смотрел на негодующий класс, и ему казалось, что ребята говорят не о нём.
      — Ребята, — сказал Петька, — я теперь совсем другой. Тут так много всего за каникулы произошло! Я совсем переменился, честное слово.
      И он начал рассказывать про болото, про скит и про книги… Сначала его слушали завороженно. У второгодника Сапогова прямо глаза на лоб вылезали и рот открывался так, что казалось, он нижней челюстью парту зацепит. Но когда Петька стал рассказывать, как он тащил Антипу шесть километров, Борис Степанович — сам Борис Степанович! — покачал головой:
      — Нет, Столбов, ты неисправим!
      Все будто очнулись.
      — Староверский скит! Ха-ха-ха! — захохотал второгодник Сапогов. — Вот умора! Деревянное царство!
      И вслед за ним захохотал весь класс. Даже Панама смеялся! Даже Маша Уголькова! Даже Борис Степанович!
      Петька смотрел, как дёргаются от смеха ребята, как Сапогов, дубина Сапогов, валится с парты, и вся эта картина заволакивалась у него туманом. Класс стал стихать, потому что увидел: всем известный врун Столбов… плачет. Ребята растерялись. И никто не задерживал Петьку, никто не побежал за ним, когда он взял портфель и медленно вышел из класса.
      Он шёл длинным коридором, и ему хотелось назад в деревню, туда, где он был нужен. Где никто не смеялся над его рассказами.
      Он очнулся, когда за плечи его обнял Борис Степанович.
      — Петя, — сказал он. — Неужели ты говорил правду?
      На этот вопрос Петька мог только шмыгнуть носом.
      — Это поразительно! — взъерошил себе волосы учитель. — Ты первый раз говорил правду — и тебе не поверили.
      — Это нормально! — сказал Петька. — Береги платье снову, а честь смолоду… Фольклор.
      — Петя, ты извини меня.
      И Петька простил учителя, и всех ребят, и даже Ваську Мослова, потому что он был добрым человеком. А дома его ждала бандероль. Когда Петька разорвал упаковку, он увидел знакомую ему книгу в кожаном переплёте. «Неужели Антипа Андреич умер?» — было его первой мыслью, и сердце его оборвалось. Но тут же он увидел чёткую подпись на конверте: «Пророков» — и облегчённо вздохнул.
      «Дорогой Пётр Михайлович! — начиналось письмо. — Во первых строках письма кланяются тебе твои любящие бабушка, дедушка, Катя…» Дальше шло бесчисленное перечисление имён Катиных братишек, мелиораторов, лесоустроителей, егерей, милиционеров, бригадиров, трактористов. И Петьке показалось, что все они вошли в его комнату. И стоят, улыбаются, похлопывают его как равного по плечам, угощают семечками.
      «…Все желают тебе здоровья и успеха в учении, а также ждут на летние каникулы, поскольку осушение идёт вовсю и каждые руки на счету. Сообщаю также, что после заживления раны поселился я у Клавдия на отдыхе. Чему очень рад. Катерина Стамикова навещает нас каждое воскресенье, как только из интерната приезжает. Про свои дела она напишет тебе особо.
      Дорогой Пётр Михайлович! Я тогда был не прав. Но пойми, не хочется кровное и нужное отдавать людям дурным. Мы ведь за это умирали, и не в одном поколении…» Дальше было совсем непонятно. Видно, Антипа очень волновался, когда писал. «…А также посылаю тебе карту Раскольникова болота со всеми промерами, трясинами и путём в скит. Карту и книгу покажи людям сведущим и привози летом учёных».
      «Так вот почему дорогу-то найти не могли!» — понял Петька. Тропа была замысловата, изломанна, она шла сначала у самого леса, вдоль края болота, и всякий, кто пытался пересечь его по прямой, попадал в трясину…
      Столбов долго рассматривал карту, следил за извивами тропы.
      Но странно: не было в его душе радости, что путь открылся теперь для всех. А была тревога и даже тоска.
      «Вот и Антипа Андреич понял, что нужно всё людям отдать… Нельзя таить: пропадёт!» — уговаривал себя Петька.
      Но беспокойство не оставляло его.
      Нет! Ни сбор, ни насмешки одноклассников, ни даже собственные слёзы были причиной его тревоги, а странное предчувствие беды. Точно он, Петька Столбов, сорвал печати с дверей сокровищницы, распахнул двери настежь, да так и бросил, без присмотра, без защиты…
      Больше всего ему сейчас хотелось туда, в деревню, к старикам, к Кате… Чтобы защитить, заступиться за них… От кого? Этого он не знал. Но предчувствовал, что защита потребуется.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5