Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Деревянное царство (с рисунками И. Латинского)

ModernLib.Net / Алмазов Борис Александрович / Деревянное царство (с рисунками И. Латинского) - Чтение (стр. 2)
Автор: Алмазов Борис Александрович
Жанр:

 

 


      Петька с грохотом повалился с полки и, роняя лыжи, которые всё время норовили стать поперёк прохода, побежал к выходу, метнул в вагонную дверь рюкзак и сам, как десантник, ринулся за ним. Его ослепил радостный блеск снега, синего неба, солнца. Он даже ошалел немного…
      «Где же я найду эту Клаву, которая должна меня встречать?» Петька огляделся. У станции он увидел сани и лошадь. В санях стоял дед и наяривал на гармошке. Столбов подошёл к нему.
      Тепловоз зафырчал. Поезд уехал, и в наступившей тишине особенно весело заливалась гармошка. Невольно шагалось в такт плясовой. Старик с гармошкой был похож на деда-мороза из мультика. Шуба до пят, из-под воротника задорным клином торчит бородёнка. А тут ещё принялся он выкрикивать частушки, да такие разудалые, что лошадь только вздрагивала и трясла перевитой лентами гривой.
      — Я извиняюся! — закричал старик. — Не вы ли, я извиняюся, Столбов Пётра?
      — Я! А вас за мною Клава прислала?
      — Клаве меня прислать никак невозможно, — ответил старик, — потому как я Клава и есть! Клавдий меня называют — в честь римского императора!
      Из-за угла вывернулась девчонка в пуховом платке крест-накрест и в оранжевом полушубке.
      — Катюша! Вот он! Она, вишь ты, стесняется, что я на гармошке исполняю, — пояснил дед, укладывая Петькины вещи. — «Вы, — говорит, — дедуня, меня на всю станцию позорите». А я так понимаю: гостя с музыкой надо встречать. А? Ну, поручкайтесь! Чего вы так стоите?
      — Здрасти. Пётр!
      — Здравствуйте и вы! Катерина, — нараспев сказала девчонка, покраснела и стала совсем похожа на апельсин.
      — Катерина Николаевна Стамикова, приставлена ко мне по тимуровской линии, — объяснил дед. — Как пенсионеру и инвалиду войны воспомоществование оказывать. Вот. А сюда её старуха моя отрядила, чтобы я в буфете себе лишнее не позволил. Для досмотру за мной. Потому как ежели напьёшься, можно замёрзнуть в дороге: ехать-то двадцать пять вёрст!
      Дед тараторил, мотался вокруг лошади, оправлял сбрую. У Петьки от него в глазах рябило.
      — Что ж! — сказал дед. — Похож на отца! Похож и похож! Хорошай ты мой!
      Он вдруг всхлипнул и прижал Петьку к себе.
      — Вспомнили старика. Робёнка свово прислали… А сами-то что? Ай при деле? Ну-ну-ну… А то вон идут с ружжами! А с ружжами я возить не любитель! Счас проситься станут… Погоняй!
      Петька оглянулся. К ним, действительно, торопились вчерашние его попутчики. Петька узнал и очкастого, и хрипатого.
      — Эй, маэстро! — закричали они. — Погоди!
      — Кричат? — подмигнул дед Петьке. — А я не слышу. Я на инструменте исполняю! — И он развернул гармошку во всю ширину расписных розовых мехов.
 
 
      Гармошка рявкнула, зазвенела бубенцами лошадёнка, дёрнула. И поплыли мимо кирпичные сараи станции, избы, закрытые ларьки на привокзальной площади. И потом пошёл лес — румяные сосны, тёмные с фиолетовым отливом ели, голубые и розовые сугробы. Лошадёнка весело бумкала копытами по накатанной дороге, девчонка покрикивала на неё, скрипели сани.
      — А вот, скажем, в автобусе на гармошке играть не дозволяется. Да и не сыграешь: мотор гудит. И на катере не сыграешь: опять же мотор заглушает. А вот на вёсельной лодке можно! Но для лодки нужнее гитара, потому в лодке плавность, там тихая музыка нужна, чтобы природу не пугать, — рассуждал дед. — Ах! — закричал он вдруг так, что Катя оглянулась. — Голова я садовая! Робёнок совсем окоченел, а я на гармошке исполняю! Я же тулуп тебе припас. Натягивай! А то ты в синтетике етой вовсе окочуришься.
      — Да я ничего! — попытался возражать Петька, но зубы у него предательски выбивали дробь.
      Дед вытянул откуда-то снизу тулуп, и Петька оказался в тёплом овчинном облаке. Он поёрзал, устраиваясь поудобнее, и вдруг под ногами увидел ящик. Не таким человеком был Петька, чтобы не сунуть в ящик руку. Раз — и в руке у него оказалась деревянная пёстрая птичка — свистулька! Два — и он вытащил деревянный грибок с алой шляпкой.
      — А… — махнул рукой дед, объясняя назначение этих вещей, — это так, распродать не успел. От скуки на продажу делаю… Статья дохода… — Он вздохнул горестно. — Вот нонеча бирюльками этими пробавляюсь. А ведь я — плотник! Дворец могу срубить… Бывало, втроём избу за два месяца рубили. Пятистенок!
      «Странный какой дед! — подумал Петька. — Совсем как мальчишка. Того гляди, начнёт из рогатки стрелять…»
      Дед этот совсем не походил на тех, которых Петька видел в кино и про которых читал в книжках. Те были спокойные, рассудительные, мудрые. А это какой-то дёрганый, маленький, шебутной. Ненастоящий дед. Петька ещё раз внимательно посмотрел на деда. Не верилось, что он всю войну прятал детей, рискуя жизнью. Нет, не так, по мнению Петьки, должны были выглядеть герои. Вот он сидит, шапка набекрень — одно ухо опущено, другое вверх торчит, как у собаки. Лицо коричневое, всё в морщинах, а зубы все ровные и белые, как у молодого. Да ещё гармошка эта дурацкая… Скоморох!
 
 
      Катя делала вид, что всецело занята лошадью и дорогой. А сама нет-нет да и посматривала через плечо на приезжего мальчишку. «Вот какой! — думала она. — Городской! Книжек целую пачку везёт и молчит всё время — умный, значит. И лыжи везёт — спортсмен, значит. Умный и спортсмен! Чего же ещё желать!» И Кате захотелось сделать что-нибудь такое, чтобы мальчишка обратил на неё внимание, но ничего подходящего она придумать не могла и только досадливо прикрикивала на лошадь.
      — Никак землемер бегит! — сказал дед, настораживаясь. — А ну, Катерина, придержи! Землемер и есть!
      — Здравствуйте! — Из-за деревьев показался высокий худой человек. На плече у него была тренога с каким-то прибором. — Как хорошо, что я вас встретил, а то уж думал — совсем пропаду. Ноги промочил. Тут это болото чёртово. О господи… — застонал он, заваливаясь в телегу и стаскивая валенки. — Всё напрочь мокрое!
      — А мы сейчас, сейчас… — хлопотал дед, стягивая с плеч тулуп. — Во, ноги-то в овчину заверни. Что ж ты по болотине-то ходишь?
      — Трассу, трассу кладу, — сказал землемер. — Будем здесь канаву копать для осушения.
      — А ну-ко! Вот у меня водочка есть! Давай и внутренне и наружно! — Дед вытащил из кармана телогрейки бутылку. — Давай ноги-то разотру… Так, говоришь, осушать будете? Хорошо! Взялися! — приговаривал дед, растирая землемеру посиневшие ноги. — А то всякие пустыни да тундры осваивают, а своя коренная русская земля гибнет без присмотру. Ведь, милай, это вот, — он обвёл рукой вокруг, — это земли-то хорошие, раньше-то ведь мы их пахали. Я ещё пахал, а потом всё заболотилось… в Раскольниковом болоте ключи бьют и всё заболачивают.
      — Да уж это болото! — вздохнул землемер. — Смешно сказать: до сих пор — белое пятно на карте! Почти сто квадратных километров, а что в этом болоте — неизвестно, непроходимое болото. Топи кругом.
      — Это надо с егерем Антипой Пророковым сходить: он всё знает.
      Петька насторожился. Второй раз он слышал это имя — Антипа Пророков.
      — Да что ваш Пророков! Аэрофотосъёмка показывает, что в этом болоте даже острова есть и на них лес густой, да что толку: не пройти! Да и осушать это болото полностью мы не можем. Водный баланс может нарушиться. Может быть, когда-нибудь и превратят это болото опять в озеро. Но у нас техники такой нет! Не изобрели ещё.
      «Вот тебе и раз! — подумал Петька. — Что-то не верится! В космос летаем, а болота осушить не можем».
      — Да тут и без этого болота земли навалом. Одну канаву проложили за Плотниковым лесом и то…
      — Где? — спросил дед шёпотом.
      — Да за Плотниковым лесом спустили воду в овраг, теперь раскорчёвываем, а весной пахать будем.
      — Милай! — сказал старик. — Дорогой ты мой! Это ж моё поле! Это ж я с отцом эту пашню раскорчёвывал. Эта земля-то мной у болота отвоёвана. Я её пахал, а потом война, дак не до пашни было. А с войны пришёл израненный весь, лошади нет. Попробовал раскорчевать — куда! Не по силам! Заросло всё, заболотилось… Я и отступился.
      Старика было не узнать. Он скинул шапку и, стоя в санях на коленях, блаженно улыбался.
      «Ненормальный дед! — решил Петька. — Чокнутый! Чего радуется? Да кому она нужна, земля эта? Подумаешь, осушили десяток гектаров. Вон Голландия наполовину у моря отвоёвана, и ничего особенного. «Земля», «земля», — мысленно передразнил он деда Клавдия. — Радуется, словно остров сокровищ нашёл».

Глава седьмая
Деревянного рукомесла мастеры

      Дед не угомонился, он и дома всё рассказывал, что поле его осушили. Да всё себя ладонями хлопал, да всё охал и радовался. Хорошо бы один день, а то и второй, и третий… Собирался пойти поглядеть, как там работают. Всё в окно смотрел да головой сокрушённо мотал, потому что за окном мела такая метель, какую только в кино показывают: света белого не видно. Ни о каких лыжах, ни о каких лесных прогулках и речи быть не могло!
      Плохо было Петьке. Не привык он к деревенской жизни. Спать ложились вечером рано. Часов в девять. Закрывали ставни, гасили свет, и всё погружалось в такую тьму, словно избу опустили в бассейн с тушью. Петька, дома не ложившийся раньше двенадцати, страдал и ворочался в темноте. В голову ему лезла всякая чепуха. Страшные ночные звуки наполняли избу. То мышь заскребётся. То вдруг покажется, что ходики стали так тикать, что дом сейчас раскатится по брёвнышку. То дед заворочается на печке, двинет локтем в стену. То в диване, на котором спал Петька, запоют пружины… Невозможно уснуть.
      Зато утром Петька мучительно просыпался в пять часов. Собственно, специально его никто не поднимал, валяйся хоть до обеда. Но в пять утра котёнок по имени Лазер, потому что лазал где не надо, забирался в кухонный стол и начинал громыхать посудой. И если стол бывал заперт, принимался скрести дверь и мяукать. Вслед за ним начинал лаять на дворе дурашливый, хитрый и весёлый пёс Лайнер. «Дворянин! Лайнер!» — называл его дед за беспородность и неудержимую страсть лаять просто так — для развития голосовых связок. За Лайнером вступал в хор петух Коля, он кукарекал подряд не менее двенадцати раз.
      — Ну, — говорила шёпотом бабушка Настя, — Коля проснулся — день белый начался. Надоть вставать — за труды приниматься. — Она сильно возражала против тех диковинных имён, что дал дед коту и собаке, и звала петуха ласково — Коля, хотя дед собирался назвать его Оратор, потому что петух всё время что-то втолковывал курам.
      Бабка вставала, убирала постель с сундука, на котором спала. Начинала греметь вёдрами, плескать водой — собиралась доить корову. На некоторое время становилось тихо. Проснувшийся Петька задрёмывал опять. Но не надолго: просыпался дед. Он резко садился на печи и стукал головой в потолок.
      — Ах, чтоб ты прокисла! — крякал он, потирая шишку на лбу. Шишке этой было уже много лет, потому что дед колотился в потолок ежедневно. Постанывая и напевая, он слезал с печи и начинал внушать котёнку, что нужно не попрошайничать, а работать — мышей ловить, тогда не надо будет по шкафам лазать. После того как дед полностью тратил на котёнка запас нотаций, он напоследок называл его империалистом и экспроприатором.
      — Воды небось не хочешь, Муссолиня несчастная?
      Но котёнок начинал пить.
      — Господи! — удивлялся дед. — Совсем голодная животная! Настя! Где молоко-то?
      Потом дед, подвывая, мылся в сенях ледяной водой. Помывшись, он шёл в боковушку, где у него стоял токарный станок, и начинал работать.
      «Не слышны в саду даже шорохи!» — начинало пиликать радио. — Московское время — шесть часов. С добрым утром, товарищи!»
      Петька готов был зарыдать от такого доброго утра. И всё-таки он засыпал. И просыпался — теперь уже окончательно — оттого, что бабка ласково говорила:
      — Петяша! Ну-ко блинка горяченького.
      — Куда ты ему, неумытому! — говорил дед, сидевший у самовара за чаем.
      — Так ведь пока горячий — вкусный!
      — Пущай встаёт, за стол садится.
      — Да пусть ещё понежится! — говорила бабка, гладя Петьку по голове лёгкой костистой рукой. — Пускай полежит — какие его годы. Ещё наломается…
      — Я в его годы в Питер дрова пилить ходил. Мне уж ползаработка платили. Да что в Питер! Пётра! Сколь тебе годов?
      — Тринадцать.
      — О! — хмыкал дед. — Да я в эту пору за мужика остался. И пахал, и сеял: отца-то на германскую войну забрали. А ты говоришь — какие его года! Самые мущинские года и есть! Не в годах дело. Вставай, Пётра! Кто рано встаёт — тому бог даёт!
      Петька вставал. Шёл в холодные сени, двумя пальцами промывал глаза, мочил мыло и усиленно тёр полотенцем сухое лицо.
      — Красавец ты мой! Весь в отца! — говорила восторженно бабка, садясь напротив него и следя, как мальчишка нехотя заталкивает в себя разваристую пшённую кашу.
      — Мятёт? — спрашивал дед сам себя после завтрака. — Мятёт! — сокрушённо вздыхал он. — Никак на поле не сходить. Айда, Пётра, матрёшек точить! А то от безделья руки отсохнут.
      Берёт Петька книжку, идёт с дедом. Но читать ему не приходится, потому что дед работает и всё время разговаривает, да и потом, интересно смотреть, как он работает. В сарайчике за стенкой стоит старый трофейный мотоцикл, от заднего колеса ремень перекинут через вал токарного станка. Мотоцикл работает — патрон у токарного станка крутится.
      — Хороший станок! — говорит дед. — Ты не гляди, что он мичуринский, сборный. Он не хуже, как на Путиловском заводе, крутится.
      Дед вставляет в патрон круглое полешко, включает станок и берёт в руки резец. Сначала из-под резца летят щепки, а потом стружки и наконец — тоненькая кудрявая ленточка. Смотрит Петька, а вместо полешка крутится уже половинка матрёшки, или шляпка от грибка, или чашка без ручки, миска деревянная.
      — Земля у нас хорошая, но мало её: всё в болоте. Иной раз цельное лето вода с полей не сходит. Вот все мужики и знали какое-либо рукомесло. Вон в Глинянке — двадцать пять вёрст отсюда — гончары. В Никольском — печники, в Петербург ездили печки класть! В Сухановке кирпичи делали, изразцы. А вот в Староверовке — плотники! Деревянного рукомесла мастеры. Они в Париже павильон ставили, так весь Париж на выставку смотреть приходил и на то, как они работают, дивился. Четырёхэтажный дом десять человек за три дня подняли. Ну, конечно, матерьял готовый был…
      Летит стружка, тарахтит за стеною мотор, и смотрит Петька, как из корявого полена словно вылупляется заготовка для весёлой матрёшки. Между делом научился уже Петька отличать жёлтую сосновую дощечку от сахарно-белой еловой. А для ложек дед припасал и мочил в корыте осиновые чурки — баклуши. Для особо тонких поделок хранились липовые и вишнёвые чурбаны.
      — Каждое дерево свою нацию имеет, — говаривал дед. — Вот как, к примеру, сосна и ель: и то и это — хвойные, а жизнь у них разная. Вроде бы и похожи, а всё своё. Так и люди. Скажем, поляки и русские: и те и другие — славяне, а всё ж различие есть. Братья, а всё ж другие. Да, — говорил дед, задумавшись и отложив резец, — вот на войне каких я только народов не повидал… Не в этом дело!.. — вздыхал дед и снова брался за резец.
      — А в чём?
      — Ай?
      — А в чём дело?
      — А в том, какой ты сам. Коли сам хороший, так и память о тебе хорошая, и жить тебе легко.
      Дед останавливает станок. Наверное, стоять устал. Но руки его — большие, в старых шрамах, разляпанные в пальцах и удивительно ловкие — покоя не знают. Вот он взял баклушу. Закрепил в специальный станочек и точными движениями вырезает ложку.
      — Вот, к примеру, жили рядом с нами эти самые староверы. Ни мы к ним, ни они к нам. Бывало, и не разговаривают, ежели на ярмонке встретимся. Между собой дружные, здоровые все. Одно слово — богатыри! Не пьют, не курят и с мужиками не здоровкаются. И так спокон веку.
      Смотрит Петька, как в мосластых дедовских руках рождается хрупкая тонкая ложечка. Вот уж и черенок появился, и рыбка на черенке. Чудеса да и только!
      — А в четырнадцатом году отца у меня убили на войне. Нас у матери шестеро, я старший! Годов мне тринадцать — пошёл работу искать. Прихожу в Староверовку. «Нет ли какой работы?» — «Ты, — говорят, — чей?» — «Сирота, — говорю, — прошлым месяцем на отца бумага пришла. Нужно сестёр кормить». Помолчали. Бороды свои потискали (они, вишь ты, бород никогда не брили, леригия им не позволяла) да и говорят: «Работы нет, а дело дадим» — и взяли меня в артель. И прошёл я такую науку, что до сих пор…
 
 
      Дед загорячился, схватил свой особый, отточенный до маслянистого блеска на лезвии топор.
      — Станови спичку!
      — Чего?
      — Давай ставь спичку! Втыкай в колоду!
      Петька торопливо воткнул в мягкое изрубленное дерево спичку.
      — Мотри!
      Дед взял топор обеими руками и вдруг, крякнув, обрушил его вниз. Лезвие раскололо спичку на две ровные половинки.
      — Видал? — горячился дед, отирая мгновенно вспотевший лоб. — А ведь я плотницкий-то топор последний раз в руки брал двадцать годов назад: мост чинили. А ведь я уж старик, мне семьдесят пять. А вишь ты, помню староверовску науку. Вот какие мастера были.
      — Дедушка, а чего их так странно называли — староверы?
      — А? Да это из-за леригии ихней. И в бога они по-своему веровали. Двумя пальцами крестились. Церквей не признавали… Говорят, их при Петре Первом в остроги сажали да в Сибирь ссылали. Вот они сюда, в наши болота, прятаться и пришли. А у нас тут места глухие. Целый город спрятать можно. Их никакая власть сыскать не могла. Сказывали, — заговорил дед шёпотом, — они бунтовщиков за границу через болото переводили. Там ведь, за болотом, другое государство считалось. Эх! — вздохнул дед и горестно почесал в затылке резцом. — Через это государство, через этих капиталистов сколько они, бедные, муки приняли! А как революция случилась, они к ней всей душой. Я ведь с ними вместе в гражданскую-то воевал. Не казал я тебе будёновку? В сундуке храню. Шесть годов в ней за Советскую власть кровь проливал. И староверы с нами совместно кайзеровские войска отбивали, интервентов, значит… А как Советская Республика организовалась, границу новую провели, хлоп, а они обратно под буржуями, за границей, значит! Обратно вне закона. Теперь-то их мало что раскольниками — и вовсе большевиками заругали.
      И никому никакой дороги ни к образованию, ни к благополучию! Во как!
      Только в сороковом году Красная Армия их освободила. Они наладились было сразу школу строить — хлоп война! И всё прахом. Эх! — вздохнул дед горестно. — Жалко мне их, спасу нет… Такая судьба у них злосчастная…
      Так за разговорами и пролетел день. Не успел оглянуться Петька, как настало воскресенье и приехала Катя, которая училась в школе-интернате в райцентре.

Глава восьмая
Разве вы этого не умеете?

      Петька увидел, как мелькнул на улице Катин оранжевый полушубок.
      — Вона! — подмигнул дед. — Раз — и нет её! Молынья, а не девка! Это понеслася отцу в поле помогать.
      — Так ведь зима?
      — Ноне и зима, Пётра, крестьянская пора, — многозначительно дёрнул подбородком дед. — Пойдёшь, что ли, на моё поле?
      — Пойду! Чего дома-то сидеть… — Разбирало Петьку любопытство: что ж можно зимой на поле делать? Сугробы, что ли, пахать? Хотелось ему и Катю повидать.
      Конечно, ничего интересного с ней быть не может, что с девчонкой делать? Был бы мальчишка! Можно бы на лыжах или рыбу ловить из-подо льда… А девчонки — бантики, юбочки… Разве могут они понять, что за человек Столбов! Читает, как машина. На лыжах почти что по первому разряду бегает. Как взрослый! А если ему мама разрешит штаны расклёшить и волосы отпустить, он вообще даже очень симпатичным может быть.
      — Ну чего ты в одну точку уставился? — окликнул его дед. — Сейчас мечтать не время. Вон, всю кашу заморозил! Давай быстро ешь — и покатились!
      Дед достал широкие охотничьи лыжи. Ловко прицепил их к валенкам. А Петька наконец-то получил возможность похвастать своими новыми трёхслойными лыжами, которые он два года выклянчивал у отца.
      — Эх и лыжики у тебя! Струна! — похвалил дед. — Ты шибко-то не беги. Я ведь не пионер тебе.
      Они бежали по обочине. Солнце мелькало за деревьями, словно неслось где-то за лесом по своей особой лыжне.
      Издалека услышали они рёв мощных тракторов. А когда выскочили на опушку, Петьке показалось, что они попали на поле битвы. Широкое пространство было разворочено. Будто белый снег вывернули наизнанку и там оказалась чёрная подкладка. Четыре бульдозера, как танки, шли гусеница к гусенице и катили перед собой вал камней, земли, коряг…
      За стёклами кабин промелькнули напряжённые лица бульдозеристов. Ближний скалил зубы и так ворочал рычаги, что казалось, этот грунт он ворочает руками.
      — Вона!.. — сказал дед. — Сила-то какая…
      Петька оглянулся и увидел, что дед Клава стоит, сняв шапку, и восторженно смотрит на урчащие машины.
      Трактора остановились.
      — Дедуня! — высунулся из кабины тракторист. — Спички есть?
      — Спички? Есть! Есть! — засуетился дед. Он торопливо отстегнул лыжи, проваливаясь в грязный снег, полез к машине.
      Петька тоже подошёл. Тракторист жадно закуривал, и Петька увидел, как у него трясутся руки.
      — Тяжко? — сочувственно спросил его старик.
      — Тяжёлый грунт. Тяжёлый.
      — Больно пашете глубоко, плодородный-то слой сносите… — робко сказал дед.
      — Мы, дедуня, не пашем, мы планируем. Сейчас лишнее снимаем. Канавы прокопаем, трубки дренажные проложим; что твой водопровод будет. Потом всё закроем и землю сверху насыплем, ту, что сняли, произвесткуем, удобрим…
      — И сколько же взять с гектара хотите?..
      — Центнеров по двадцати! — с гордостью ответил тракторист.
      — Эх ты! — ахнул дед. — Да неуж правда? Милай, это ж моё поле. Я его пахал. Так в первый год и то не боле шести взял…
      Они ещё долго говорили, чего да сколько… Какие удобрения класть да как пойдёт лишняя вода в каналы… Петька не слушал. Он увидел трактор и не поверил своим глазам. В кабине сидела Катя. Петька решил было, что она катается вместе с отцом, но чем ближе подъезжала мощная машина, тем больше он убеждался, что девочка в кабине одна. Она ловко ворочает тяжёлые рычаги, и машина послушно переваливается в рытвинах и тянет за собой огромный железный лист — платформу.
      — Ну-ко! — сказал тракторист, затаптывая окурок. Он вскочил в кабину и начал закатывать на Катин прицеп валуны и пни.
      — Здрасти! — сказала девочка.
      — Привет! Ну, ты даёшь! Сама трактором управляешь! — не выдержал Петька.
      — А чего особого! — ответила девочка без всякого зазнайства. — У нас все ребята трактор водить могут и машину. Чего особого?
      — И умеешь?
      — Дак чего особого? Хотите, вас научу!
      Петька растерялся и только выдохнул:
      — Хочу!
      Кабина оказалась неожиданно просторной внутри, но всё-таки Петька ухитрился двинуть коленкой о какую-то железку.
      — Вот чтоб тебя!
      — Сюда садитеся… Права рука на эту тягу, эту руку сюда. Как там, нагрузили? Ну, поехали.
      Петька с замирающим сердцем тронул рычаг.
      — Сильней! Сильней!
      Петька поднажал и почувствовал, как машина дрогнула и пошла. Поплыли мимо готовые к бою бульдозеры, горы земли… Трактор качался, как лодка, ревел мощный мотор…
      Катя сбросила рукавицы и положила свои руки поверх Петькиных.
      — Правой добавь! Левой! — приговаривала она, чуть нажимая своими крепкими ладошками на Петькины кулаки. И он старательно выполнял все её команды! От усердия он даже взмок.
      — Ну-ко пустите на минуточку! Тут колея плохая.
      Петька покорно уступил место. Девочка уверенно взялась за рычаги управления. Поменяла скорость. Мотор завыл, затарахтел. Катя закусила губу.
      Петька увидел, как дымилась на морозе взрытая гусеницами грязь.
      — Тут место трудное, — пояснила Катя, когда они проехали лужу. — Вода! Остановишься — засосёт.
      — И трактор потонет? — спросил Столбов, оглядываясь в заднее окошко.
      — Да нет, — ответила маленькая трактористка, — потонуть-то не дадут. Наших-то тут четверо! А если один будешь работать, так и с кабиной затянет. Сам не вылезешь…
      — Вот это дела, — с уважением сказал Петька.
      — Потому зимой и работают, что летом тут вообще проходу нет. Зимой мороз схватывает, ещё как-то машины держит… Вот мы сейчас всю мелиорацию проведём. Весна придёт, а у нас всё готовое… — И Катя весело засмеялась. — Обманули болото. А это ваши лыжи?
      — Мои!
      — Какие красивые!
      «Импортные», — хотел похвастать Петька, но покосился за окошко, где его лыжи, воткнутые в снег, торчали как две тонких алых свечи, и почему-то не похвастал.
      — А, ничего особенного!
      Навстречу трактору шёл высокий крепкий мужик. Катя выключила мотор.
      — Ну что, пообедал? Щи понравились?
      — Сама, что ли, варила? — улыбнулся тот.
      — Ага. Мама на ферму пошла!
      — Ты у меня, дочка, молодец, — сказал тракторист, снимая Катю с гусеницы. — Щи, как в ресторане. А главное, горячие. Тут без горячего хоть ложись да помирай! — пояснил он Петьке. — Считай, в ледяной воде работаем.
      Домой возвращались вместе.
      — Оно, конечно, техника… — приговаривал дед. — А всё одно трудов земля наша требует, трудов и трудов… Как прежде крестьянин тут ломался, так и сейчас без труда никак невозможно.
      — Вы, дедушка, сравнили, — солидно сказала Катя. — Разве раньше такое поле в соответствие с требованиями можно было привести? У нас тут планируется сорок тонн удобрений на гектар! — объяснила она Петьке.
      А Петька Столбов не знал, много это или мало. Но он промолчал. Он почувствовал уважение к этой курносой деревенской девчонке, которого он никогда не испытывал по отношению к существам с косичками. Он изредка поглядывал на девочку, и она, в платке, запушённом инеем, с румянцем во всю щёку, казалась ему очень красивой. И всё-таки не мог он примириться в душе, что девчонка! Девчонка умеет что-то такое, чему он, мальчишка, да ещё сам Столбов (а себя Петька очень уважал), должен учиться.
      И когда они вернулись домой и дед Клава стал рассказывать бабушке Насте, какая Катерина «молодца», Петька не выдержал и сказал:
      — Подумаешь! — При этом он сделал такое лицо, что дед даже глаза вытаращил.
      — Подумаешь, да не скажешь… — сказал дед сокрушённо. — Нешто мы с тобой, Пётра, так можем трактор ворочать?
      — А что особенного! — Петьку понесло, и он стал рассказывать, что трактор — это ерунда, а вот он умеет водить моторный катер на подводных крыльях, картинг… и гоночный автомобиль, где вообще стоят электронные приборы.
      Бабушка всплёскивала руками и ахала, а дед вдруг насупился, и Петька время от времени ловил на себе его острый взгляд.
      — Деревня — это что! — кричал в приливе вдохновения Столбов. — Каменный век. Современный человек ещё и не такой сложностью овладеть может. Раньше что? Весь объём необходимой информации человек усваивал к десяти годам, а теперь — к тридцати еле-еле! О чём это говорит? Жизнь стала сложнее! Теперь каждый школьник может сделать то, что раньше могли только умудрённые опытом старики.
      — Верно… верно… — соглашалась бабушка, умилённо глядя на Петьку, а дед сопел, кашлял, ёрзая на лавке, и гонял ямку в блюдечке с чаем.
      — Стало быть, всё умеешь, всё знаешь… — проговорил он наконец, и опять в его глазах мелькнуло что-то хитрое и озорное.
      — Вы только не обижайтесь, — заявил Петька, — но это действительно так.
      — Ну-ну! — Дед налил себе восьмой стакан чаю. — Ну-ну… Кода так!
      И Петька вдруг с ужасом подумал: а что, если дед догадался, что Столбов всё врёт? И ему стало неловко… Хотя прежде он никогда своего вранья не стыдился.

Глава девятая
«Подой быка!»

      На следующее утро Петьку никто не будил. Проснулся он, только когда есть захотел. Глянул на часы:
      — Мамочка родная, одиннадцать!
      Ни деда, ни бабки в доме не было. Лазер тихонечко гонял по полу бумажку.
      — Где старики? — спросил Петька Лазера, но тот, конечно, не ответил. Надо сначала поесть, а потом стариков искать. Но поесть оказалось не так просто. Щи, наваристые, с мясом, и рассыпчатая гречневая каша с тушёнкой стояли в сенях на холоде и были кое-где прихвачены морозом. «Так, — решил Петька, — будем разогревать!»
      Он наколол щепок и даже не порезался. Натолкал в печку дров. Достал спички и начал поджигать лучину. Но спички почему-то гасли, а лучина, подымив, чернела и жалобно скрючивалась. «Надо бумаги подложить!» Но бумаги в доме у деда не было. И тогда Столбов, вздыхая, взял самый тоненький свой детектив и вырвал титульный лист. Бумага вспыхнула, принялась и лучина, загорелись стружки, которые притащил Петька из мастерской. Но дым почему-то полез из печки в комнату, и Петька, сунувшись раздувать огонь, чуть не задохнулся. Дым клубами поднимался к потолку. Даже Лазер и тот начал чихать.
      «Нет! Пойду молока поищу!» — решил Петька и выскочил в сени. Постоял в холодке. Отдышался. Начал смотреть в кринки и вёдра, что стояли на лавке вдоль бревенчатой стены. Молоко он нашёл. Но молоко смёрзлось белым пористым колесом.
      «А что, — решил вдруг Петька, — пойду корову подою! Чего тут сложного — дёргай за соски да и всё». Он взял ведро и пошёл через поветь в сарай.
      Сбежал вниз по лесенке. Острые непривычные запахи ударили ему в нос.
      — Фу! — сказал Петька.
      «Фу-фу!» — отозвалось из-за загородки, и там заворочался кто-то большой. У Петьки замерла душа.
      Столбов медленно и тихо подкрался к стене и заглянул в щёлочку. Что-то громоздкое, похожее на кита лежало на полу.
      — Нет! — стараясь успокоить себя, громко сказал Петька. — Это не корова. Маруся! Маруся! — позвал он.
      В другом конце подклетка раздался шумный вздох.
      — Марусенька! — обрадовался Петька и чуть не упал, запнувшись о ведро. — Ну-ка, дай мне молочка.
      Он толкнул дверь и вошёл в закуток.
      — Странная какая корова! Рогов нет. — Из темноты на него смотрел печальный глаз. — Хорошая! Хорошая! Не укусишь?
      Животное переступило.
      — Тьфу ты, пропасть! Это же лошадь! — чуть не закричал Петька. — Понапихали, понимаешь, всякой скотины. А где Маруся?

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5