Современная электронная библиотека ModernLib.Net

На службе у олигарха

ModernLib.Net / Современная проза / Афанасьев Анатолий Владимирович / На службе у олигарха - Чтение (стр. 7)
Автор: Афанасьев Анатолий Владимирович
Жанр: Современная проза

 

 


От воспоминаний на и без того красные щёки бабы Груни наплывал свекольный румянец, в очах загорались зелёные звёзды. Полные груди тяжко вздымались. Если правильно понять, она была очень красивая женщина, слиянная с природой.

Иногда заходила речь о моих делах, я с ней советовался.

– Ну что ты, Грунечка, – говорил я, изрядно глотнув медовухи, – так смотришь, будто я уже умер? Полагаешь, напрасно ввязался в это дело?

– Конечно, миленький, конечно. Чахотку вылечить легче, чем спастись от нашего доброго хозяина. Он опаснее, чем десять Русланчиков, вместе взятых.

– Ты же работаешь на него, ничего, не боишься.

– Мне нечего бояться, миленький, я для него не человек, навроде мошки. Леонид Фомич мою стряпню любит, а самоё меня, коли встретит на улице, в глаза не признает. Ты – другое дело. Писатель, можешь навредить. Горе ты моё луковое.

Помнится, я разозлился.

– Что вы все как сговорились? Каркаете, каркаете. Не такое уж он чудовище. Дочку любит, жену любит. Ничто человеческое ему не чуждо.

Баба Груня совсем пригорюнилась.

– Мне не веришь, погляди, как охрана к тебе относится.

Тут она в точку попала. Охраны в поместье было, по моим прикидкам, человек двадцать, в основном осетины и латыши, командовал ими маленький темноглазый крепыш Гата Ксенофонтов, бывший полковник спецназа. И все они, включая Гату, старательно избегали контакта со мной, неохотно вступали в разговоры, подчёркнуто уважительно здоровались, но старались поскорее отделаться, словно я нёс в себе какую-то заразу. Я не придавал этому значения, думал, их поведение объясняется специальными инструкциями, но, возможно, ошибался.

– Как же быть? – спросил я у бабы Груни.

С улыбкой сострадания она поставила передо мной новую порцию пирогов, только-только из печки.

– Деревенская баба что может посоветовать? Кушай побольше, авось пронесёт. С книжкой не торопись. Пока книжку пишешь, не тронет. Аванс дал?

– Небольшой.

– Это не важно. Хозяин денежки считать умеет. На ветер копейки не бросит. Пока не отработаешь, беречь будет.

– А потом?

– Миленький, всё в руце Божией. Молиться надобно почаще. Ты хоть крещёный?

После таких разговоров пироги в рот не лезли, но медовуха шла хорошо… Ах, Лиза, душа моя, что же нам делать с тобой?

* * *

… Кто не знает Арину Буркину? Её знают все. Красавица, умница, всем режет правду-матку в лицо, самым высокопоставленным персонам. Ничего не боится. Никого не боится. В вечерних новостях запросто общается со всем миром. Всегда возбуждённая, порывистая, страстная, настроенная на мозговую атаку, на скандал, на духовное парение – в зависимости от темы. Шоу «Под столом» побило все рекорды, рейтинг перешагнул все мыслимые пределы. После блистательной программы «За стеклом» это второе точное попадание прямо в сердце обывателя. Самое поразительное – в новом шоу не было стриптиза или актов дефекации перед камерой, столь притягательных для вписавшегося в рынок руссиянина. Коллеги с других каналов с завистью взирали на триумф Арины Буркиной, но никто не мог внятно объяснить причины столь ошеломительного успеха. Арина не раздавала призы, не оголялась, не выпытывала с пристрастием у очередного гостя, как он поступит со своей женой, если случайно застукает её с Рексом. Более того, в передаче редко появлялись знаменитости, властители дум. Возможно, тут и крылась отгадка. Просто наступило время, когда очумелого зрителя, измученного бесконечной рекламой прокладок и пива, идиотскими спорами политиков и экономистов, задыхающегося от потоков крови, льющихся с экрана, наконец потянуло на что-то необременительное для души, не переперченное, с дымком уютного домашнего очага. Плюс обаяние самой Арины Буркиной, умеющей так натурально рыдать и смеяться, как если бы она была вашей близкой подругой. В конце нельзя не впасть, как в ересь, в неслыханную простоту, писал поэт, и был, разумеется, абсолютно прав.

Мы заперлись в кабинете, заставленном всевозможной аппаратурой, и Арина на скорую руку меня проинструктировала. Как сидеть, что говорить. Предполагалось, что эпизод с моим участием займёт четыре минуты, и надо было успеть сделать всё, что заказывал Леонид Фомич. Слушая её быструю речь, глядя в тоскующие коровьи, с поволокой глаза, я почему-то припомнил Арину образца 1993 года, когда она металась на экране в разорванной кофте, простоволосая, с подозрительными ржавыми пятнами на щеках, и, заламывая руки, заклинала: «Борис Николаевич! Неужто допустите?! Это же не люди, звери!»

После того как танки сокрушили парламент и чернь угомонилась (услышал Боря, услышал!), Арина появилась в новостях только две недели спустя, счастливая, с горячечным блеском в очах, как будто ещё не отдышавшаяся после великой победы. Такой она впоследствии оставалась постоянно, словно сию минуту с баррикады.

Проводя инструктаж, Арина выкурила подряд три сигареты. Я от сигареты отказался, чем, по всей видимости, поставил на себе крест как на личности. Интересно вообще, за кого она меня принимала? Наверное, Гарий Наумович отрекомендовал меня писателем, но таковым я быть не мог: писатели начинались для неё лишь после получения премии Букера, подтверждающей масштаб и лояльность их дарования. Скорее всего, Арина видела во мне обыкновенного (не курит, может, и не пьёт?) недотёпу, который, если не подстраховать, обязательно выкинет что-нибудь непотребное, совковое… Главный наводящий вопрос звучал так: а что вы, дорогой, думаете о состоянии нынешней политики? Ответ я записал на шпаргалке и показал ей. Арина осталась довольна, хотя наморщила носик.

– Можно смягчить выражения, – поспешно заметил я.

– Ничего не надо менять, – резко сказала она. – У нас свобода слова, каждый имеет право на собственное мнение.

– Это верно, – согласился я и решил сразу покончить со вторым пунктом программы. – Хотелось бы после передачи, мне намекнули… пригласить вас… э-э…

– Да, да, я в курсе. – Арина раздражённо выпрямилась. – Попозже поедем в гостиницу. Не знаю только, зачем это нужно. Надоели бесконечные проверки.

– Совершенно с вами согласен. – Я учтиво поклонился и был награждён тёплой коровьей улыбкой…

Мизансцена шоу примитивна, без затей, но выстроена в точном соответствии со сценарием. Что-то вроде комнаты в деревенской избе. Стулья с высокой спинкой (а-ля рюс, XIX век), на столе самовар, чашки, корзинка с чёрными сухариками. Из одного угла наполовину высунулось обшарпанное пианино, знак приобщения к культуре. Стена завешена иконками и фотографиями в рамочках, на которых трудно что-либо разобрать. На другой стене огромная репродукция квадрата Малевича, но почему-то в алом цвете. Над головами собеседников угрожающе нависает мраморная (из папье-маше) столешница, как бы опирающаяся на три тёсаные ножки-брёвна. Столешница обозначает, символизирует крышу мира, куда обыкновенному человеку подняться не дано. И тут ещё изюминка. Два-три раза в течение передачи гремит гром, крыша раскалывается пополам, и сквозь ломаную трещину в студию врывается звёздное небо. Происходит это вне всякой связи с тем, что делается внизу, под столом. Выше я упомянул, что Арина Буркина не раздаривает призы, но это не совсем так. Везунчикам, над которыми распахнулся небесный купол, тут же вручается гостевая виза на проживание в США. Некоторые не выдерживают свалившегося на них счастья. Я сам видел, как в одной из передач самоуверенный молодой человек атлетического сложения, знаменитый стриптизёр из ночного клуба «Розы Каира», получив из рук Арины визу, свалился от сердечного удара и скончался у неё на руках. Вот и верь после этого, что от радости не помирают.

Мой выход был после двух премилых лилипутов и перед бабушкой Матрёной, колдуньей из Люберец, «нашей Вангой». Для разрядки, сказала Буркина. Я не понял, что она имела в виду. Лилипуты, оба мужского пола, вдохновенно рассказывали о своих невзгодах в мире больших людей, о том, какие несправедливости им постоянно приходится терпеть. «Начать с того, – сетовал один из лилипутов, – что никто из наших никогда не избирался в парламент. Мы и не пытались. Кто, интересно, будет за нас голосовать? Вопиющая дискриминация. И так во всём». Арина Буркина умело направляла беседу, задавая вопросы, которые наверняка больше всего интересовали телеаудиторию. К примеру, спросила, эффектно выкатив силиконовую грудь: «Скажите, мальчики, а мог бы кто-нибудь из вас полюбить обыкновенную женщину нормального размера, вроде меня?» Мальчики (вместе им, думаю, было за полтораста) заулыбались с пониманием. «В этом нет ничего особенного, – рассудительно ответил один. – Женщины к нам тянутся, они скорее, чем мужчины, способны понять наш духовный мир, но им приходится скрывать свои чувства. Общественность косо смотрит на подобные связи. Ведь это только на словах мы теперь самая демократичная страна в мире после Америки. На самом деле… Хотя, вспомните, совсем недавно с таким же предубеждением относились к гомосексуалистам, и к лесбиянкам, и к серийным убийцам». «Да, да, – поддержал второй лилипут. – Общество постепенно освобождается от пещерных стереотипов, но всё же чересчур медленно…»

Перед выступлением я ничуть не волновался, хотя на телевидении оказался первый раз в жизни, да ещё сразу в прямом эфире. Вероятно, это потому, что меня занимали проблемы поважнее.

Проводив лилипутов, Буркина объявила: «Следующим гостем будет знаменитый начинающий писатель… – заглянула в бумажку и всё же перепутала, – Архипов (в действительности я Антипов), а за ним, – она выдержала театральную паузу, – к нам пожалует наша Ванга из Люберец, великолепная бабушка Матрёна…» На экране возникла рекламная заставка: старуха с седыми взъерошенными космами, с недобрым, угрюмым лицом делала пассы над жёлтым черепом, внутри которого бродил, перемещался голубоватый светлячок.

Наш фрагмент передачи прошёл как по маслу. Арина Буркина, умильно гримасничая, попросила рассказать, как я стал писателем и что уже написал, но едва я начал говорить, нервно взглянула на часы и перебила, задав, как условились, центральный вопрос – о политической ситуации в России. Бодрым, самоуверенным тоном я доложил, что расцениваю ситуацию как пока ещё переходную, но благоприятную для бизнеса. Беда, однако, в том, что некоторые политики видят свою роль не в служении народу, то есть мелким и средним предпринимателям, делегировавшим их во власть, а используют своё положение лишь для достижения личных целей. Дальше я назвал тех, кого было велено. Господина К., возглавляющего фракцию в Думе, обвинил в пресмыкательстве перед западными корпорациями; про банкира Н. сказал, что тот сожительствует со своей малолетней дочерью, но прокуратура даже не чешется, потому что сама на подкормке у негодяев; вице-премьера упрекнул в том, что он половину бюджетных денег с помощью Центробанка переводит на свои личные счета, ворюга! Вдобавок у него в служебном кабинете висит на стене портрет Сталина с трубкой во рту, который он – мерзавец! – цинично задрапировывает звёздно-полосатым американским флагом, когда принимает иностранные делегации. В заключение, уже от себя, а не по шпаргалке, добавил, что, к сожалению, среди наших политиков очень мало истинных патриотов, таких, скажем, как многоуважаемый олигарх Леонид Фомич Оболдуев. Слушая меня, Арина Буркина умело изображала священный трепет.

– Не слишком ли вы категоричны, господин Архипов? У нас, конечно, слава богу, полная свобода слова, но не боитесь ли вы, что вас могут обвинить в клевете?

– Волков бояться – в лес не ходить, – ответил я удачным экспромтом.

Четыре минуты истекли, Буркина жеманно поблагодарила меня за то, что нашёл время заглянуть на огонёк, и я отбыл восвояси.

Ждал в буфете часа два, посасывая один за другим безалкогольные коктейли. Наверное, ещё два года назад я был бы преисполнен энтузиазма, очутившись в сердцевине медийного спрута, за десяток лет отштамповавшего у двух третей руссиян совершенно одинаковые стерильные мозги. В этом смысле до американцев нам было, пожалуй, ещё далеко, но со старушкой Европой, кажется, почти сравнялись. Рынок всему голова, святая частная собственность, права человека, коммуно-фашизм не пройдёт, ещё два-три клише, и дальше – пустота, космический вакуум. Во мне самом что-то сломалось: затухло любопытство, угас интеллектуальный азарт, не осталось и спасительной злобы. Ничто уже по настоящему не волновало и не побуждало к действию. Всё происходящее я воспринимал с умиротворением столетнего старца, подслеповато оглядывающегося по сторонам на краю разверстой могилы.

Скучно жить на белом свете, господа. Никудышны дела твои, Витенька.

Публика в буфете, сновавшая туда-сюда, не вызывала желания прислушаться к разговорам, приглядеться поближе. Стайки озабоченных девчушек, важные дамы с пивными кружками в руках, импозантные мужчины, целующиеся при встрече взасос, молодые люди агрессивного вида, на бегу опрокидывающие рюмки спиртного, ещё какие-то бесполые, безликие существа, словно на ощупь пробирающиеся к стойке бара и обратно к выходу, – все, все они казались призраками с бледной кожей, с запавшими пустыми глазницами, отделёнными от меня незримой стеной. Тягостное ощущение. Театр теней. Может быть, я сам давно заражён страшной, неизлечимой душевной болезнью и здесь, в подходящей обстановке, впервые различил её грозные симптомы: колокольный звон в ушах, парад мертвецов перед глазами…

Появление Арины Буркиной обрадовало меня, хотя она тоже была по ту сторону стены, куда мне не было хода. Ничего, общими усилиями мы эту стену проломим. Во исполнение загадочной воли работодателя.

– У-у-уф! – Она плюхнулась на стул, будто переломанная в пояснице кукла. – Чего-то вымоталась до жути… Принеси, пожалуйста, коньяку.

Я сходил к стойке, взял большую рюмку и тарелочку с нарезанным лимоном. Арина жадно выпила, прикурила новую сигарету. У неё были особенные глаза, как у всех здешних обитателей, молодых и пожилых, за которыми я наблюдал битых два часа. При малейшем возбуждении – обмен репликами, смех – эти глаза наполнялись серебристой пылью, но едва их носитель успокаивался, в них проступала загробная тоска.

– Послушай… э-э… как тебя… Витя, может, поедем лучше ко мне?

– Приказу следует подчиняться буквально, – возразил я. – Велено в гостиницу.

– А зачем, не знаешь?

– Что – зачем?

– Зачем нам это делать? Ты кем ему приходишься? Может, Оболдуй хочет, чтобы я научила тебя кое-каким особым приёмчикам?

– Я знаю не больше, чем ты.

– Но какие-то версии есть? Может, он собирается устроить тебя на телевидение? А это так, вроде первого экзамена?

– Не понимаю. В чём заключается экзамен?

– Как в чём? Проверить твои возможности. Наши-то мужики почти все импотенты. Остальные педики.

– О телевидении пока разговора не было.

Некоторое время мы сидели молча, с Ариной то и дело здоровались. Час был поздний, около двенадцати, но жизнь на телестудии шла полным ходом. Внезапно из коридора донёсся пронзительный, режущий уши крик.

– Что это? – спросил я. – Кого-то зарезали?

– Вряд ли, – полусонно отозвалась Арина. – Это Вовчик Сокруладзе из шоу «Интервью с вампиром». Полный дебил. Никак не привыкнет к привидениям.

– У вас и привидения есть?

– Уж этого добра хватает. – Буркина беспечно махнула рукой.

В гостиницу добрались к часу ночи, покинули её около пяти утра. О том, что между нами там происходило, лучше не вспоминать.

Глава 10 Шаг в сторону

К концу третьей недели я представил Оболдуеву не план книги, который он требовал, а три странички текста, как бы авторское введение в повествование о великом человеке. Думал его этим умаслить и получить дополнительное время для творческого разгона. Текст, на мой взгляд, удался, говорю без ложной скромности. Если не знать имя персонажа, читатель вполне мог настроиться на жизнеописание Александра Македонского либо Джорджа Сороса, не ниже рангом. Убойные фразы типа: «Надеемся, что руссияне извлекут полезный урок из знакомства с громокипящей судьбой уникального представителя человеческой расы…» придавали тексту эпически возвышенный тон, настраивали на серьёзное размышление. Конечно, искушённый литературный критик способен был уловить некий намёк на пародию, но, насколько я успел узнать магната, он стремился именно к патетическому изложению, без всякой бытовщины и перебирания грязного белья.

Леонид Фомич прочитал предисловие дважды, второй раз – нацепив на нос очки, которыми пользовался в исключительных случаях, когда, допустим, подписывал финансовые документы. Потом поднял на меня печальные глаза, в которых светился укор.

– Вот уж не думал, Витя, что ты принимаешь меня за идиота.

Я растерялся.

– Что такое, Леонид Фомич? Что-то не так?

– Зачем ты сравниваешь меня с Наполеоном? Чтобы смешнее было?

– Леонид Фомич, да я… Ни в коем случае… я…

– Что – я? Головка от… если ты, милый мой, хочешь отделаться рекламным роликом… Ладно, давай разберёмся, но только в последний раз. Странно, Верещагин рекомендовал тебя как смышлёного парня, да ты действительно не дурак, и язык ловко подвешен, и перо есть, а всё-таки чего-то главного ты, Витюша, видно, в жизни не понял. Вот скажи, на фига мне эта книга?

Совершенно обескураженный, я пробормотал:

– Ну какже, увековечить память… в назидание потомкам… Вы и сами так говорили.

Оболдуев досадливо морщился.

– Каким потомкам, Витя, окстись… Такие книги, дорогуша, стряпаются не для внутреннего пользования. Мне наплевать на потомков, а тем более на современников. И тем более на твоих руссиян. Не только мне наплевать, но и всем, у кого выходят подобные книжки, включая наших всенародно избранных. Думаешь, их интересует мнение соотечественников? Если так думаешь, тогда и говорить больше не о чем. Понимаешь, о чём я?

– Не совсем.

Мы беседовали в его кабинете. Леонид Фомич подошёл к окну, постоял под открытой форточкой, поглаживая ладонями припотевшую лысинку. Его массивная спина, крутой затылок, кривоватые брёвна ног были красноречивее слов: грозный властитель разочаровался в незадачливом подданном. Или был на грани разочарования. Но обернувшись, заговорил спокойно, тоном учителя, в сотый раз разъясняющего тупице элементарный урок.

– Такие книги выходят, чтобы их прочитали там, – Оболдуев ткнул перстом в потолок. – Дело в том, что в цивилизованном мире о нас, о российских деловых людях, сложилось превратное мнение. Тут, конечно, сыграли зловещую роль и телевидение, и пресса, раскрутившие русскую мафию. Неблагодарные подонки! Пилят сук, на котором сидят. Какая мафия? Где она? На Западе, естественно, подхватили: ах, мы не знали, ах, не ожидали! Русские все бандиты. Отмывают через наши банки награбленное. И посыпалось – ату их, ату! Так вот, Витя, книгу, когда ты её напишешь, сразу переведут на все языки мира. И каждый прочитавший её западный недоумок должен прийти к простой и внятной мысли: как же меня обманули! Оказывается, русские миллионеры – прекрасные ребята и ничем, в сущности, не отличаются от нас. А в чём-то, может быть, ещё благороднее. И господин Оболдуев, гляди-ка, гляди-ка, открывает сиротские дома, жертвует на храмы, спонсирует независимые газеты… Ты, Витюша, сможешь считать, что справился со своей задачей, если через какое-то время после выхода книги со мной свяжутся парни из «Дженерал моторс», или из Всемирного банка, или… Короче, из любой престижной, с отменной репутацией мировой корпорации и предложат контракт о долгосрочном сотрудничестве… Я понятно объяснил?

Мне не только было понятно, я был восхищён.

– Не умею говорить комплименты, Леонид Фомич, но вы удивительный человек. Каждый раз открываете новые горизонты. А что, если… Что, если, не умствуя, составить книгу в виде открытого письма западному другу? Эдакое прямое, честное обращение к единомышленникам. Такого ещё никто не делал. Это может дать совершенно неожиданный результат. Это…

– Неожиданных результатов не надо, – поумерил мой пыл Оболдуев. – Ладно, ступай, Витя, работай. Но больше не показывай такую чепуху… Погоди-ка, – окликнул, когда я уже был у дверей. – Вернись-ка!

Я повиновался, неся на лице выражение абсолютного внимания. В армии это называется – пожирать глазами.

– Вечером за тобой заедут, поприсутствуешь на допросе одного человечка.

– На допросе?

– Ты писатель, верно? Значит, психолог. Понаблюдаешь за ним. Человечек задолжал мне большие деньги, а строит из себя невменяемого. Вот и определишь, симулирует или нет.

– Леонид Фомич…

– Кстати, – он поднял руку, – мне понравилось, как ты управился на телевидении. Молодец. Ну а как тебе понравилась Буркина? Не обманула ожиданий?

По его кривой усмешке можно было догадаться, что он удосужился просмотреть видеозапись наших с Аринушкой развлечений.

– Леонид Фомич, я ведь не отказываюсь выполнять ваши поручения, но какие-то они… не совсем адекватные, что ли. Сперва Сулейман-паша, внезапно скончавшийся. Потом эта нимфоманка… Не улавливаю, почему я…

– Тебе, Витя, и не нужно ничего улавливать.

– Простите, Леонид Фомич, но, кажется, в нашем договоре… Я не подписывался на противоправные действия.

Реакция на мою дерзость была на удивление мягкой. Правда, Оболдуева немного перекосило, шевельнулся мох в ушах, похожих на два лопуха, в тусклых, навыкате глазах на мгновение вспыхнул нехороший огонёк, но ответил он без раздражения:

Позволь мне, дорогуша, самому решать, как использовать тех, кому плачу. Или тебя не устраивает сумма?

– Вполне устраивает, спасибо. Но…

– Ступай, Витя, ступай. Ты и так отнял массу времени неизвестно на что…

Лиза ждала в каминном зале, где мы обычно занимались. Накануне я дал ей задание – написать заметку о романе Толстого «Война и мир». Хотел прояснить непонятный момент: Лиза была грамотной, даже сверхграмотной девушкой, без затруднений, блестяще справлялась с экзаменационным вузовским диктантом, но стоило ей чуть-чуть разволноваться, как она начинала делать одну за другой самые нелепые ошибки. Штука в том, что за мной водился тот же самый недостаток: увлекшись текстом, возникающим из-под пальцев, я пропускал слова, ставил как попало знаки препинания и в слове «корова» путал гласные. Значило ли это, что у нас родственные души, – вот что я хотел узнать. В том, что я хотел обладать ею, как никакой другой женщиной прежде, у меня сомнений не было. К этому понятному мужскому чувству, сопровождаемому гипертоническим звоном в ушах, на сей раз примешивались страх и… благоговение, иначе не скажешь. Благоговение, страх и похоть – совместимо ли это? Могу засвидетельствовать: вполне.

В лаконичном, на четыре странички, Лизином эссе меня поразила одна мысль. «Человеческую жизнь, – написала она, – можно, наверное, сравнить с чёртовым колесом: в ней всё постоянно повторяется, только на разных уровнях. Лев Толстой, описывая любовь князя Андрея…»

Лиза сидела в низком кожаном кресле. На ней было короткое летнее платьице персикового цвета, длинные стройные ноги упирались в каминную решётку. На худеньком личике застыла обычная холодноватая полуулыбка. Её волнение выдавали лишь плотно сцепленные пальцы рук.

– Да, – сказал я, – очень хорошо. Есть предмет для размышлений. Посмотри сама. Первые две странички чистые, а дальше… Вот, вот, вот… А это что? Лизетта! Как пишется «восприятие» (у неё было написано «васприетие»)?

Её щёки словно окрасились солнечным лучом.

– Ты вычитывала собственный текст?

– Да, – едва слышно.

И ничего не заметила?

– Не надо со мной так, Виктор Николаевич.

– Как?

– Как будто я дефективная.

– О-о, нет. Скорее я дефективный, раз впутался в такую аферу.

Лиза была не из тех, кому надо что-то разжёвывать, и резкие переходы её не смущали.

– Вы предубеждены в отношении папы, как и многие другие, – заметила она с укоризной. – Когда-нибудь вы поймёте, как заблуждались. Если бы у меня был ваш талант, Виктор Николаевич, я написала бы о нём десять книг, а не одну.

– Не сомневаюсь. Тогда прочти вот это. – Я протянул ей забракованные олигархом три листочка.

Лиза читала внимательно, но на второй странице сдавленно хихикнула, потом рассмеялась звонким, ликующим смехом. Смутилась и прижала ладошку к губам.

– Извините, Виктор Николаевич, но очень смешно. А папа что сказал?

– Примерно то же самое, – буркнул я. – И что здесь смешного?

– Но вы же это понарошку написали, да?

– Почему понарошку? Нормальное предисловие. Не понимаю, что тебя так развеселило. Правда, есть девушки, палец покажи – со смеху помрут. Ты вроде не такая.

Лиза покраснела ещё пуще.

– Не хотела вас обидеть, Виктор Николаевич, но… Наверное, не сумею объяснить… Я где-то читала или слышала, что дурака в глаза хвалят. И тут получается что-то похожее. Папа великий труженик, а не чудо-юдо морское. Представляю, меня кто-нибудь сравнил бы с Жанной д'Арк или Ахматовой. Я сразу поняла бы: издевается.

– Вопрос не в том, с кем сравнивают, а насколько искренне. Для меня твой отец – пример бескорыстного служения отечеству, как можно иронизировать?.. Ладно, проехали. Давай вернёмся к твоим ошибкам. Если учесть, что ты в принципе грамотная девушка и вполне способна их не делать, – это настораживающий симптом. Твои грамматические ляпы, на мой взгляд, – следствие разбалансированной психики. (Я не упомянул, что то же самое могу отнести к себе). Может быть, тебе вообще нужен не учитель русского языка, а хороший психиатр.

– Думаете, я чокнутая?

– Не больше, чем каждый из нас. Но у тебя переходный период, когда многие элементарнейшие житейские проблемы кажутся неразрешимыми. Будем откровенны, Лиза. Жить, как ты живёшь, не совсем нормально для девушки. Согласна?

– Допустим. И чем тут поможет психиатр?

– Добрым советом, участием. Возможно, лекарственными препаратами.

– У вас уже не осталось житейских проблем, Виктор Николаевич? Вы со всеми с ними справились?

– С житейскими проблемами справиться нельзя, они преследуют до последнего часа. Но можно переменить своё отношение к ним. Давай попробуем разобраться. На сегодняшний день что тебя мучает больше всего? Неволя? Отношения с молодой мачехой?

– С этой прекрасной дамой, Виктор Николаевич, у вас тоже, кажется, отношения складываются не совсем так, как вам хотелось бы?

Лиза выпалила эту фразу скороговоркой, глядя мне прямо в глаза, и я с удивлением обнаружил, что между нами, по всей видимости, затеялась маленькая война, обыкновенно вспыхивающая перед тем, как мужчина и женщина лягут в постель, а потом либо затухающая, либо приводящая к неизбежной разлуке. Очутившись на этой опасной черте, я испытал приступ животного страха.

– Лиза, – сказал я как можно мягче, – как тебе не стыдно!

– Мне? – Изумление было не наигранным. – Скорее вам должно быть стыдно, Виктор Николаевич. Разве вы не видите, кто она такая?

– Лиза, опомнись, ты говоришь о законной супруге своего отца.

– Отец тут ни при чём. Для него все женщины на одно лицо. Он берёт первую, какая подвернётся под руку, а когда она ему надоест, меняет на другую, обычно равноценную. Женщины не задевают его души. Вы совсем другой, Виктор Николаевич, вы – художник. Такая женщина, как Иза, способна причинить вам большое зло.

– Вон оно что… А я было подумал, ты заботишься о моей нравственности. Лиза, ты как-то странно смотришь на меня. У меня что-нибудь на лбу?

Её глаза затуманились, с ужасом я увидел, как она приближается ко мне, соскальзывает с кресла, по-прежнему упираясь ногами в каминную решётку.

– Виктор Николаевич, – выдохнула, словно ветерок по траве прошелестел, – вам ведь хочется меня поцеловать?

– Допустим, – сказал я, сохраняя присутствие духа. – Что же из этого следует?

– Почему не решаетесь?

К чему-то подобному я был готов уже несколько дней, но надеялся, что ситуация под контролем и уж во всяком случае инициатива принадлежит мне. Оказалось, ошибся.

– Тому есть много причин, Лиза, но думаю, и так всё понятно. Эти игрушки не для нас.

– Ах, игрушки? Тогда я сделаю это сама.

И сделала. Обвила мою шею руками и приникла к моему рту. Её поцелуй был искушённее, чем я ожидал. В открытых глазах мерцало сумрачное любопытство. Я вёл себя с достоинством и, как герой под пыткой, даже не разжал губ. Только в голове что-то жалобно скрипнуло. Лиза резко отстранилась, и я вынужден был поддержать её за талию.

– Вам неприятно?

– Нет, почему… Помнится, лет десять назад…

В это роковое мгновение, как в сотнях плохих киношек, в комнате возник не кто иной, как Гата Ксенофонтов. Этот маленький востроглазый полковник имел обыкновение появляться неслышно, подобно материализовавшемуся фантому.

– Прошу прощения, господа. – Он смущённо кашлянул. – Профилактический обход.

Лиза уже переместилась в кресло и нервно смеялась.

– Вы всегда так подкрадываетесь, Гата, как рысь на тропе.

– Привычка, – конфузливо проговорил полковник, оправдываясь. – У нас ведь как, барышня, – кто тихо ходит, тот долго живёт.

– Не называйте меня барышней, пожалуйста.

Я почувствовал, что пора и мне вставить словцо. Но что-то в глотке застряло, вроде банного обмылка.

– Не смею мешать, – откланялся полковник. – Ещё раз извините.

Вот ты и спёкся, писатель, пронеслось у меня в голове.

Не взглянув на Лизу, я вышел следом за Ксенофонтовым. Догнал его в длинном коридоре со сводчатыми потолками, со стенами, увешанными картинами, в основном первоклассными копиями передвижников.

– Господин Ксенофонтов, не подумайте чего-нибудь плохого. Мы тут с Лизой репетируем сценки из жизни российской буржуазии. У девушки, знаете ли, несомненный артистический талант.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25