Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Звук чужих мыслей

ModernLib.Net / Эпическая фантастика / Юрьев Зиновий Юрьевич / Звук чужих мыслей - Чтение (стр. 1)
Автор: Юрьев Зиновий Юрьевич
Жанр: Эпическая фантастика

 

 


Юрьев Зиновий

Звук чужих мыслей

1

Сознание возвращалось к Дэвиду Россу толчками, словно при соприкосновении с действительностью оно отскакивало и снова взмывало вверх, в облако неясных, бесформенных образов. И все же при каждом таком приземлении его сознание удерживало какую-то частичку окружавшего мира: ощущение сухого тепла постели, кусочек зеленоватой стены, бело-голубой халат сестры.

Должно быть, именно поэтому, едва открыв глаза, Дэвид уже ясно понимал, что находится в больничной палате. В тот же момент открылись шлюзы его памяти, и он вспомнил.

Он сидит за рулем своего старенького «шеви-два». Включен обогреватель, и его уютное шипение сливается с шумом мотора в привычный звук дороги. Шоссе накатывается прямо на него и аккуратно разрезается машиной на два полотнища. Как и всегда, за рулем Дэвид не думает ни о чем. В голове лишь плывут маленькие клочки мыслей, образов. Они то лениво сцепляются, повинуясь каким-то таинственным законам ассоциаций, то снова разбегаются в стороны.

Ему хорошо. Ощущение физического благополучия человека, ведущего машину, складывается не только из его собственного самочувствия. Ровная работа мотора, упругий шорох шин — все это так же необходимо для спокойствия водителя, как и отсутствие болей в сердце, колотья в боку или поднимающейся по пищеводу тошноты.

Дэвид Росс был здоров, как младенец на этикетке детских консервов «Бич-нат», и с несокрушимым оптимизмом своих двадцати девяти лет он был уверен, что так будет всегда. Будут сменяться машины — может быть, даже у него когда-нибудь будет «кадиллак», будут новые газеты, может быть, даже он станет когда-нибудь владельцем газеты и ему всегда будет хорошо. Почему именно ему должно было быть всегда хорошо, он не знал. Он просто не задумывался над этим.

Он относился к жизни точно так же, как и к дороге. Он всматривался только в ту часть шоссе, которая сейчас мчалась навстречу ему. Уносясь назад, она теряла реальность, превращалась в абстрактные мили и населенные пункты.

Дэвид Росс мало думал о вчерашнем дне и еще меньше о завтрашнем. Может быть, это равнодушие объяснялось, помимо молодости, еще и его профессией. Он был репортером, и история существовала для него один день. Кому нужна вчерашняя измятая газета и кто может знать, какие заголовки захватят первую полосу завтра?

Шоссе круто скатывалось с холма, и Дэвид нажал на акселератор. Он любил разогнаться на спуске и стремительно выскочить на подъем. Стрелка спидометра дрожала где-то между восемьюдесятью и девяноста милями. Шелест шин перешел в свист. Он миновал впадину, и быстрый подъем слегка вдавил его в сиденье. «Шеви» выскочил на гребень холма, и в то же мгновение он увидел прямо перед собой черную машину. Она только что обогнала огромный автобус с эмблемой гончей на боку. Слева был автобус, справа — кювет.

Машина надвигалась на него плавно и неспешно, будто в замедленной киносъемке, и Дэвиду казалось, что у него вполне достаточно времени, чтобы нажать на тормоз, выйти из «шеви» и крикнуть водителю: «Ты что, спятил!» Но почему-то и движения его были такими же медлительными и плавными, как и наплыв встречного автомобиля. Он начал поворачивать руль вправо, поворачивать неторопливо, еле перебирая руками. И так же неторопливо понял, что не успеет избежать столкновения.

Сердце его сжал первородный животный ужас перед неизбежным. Апокрифическая старуха с косой мелькнула перед его глазами в одном из своих обличий двадцатого века — радиатором встречной машины. «Шеви» медленно летел в кювет. Он услышал треск — вернее начало треска, потому что начал томительно медленно проваливаться в бесконечную черноту…

Очевидно, чувства все-таки отстают от сознания, потому что прошло несколько секунд с того момента, как Дэвид открыл глаза, а он все еще не испытывал никаких эмоций. Но вот он сориентировался в пространстве и времени, нашел крохотную точку во вселенной — себя и понял, что жив, что коса прошла над его головой, — и его захлестнула радость. Она звенела, струилась в его теле, распирая его. Он и не пытался сдержать ее, он не смог бы удержать ее в себе, если бы даже хотел. Она бы все равно выскочила из него, как мяч, который пытается удержать под водой ребенок. Он жив, он остался жив! И даже саднящая боль от ушибов лишь доказывала реальность спасения.

Если бы авария была абсолютно неожиданной, Дэвид, возможно, очнулся бы с ощущением катастрофы, когда разум всеми силами пытается не принять ее, не поверить, когда кажется, что нужно только очень захотеть — и все окажется дурным сном, чьей-то неумной выдумкой. Но в его выключившемся в момент удара сознании застыло ожидание смерти, и больничная палата с зеленоватыми стенами знаменовала собой жизнь. Он пошевелил руками, ногами, головой. Какая это восхитительная штука: захотеть пошевелить ногой или рукой — и тут же почувствовать угодливое сокращение мышц! Вот желание бежит по нервам, толкает, тормошит лениво-сонный мускул. «Что вам угодно?» — «Хозяин велит вам приподнять левую ногу». — «Ох, не лежится ему спокойно! Ну, так и быть».

Мускул зевает, набухает и нехотя тянет за прикрепленные к костям сухожилия. Нога сгибается. Боже, чудо свершилось! Чудо, чудо! Почему не звонят в колокола и хоры не подхватывают благодарственные псалмы?

Дэвид засмеялся самым чистым и веселым смехом — смехом радости жизни.

Он услышал, как сестра в углу комнаты пробормотала: «Бредит, наверное», — и ответил:

— Дорогая сестра, я не только не в бреду, я готов расцеловать вас, хотя это, наверное, и запрещается больничной администрацией. Вы уж простите меня за болтливость, но я чувствую себя так, словно только что родился.

Сестра, немолодая женщина, обернулась к Дэвиду.

— Как вы себя чувствуете, мистер Росс? Если речь идет о поцелуях, все в порядке, хотя это не совсем обычное желание для новорожденного. Вам здорово повезло. Ухитриться отделаться в такой аварии всего несколькими ушибами…

— Поэтому-То я и засмеялся, сестра. А вы сказали, что я, наверное, в бреду.

— С чего вы это взяли? Я ничего не говорила.

— Как не говорили? Или мне это померещилось?

— Вот видите, вам нужно еще отдохнуть. После сильных потрясений организм нуждается в покое. Постарайтесь заснуть.

— Спасибо, дорогая сестра. Дай вам бог больных, которые бы чувствовали себя новорожденными, спали и смеялись!

Дэвид вытянулся, всем телом впитывая живое тепло постели. Господи, насколько же это тепло должно быть приятнее безнадежного холода мраморного стола в морге!.. Болели правый бок и правая рука. Но подобно тому, как какой-нибудь острый соус лишь подчеркивает вкус блюда, боль от ушибов была даже приятной. Каждую секунду она напоминала о том, что он жив, цел и почти невредим.

«Нужно будет позвонить Присилле», — подумал он. Впрочем, она сегодня его не ждет, и нечего пугать ее звонками из больницы.

Внезапно в голову ему пришла мысль о машине. «Шеви», наверное, разбит в лепешку. Хорошо хоть, что застрахован. Какой, интересно, порядок? Сначала в полицию, а потом уже в страховую компанию? Или наоборот?

В газете наверняка еще никто ничего не знает о нем. Черт с ними, может он хоть один день не думать о газете…

Дэвид закрыл глаза. С самого детства, когда он был совсем еще маленьким мальчиком, по вечерам в кровати ему вдруг начинало казаться, что он больше никогда в жизни не сумеет заснуть. В такие минуты он был уверен, что перешагнуть грань между бодрствованием и сном абсолютно невозможно.

Он изо всех сил сжимал веки и даже закрывал руками лицо, но сознание упорно не хотело растворяться в темноте. Потом темнота начинала расширяться, заставляя его физически ощущать свою незначительность, и он начинал думать, что лучше встать и зажечь свет. С этой мыслью он обычно и засыпал.

Но сейчас Дэвид погружался в дремоту спокойно и естественно, будто не спеша входил в теплую воду. Мысли густели и застывали, словно желе, и уже странно-неподвижными отступали куда-то в уютный мрак.

… Проснулся он от звука торопливых шагов. В палату стремительно влетел врач, схватил со стола листок и повернулся к Дэвиду спиной.

— Гм, ловко у него получилось! Один случай из ста, — сказал врач каким-то удивительно плоским, бесцветным голосом.

Дэвид затруднился бы даже сказать, какой это был голос, высокий или низкий, грубый или мягкий. В голосе была какая-то бесплотность, абстракция, словно это был не голос, а написанная фраза, которую Дэвид видел глазами. Но тем не менее это был голос, и он звучал у него в голове ясно и четко.

— Вы правы, доктор, ловко это получилось! Один случай из ста. Такая авария…

— Да, да, — рассеянно ответил ему врач и вдруг резко повернулся в сторону Дэвида. — Простите, вы о чем?

— Что я сказал? Я ответил, что вы правы, — один случай из ста.

— Я так сказал?

— А что, нет? — Дэвид испуганно приподнял голову с подушки.

Врач успокоенно улыбнулся и мягко толкнул Дэвида в лоб, заставляя его снова опустить голову.

— Все в порядке, молодой человек. Просто мне показалось, что я не сказал «у вас это ловко получилось», а только подумал об этом. Но это бывает. Иногда можно что-нибудь пробормотать, не отдавая себе в этом отчета. А повезти вам действительно повезло. Тот, второй, в «бьюике», погиб. Отец четверых детей… Ну, отдохните еще, завтра мы вас отпустим.

Врач вылетел из палаты так же стремительно, как и вошел. «Значит, тот погиб», — подумал Дэвид и не почувствовал ничего. Он не был ни жестоким, ни сентиментальным, и чужая смерть была для него алгебраически абстрактной, при упоминании которой полагается покачать головой и сочувственно вздохнуть.

Отец четверых детей — вечная американская манера говорить о покойниках с легким неодобрением, словно они из-за какого-то каприза бросили многодетную семью. Отец четверых детей! Можно подумать, что, не будь у этого типа детей, его смерть приобрела бы большую респектабельность.

В палату снова вошла сестра. Увидев, что Дэвид не спит, она слегка улыбнулась ему блеклой, усталой улыбкой и сказала:

— Красивое лицо… Как у Кирка Дугласа…

Вначале Дэвид смутился, хотя смущение не было лишено для него приятности. Но при этом ум его зафиксировал какую-то странность. Удивление медленно проявлялось в его мозгу, и лишь когда оно окончательно созрело, он понял, что именно поразило его. Сестра сказала: «Красивое лицо… Как у Кирка Дугласа…» Слова сами по себе не были какими-то необычными. Он знал, что немножко похож на знаменитого киноактера. То, что произнесла их сестра в лицо человеку, лежащему на кровати, было уже более странным. Но и не это заставило его несколько раз открыть и закрыть глаза. Сестра произнесла слова, не открывая рта! Она произнесла их, он явственно слышал их своими ушами, слышал этот необычный, плоский голос, такой же плоский и бестелесный, как у врача. Он не смог бы даже сказать, какого тембра был голос, но каким-то образом он твердо знал, что исходили эти слова от сестры. Он слышал их!

— Вы так считаете, сестра? — спросил он.

— Что считаю? — спросила сестра, удивленно повернувшись к Дэвиду.

— Что у меня красивое лицо и что я похож на Кирка Дугласа?

Сестра краснела медленно и мучительно. Сначала у нее запылали уши, затем краска пятнами спустилась на щеки, оставив лишь синевато-бледным нос, словно эталон для сравнения.

— С чего вы это взяли? — еле пробормотала она.

— Но вы же это сказали, признайтесь!

— Господи, да что вы от меня хотите?..

Теперь Дэвид слышал два голоса. Один — обычный женский, с чуть слышной хрипотцой, другой — тот, непривычно бесплотный, который уже был ему знаком. Первый смущенно бормотал: «Ничего я не говорила, не выдумывайте, пожалуйста!» Второй испуганно шептал: «Ненормальный какой-то! Мысли он читает, что ли?.. Не успела я это про него подумать, а он уже знает».

— Простите меня, сестра. Я пошутил, — сказал Дэвид.

Сестра — очевидно, для того, чтобы скрыть смущение, — повернулась к нему спиной и принялась что-то переставлять на столике.

«Странный какой-то человек, — снова Дэвид услышал тот, второй, голос без интонаций, — только я подумала, а он тут же и услышал. Или это фокус какой-нибудь?..»

Дэвид поднял руки и заткнул себе уши, изо всех сил надавливая на них указательными пальцами. Но он продолжал слышать! Он слышал еще лучше. Ему казалось, что он воспринимает даже легкий шорох, с которым непроизносимые слава катились одно за другим.

«Надо с ним поосторожнее, — говорила сестра, не двигая губами, — странный какой-то… Какой сегодня день? А, пятница… Надо постирать, пора уже…»

Она вышла, испуганно улыбнувшись Дэвиду, и ему послышалось, как она пробормотала про себя: «Хоть бы быстрее его отпустили…»

Дэвид был репортером и не привык размышлять над проблемами, выходящими за привычный круг его жизни. Он мог думать о том, как дотянуть до очередной получки, как раздобыть какой-нибудь материал для газеты, как уговорить Присиллу быть чуточку более современной в своих взглядах на отношения между мужчиной и женщиной…

Но в течение одного дня он оказался вышвырнутым далеко за канаты своего будничного ринга. Он на секунду увидел приближение небытия, и он… Дэвид заколебался на мгновение, не решаясь назвать сам себе то, что уже понял и во что не мог поверить. Да, он слышит чужие мысли, слышит их так же отчетливо, как голос, даже еще яснее. Он слышит. И тем не менее этого не могло быть. Это было и не могло быть одновременно.

Реальность воспринимается как реальность только тогда, когда она привычна. Стоит сделать реальность непривычной, и мозг охотнее классифицирует ее как химеру, фантазию, фантом.

Человек двадцатого века готов поверить в любое чудо: в «летающие блюдца» с крошечными марсианами или венерианцами, отлично говорящими на земных языках, в любое фантастическое изобретение, открытие или чудодейственное лекарство. Но чудо должно быть санкционировано и подготовлено газетами, радио, телевидением. Чудо должно быть освящено авторитетом и быть массовым.

Дэвид Росс тоже столкнулся с чудом, но это было его собственное, индивидуальное чудо, и он никак не мог решиться поверить в него.

Он, Дэвид Росс, двадцати девяти лет, репортер газеты «Аплейк Кларион» с тиражом в двести сорок тысяч экземпляров в будничные дни и полмиллиона по воскресеньям, он вдруг стал телепатом? Он слышит чужие мысли еще яснее чужих голосов?

Но легкий шелестящий голос, шедший не изо рта, а откуда-то из глубин чужих мыслей, не был его бредом, и Дэвид знал это. Или это особая больница, где весь обслуживающий персонал увлекается чревовещанием, или… Или он слышит чужие мысли, читает их так же отчетливо, как огромные меловые буквы на черной доске.

Он долго лежал, не в состоянии схватить умом того, что случилось. Кто знает, почему и как это произошло… Может быть, толчок, который он испытал во время аварии…

Его новое качество было настолько удивительным, он был настолько не подготовлен к нему, что глубочайшее изумление подавило вначале все его другие чувства. Но постепенно он начал сознавать, что этот нежданный дар означает для него новую жизнь.

Как и всякий обычный человек, который сталкивается с чем-то непривычным и необычным, Дэвид не думал о нем в общих терминах, а мысленно приспосабливал к своей повседневной жизни. Получи он вдруг способность летать, как птица, наверное, первое, о чем бы он подумал, — насколько быстрее он будет добираться до работы.

И все же он знал, что каким-то необъяснимым образом на него в один и тот же день обрушились два чуда: он остался жив, и он слышит чужие мысли. Если бы за эти часы Дэвид не исчерпал всю возможную в его состоянии дневную норму восторга, он бы встал на руки и прошел на них по палате. Но две неслыханных удачи в один день были для него слишком большим грузом, и Росс лишь глуповато хихикал, глядя в белый больничный потолок.

Он даже помотал головой, стараясь привести в порядок разбегавшиеся мысли. Что скажет редактор «Клариона», когда Дэвид Росс начнет приносить в газету новости, о которых другие не могут и мечтать? Что скажет Присилла, когда узнает… А должна ли она узнать?..

Дэвид не был склонен к обобщениям и не говорил себе, что больше всего на свете люди не любят и боятся тех, кто от них отличается умом ли, привычками или цветом кожи. Но подсознательно он уже понимал, что никто не должен знать о его способности. Ему и не пришло на ум проанализировать, откуда появилось желание затаиться: тысячи поколений предков, пугливо озиравшихся и торопливо прятавших найденную кость или монету, молчаливо напоминали ему — спрячь! Он не восставал против инстинктов.

2

Дэвид вышел из больничного подъезда. Привычный гул улицы — шум машин, шорох тысяч шагов, заставил его на мгновение забыть о своей необычной способности. Чудо всегда боится будничности, и мигавшая напротив неоновая реклама зубной пасты «Крест» на минуту водворила Дэвида в его былую жизнь.

Он медленно пошел к остановке автобуса, глядя на бежавшие мимо автомобили с новым для себя, острым любопытством, с каким, должно быть, смотрит солдат на оружие, которое едва не отправило его на тот свет.

И вдруг он почувствовал, что улица — вернее, шум ее — чем-то непривычна для него. Он остановился, и кто-то толкнул его плечом, пробормотав «простите». Улица была полна шороха, слов, словно сотни шедших по ней людей безостановочно что-то шептали себе под нос. Он даже различал отдельные слова, обрывки фраз: «Семнадцать долларов…», «Она не придет сегодня…», «Какой он идиот!..», «Надо купить сигарет…» Поток чужих мыслей протекал мимо него, заставлял его изумленно глазеть по сторонам.

Значит, это всерьез, значит, это правда? Боже мой, какое это чудо, какое счастье, какие возможности! Должно быть, у него был слегка ошарашенный вид, потому что несколько прохожих внимательно посмотрели на него. Чудаки! Что они могут увидеть на его лице? Ничего! А он знает, о чем они думают, знает! Он слышит!

Дэвид сидел в автобусе, раскрыв перед собой свежий номер «Клариона». Он смотрел на газету, но ничего не видел. Внимание его было занято тем легким ровным гулом, который всегда присущ толпе. Но пассажиры автобуса молчали. Это был звук их мыслей. Одни читали газеты, другие не спеша думали о чем-то своем, и озвученная работа двух десятков сознании и составляла тот фон, к которому Дэвид уже начал привыкать.

Внезапно рядом с ним на сиденье плюхнулся грузный мужчина с мохнатыми бровями и напряженно сжатыми губами под узенькой щеточкой усов. Засунув по локоть руки в карманы серого плаща, он откинулся на спинку и прикрыл глаза. Он думал, и Дэвид невольно прислушался к словам, которые беззвучно рождались в чужом мозгу, в самом надежном из всех известных тайников. Мысли не предназначаются для чужих ушей, они интимны, и, слыша их, Дэвид испытывал легкую неловкость, какую, наверное, испытал бы, подглядывая за голым человеком, уверенным, что никто его не видит. Но Дэвид, как и большинство людей, воспринимал нормы морали лишь пассивно. Он, может быть, и не стал бы специально за кем-нибудь подглядывать. Но, увидев случайно что-нибудь интересное, он и не подумал бы, что подглядывать некрасиво. Он прислушался к мыслям своего соседа, и первые же несколько слов заставили его насторожиться.

«Как будто все должно быть в порядке», — думал сосед, и Дэвиду показалось, что все тот же неслышимый, призрачный голос шепчет ему прямо в ухо: «Операция разработана как надо. Очистить в воскресенье ювелирный магазин на главной улице города, да еще в восемь часов вечера — в это никто бы не поверил. Только чтоб все шло как задумано…»

Слова, которые слышал Дэвид, потускнели, исчезли, но он поймал себя на том, что мысленно видит роскошный ювелирный магазин Чарлза Майера на Рипаблик-авеню. Воскресная толпа медленно плывет мимо огромных зеркальных окон, полных радужных драгоценных искр. Женщины невольно замедляют шаг, мужчины, наоборот, стараются побыстрей вывести своих спутниц из опасной зоны.

У самого магазина, словно бесшумно вынырнув из ничего, останавливаются две машины — серый «плимут» и голубой «шевроле». Из машин торопливо выскакивают люди в черных масках под низко надвинутыми шляпами и с автоматами в руках. Гремят выстрелы. Несколько человек падают…

«Что за чертовщина! — внезапно сообразил Дэвид. — Я ли мысленно представляю себе эту картину, или не я? Если я, почему я ясно вижу перед глазами не просто какие-то автомобили, а именно серый „плимут“ и голубой „шевроле“?»

Внезапно картина перед его мысленным взором начала тускнеть, распадаться. Автомобили поднялись в воздух и растаяли. Магазин Чарлза Майера медленно превратился в золотистый пляж, усеянный тысячами и тысячами людей в черных масках и купальных костюмах.

Дэвид открыл глаза и посмотрел на соседа. Веки у него были прикрыты, напряженная линия губ размякла, потеряла прямоту. Голова то беспомощно наклонялась вниз, то от толчка автобуса покачивалась из стороны в сторону.

«Значит, это он представлял себе все эти вещи. Значит, я не только слышу чужие мысли, но и вижу чужие видения. Я видел все то, что мысленно видел этот гангстер, и как только он задремал, я увидел наяву тот же сон, что плыл у него в мозгу! Боже правый, если бы только кто-нибудь знал об этом! Ученые наверняка отдали бы все, чтобы разобраться в этом фокусе. Но ни одна живая душа не должна знать об этом. Ни одна, иначе моя жизнь превратится в ад».

Он вышел из автобуса и направился к серому зданию редакции «Клариона». Он шел словно в трансе, поглощенный своими мыслями. Их было так много, и все они были так непривычны и странны, что он никак не мог заставить их двигаться в каком-то порядке. Как и большинство людей, он вообще не умел думать логично и стройно. Подобно неопытному пастуху, стадо которого то и дело разбредается в разные стороны, он не умел собрать свои мысли. То он думал о том, что узнает теперь, любит ли его действительно Присилла; то представлял себе неслыханные репортерские удачи, от которых коллеги лишь разинут рты; то видел себя редактором газеты, лихо подъезжающим к редакции в длиннющем черном «кадиллаке».

Он перешел улицу и вошел в редакцию.

Основатель, владелец и редактор «Клариона» Рональд Барби был человеком принципов. Принципов, правда, у него было всего два, но зато он был готов защищать их с отвагой нефтяного магната, сражающегося за скидку налогов со своих капиталов. Он считал, что, во-первых, газета должна приносить доход, а во-вторых, что этого следовало добиваться всеми возможными способами.

Вероятно, именно в силу высокой принципиальности владельца «Клариона» газета была обезоруживающе беспринципной.

Злые языки утверждали, что Барби никогда не менял своих убеждений, хотя бы только из-за их отсутствия. Но что бы ни говорили завистники, «Кларион» была гибкой газетой. Она то, например, защищала высокую протекционистскую пошлину, то трубно призывала к ее отмене. Все зависело от того, кто больше платил ей в этот момент, анемичная ли текстильная промышленность Новой Англии, дрожащая перед призраком популярных японских тканей, или автоимпортеры западногерманских «фольксвагенов» или английских «остинов», не желающие упускать своей порции в автомобильном пироге Америки.

Газета поддерживала то республиканцев, то демократов, в зависимости от того, на кого ставил мистер Рональд Барби, и каждый раз, восхваляя одну из сторон, редактор поносил другую за беспринципность.

При этом Рональд Барби требовал, чтобы все сотрудники разделяли его высокие принципы. Если кто-либо из них осмеливался неодобрительно высказаться о зигзагообразном курсе передовых статей газеты, основатель, владелец и редактор «Клариона» топал ногами и кричал: «Вы олух, дорогой мой! Почему вы не удивляетесь тому, что котировка акций на бирже все время меняется? А чем люди отличаются от лезвий для безопасных бритв или синтетического волокна для рубашек? Если вам не нравятся биржевые колебания, идите в священники. Впрочем, и там, говорят, котировка заповедей не всегда устойчива». Относясь с презрением к убеждениям и взглядам, сотрудники «Клариона» подсознательно относились с презрением и друг к другу. Они делали свой бизнес так же, как мистер Барби свой — не останавливаясь ни перед чем. Именно потому взаимоотношения голодных пауков в банке по сравнению с взаимоотношениями сотрудников газеты могли бы показаться воплощением пасторальной любви и гармонии.

Как и всегда, редакция «Клариона» являла собой зрелище организованного хаоса. Сотрудники метались по коридорам с выражением одновременно отчаяния и покорности судьбе. Для постороннего глаза они казались какими-то молекулами, скачущими под воздействием таинственных сил. То, что они не сталкивались друг с другом, казалось чудом.

Ученые уже давно научились метить атомы и прослеживать их путь, но никто еще почему-то не пытался пометить сотрудника редакции и проследить траекторию его движения по комнатам и коридорам. Но тот, кто сделал бы это, наверняка отметил странную особенность: большинство мечется бесцельно, просто участвуя в заведенном ритуале.

— А, Дэви, ты, говорят, попал в аварию? — приветствовал его на бегу спортивный обозреватель.

«Везет дураку!» — услышал одновременно Дэвид его мысленный комментарий.

— Специально, чтобы порадовать тебя, — ответил Дэвид зло. — Ты уж прости, что я остался жив.

— Ты что?

— Ничего, — ответил Дэвид и вошел в прихожую кабинета редактора.

— Дэви, миленький, — заверещала секретарша редактора мисс Новак, которой, как было известно всем в редакции, требовалось ежедневно два часа штукатурно-косметических работ на лице, чтобы придать ему человеческий облик. Относясь бережно к своему творению, она никогда не улыбалась, а лишь нежно хлопала ресницами, желая высказать кому-нибудь симпатию. — Как я рада, что все так хорошо обошлось!..

«Жаль, что у него есть какая-то идиотка. Я бы с удовольствием с ним пофлиртовала…»

Дэвид еще никак не мог привыкнуть к одновременному потоку информации и дезинформации, получаемой им. Ему приходилось все время быть настороже, чтобы ненароком не ответить на мысли, а не на слова. «Как бы не так!» — хотелось крикнуть ему этой наглой толстой дуре, которая уже давно таращит на него глаза и вздыхает, как гиппопотам, так что того и гляди лопнет кофточка. Но вместо этого он сказал:

— Джейни, радость моя, шеф один?

— Да, Дэви, он один и в чудном настроении. Сейчас спрошу его.

Она нажала кнопку интеркома и проворковала в микрофон:

— Мистер Барби, Дэвид Росс к вам.

— Пусть войдет, — ответил динамик.

Рональд Барби понимал толк в письменных столах и умел сидеть за ними. Он возвышался над целым акром зеленого сукна, словно дуб на полянке, властный и вечный. И даже морщины на его смуглом лице напоминали дубовую кору. Он сидел так, словно родился и вырос на этой зеленой лужайке, и был твердо намерен никого на нее не пускать.

— А, Дэвид… Что у вас?

— Сегодня суббота, мистер Барби, а завтра, ровно в восемь часов вечера, ювелирный магазин Чарлза Майера подвергнется налету. Это будет одно из самых сенсационных ограблений года. — Рональд Барби поднял глаза и внимательно посмотрел на Дэвида.

— А откуда вы об этом знаете? Грабители вас пригласили на пресс-конференцию? Или вы по вечерам гадаете на кофейной гуще?

Дэвид впервые за день почти не слышал того, второго голоса. Ему на мгновение показалось, что все случившееся с ним — сон, химера, чушь. Но в следующую секунду он понял, что мысли редактора просто совпадают со словами, которые он произносил. «Богатый человек может позволить себе говорить то, что думает, и наоборот», — подумал Дэвид и ответил:

— К сожалению, я не могу сказать вам, как и откуда я получил информацию. Впрочем, если бы и сказал, вы все равно не поверили бы.

— Но вы уверены в ней?

— Почти уверен. То есть уверен.

— А, чем вы можете доказать это?

— До завтрашнего вечера ровно ничем. Но зато, если в воскресенье утром выйдет газета с предупреждением…

— Послушайте, Росс, вы, часом, не удрали из больницы? Может быть, вас следовало бы подержать там еще пару деньков?

— Я вас не понимаю, мистер Барби?..

— Боже мой! Единственное, чего мне не хватает в «Кларионе» — это своего сумасшедшего, своего маленького, хорошенького сумасшедшего! Росс, у меня чудная идея! Хотите стать проповедником? У меня есть знакомства, я вам помогу. Вы выходите на паперть и поражаете воображение прихожан свежей, сенсационной проповедью на тему: «Не убий и не укради!»

— Да, но…

— «Да, но». Но да. Вы хотите предотвратить преступление? Отлично! Блестяще! Но при чем тут газета? Газета существует для того, чтобы сообщать о преступлениях, а не для того, чтобы предотвращать их. Если завтра утром «Кларион» сообщит о готовящемся ограблении, его просто не будет. И мы — допустим, что вы даже говорите правду, — не сможем доказать, что оно было бы. Нет, сэр. Заранее мы ничего не будем сообщать. Пусть прививками занимаются врачи, а мы заинтересованы в описании хода болезни.

— Мистер Барби, я все это понимаю. Я работаю не первый год. Но это же особый случай. Я уверен, что при налете могут быть человеческие жертвы.

— Тем лучше, Дэвид, тем лучше. Я не кровожадный каннибал, но мы же работаем в газете. Первая полоса! Какие фотографии! Мы выйдем раньше всех, поскольку к восьми часам лучшие фотографы будут наготове с хорошенькими длинными телеобъективчиками, направленными на магазин.

— Мистер Барби, я не идеалист, не святой, и вообще я не очень знаю, кто я. Но я знаю только одно. Если я могу предотвратить чью-то смерть, мне это лучше сделать.

— Я мог бы вас тут же уволить, Дэвид. Но мои сотрудники — это моя семья. И к тому же, неужели вы думаете, что я сам не буду глубоко скорбеть, если кто-нибудь погибнет? Но у нас же есть долг перед обществом, который мы обязаны выполнить. Мы должны давать информацию о событии, а не предотвращать его.

— Как хотите, но я позвоню в магазин и предупрежу их.

— Не будьте дитятей, Росс. Чарлз Майер — старая лиса. Все, что у него в магазине, — трижды застраховано. К тому же лишиться такой рекламы… Не будьте наивны.

Шефу явно надоел разговор, и он упорно пытался поставить свой «паркер» так, чтобы он стоял вертикально. Но ручка никак не желала сохранять равновесие, и Рональд Барби, не привыкший встречать сопротивления со стороны как живого, так и неживого инвентаря газеты, изо всех сил стукнул ею по столу.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7