Эланд - Кровавый разлом

Юхан Теорин

Кровавый разлом

Вальпургиева ночь

Сознания он не терял. Каждое движение причиняло нестерпимую боль, левая рука обожжена до мяса, ребра сломаны, в глазах плывут темные пятна… но сознания Пер Мернер не терял.

Он сидит на камне на подогнутых коленях… почему бензин кажется таким теплым? Холодно, а бензин теплый… и, когда попадает на ссадины, жжет, как кипяток.

Бензин лился не равномерно, а выплесками, с утробным бульканьем, словно кто-то звучно пил воду. Потом бульканье прекратилось, и он равнодушно проследил, как пустая канистра полетела в сторону.

Теперь он сидел в большой луже, и одежда была пропитана бензином. Пер оперся на руки и сделал попытку подняться. Он никак не мог сфокусировать взгляд. На фоне последней темно-багровой полосы заката над горизонтом фигура человека казалась размытой уродливой тенью.

Человек ли? Тролль, смутно подумал Пер. Горный тролль.

– Вальпургиева ночь, – услышал он, как сквозь вату. – Костры, костры… По всему острову костры…

Тролль полез в карман, достал коробок спичек и встряхнул.

Перу суждено сгореть живьем. За грехи отца.

Он поднял голову и вдруг сообразил, что мог бы попытаться попросить о пощаде.

Открыл рот и почувствовал вкус бензина.

– Я буду молчать, – прошептал он.

Нет, конечно… Как он мог молчать – он теперь знал слишком много и о Джерри, и о Бремере, и о Маркусе Люкасе… Но ведь все эти с таким трудом добытые имена ровным счетом ничего не значат. Все они скоро покроются пылью забвения.

– Я буду молчать, – повторил он.

Но тот не услышал. Вместо ответа достал спичку, аккуратно закрыл коробок и чиркнул. Спичка зашипела и вспыхнула в каком-нибудь метре от Пера.

Она горела неровно и ярко.

Джерри, Бремер, Маркус Люкас, Регина… и все остальные.

Он закрыл глаза. Наверное, в последний раз – пришло ему в голову, – наверное, я закрыл глаза в последний раз в жизни. Но даже эта леденящая мысль не отвлекла его – в сознании по-прежнему тянулась длинная нескончаемая череда повторяющихся имен.

Джерри, Бремер, Маркус Люкас, Регина, Джерри, Бремер… и все остальные.

1

Еще только начало марта, а весеннее солнце на северном Эланде уже сияет вовсю, весело и бесшабашно. Последние сахарные островки снега дотаивают на прошлогоднем газоне у Марнесхеммета. На флагштоках у въезда на парковку шелковисто лоснятся под солнцем два приспущенных флага – шведский, с желтым крестом на голубом поле, и эландский, с золотым оленем.

К главному входу дома престарелых медленно подкатил длинный черный лимузин с затемненными окнами. Из него вышли двое – оба среднего возраста, в тесных черных пальто. Они открыли заднюю дверцу и вытащили складную каталку. Опустили ножки, закрепили и покатили перед собой – вверх по пандусу, через стеклянную дверь в вестибюль.

Работники похоронного бюро. Только они носят такие пальто.

Так решил капитан грузового парусника Герлоф Давидссон – бывший капитан, давно уже на пенсии. Он пил кофе в столовой с соседями. Двое в пальто вышли из лифта и, неторопливо толкая перед собой каталку, с постными физиономиями двинулись по коридору. На каталке желтые одеяла и широкие ремни по краям. Наверное, чтобы покойник часом не свалился. Герлоф представил, смешно ли это будет, если покойник свалится, и решил, что нет. Не особенно.

Они закатили коляску в грузовой лифт. Грузовой лифт шел в подвал, а в подвале была морозильная камера.

Все ненадолго притихли. Каталка исчезла в лифте, и разговоры начались снова.

Пару лет назад, Герлоф прекрасно помнил… да, пару лет назад кто-то предложил, чтобы катафалк подъезжал с задней стороны здания. Надо забрать покойника – значит, надо. Забирайте, но потихоньку. К чему эти демонстрации? Даже голосование провели, но большинство было против. И Герлоф тоже был против.

Что значит – потихоньку? Как так – не попрощаться, не проводить товарища в последний путь?

А в этот солнечный, но холодный день пришла очередь Торстена Аксельссона. Он умер, как и большинство, в своей постели, глубокой ночью. Почему-то умирают чаще всего именно ночью, в самые глухие часы. Сестры из утренней смены вызвали врача, тот дал заключение о смерти. Покойника одели в специально сохраненный для такого случая дорогой темный костюм. На запястье закрепили пластиковую ленту с фамилией и персональным номером, подвязали челюсть.

Торстен прекрасно представлял, что будет с ним после смерти. До пенсии он работал могильщиком на кладбище. Ему довелось даже хоронить известного убийцу Нильса Канта, но в основном, конечно, попадались обычные островные жители.

Он копал могилы круглый год, независимо от погоды: в снег, в мороз, в дождь. Торстен рассказывал Герлофу, что копать труднее всего весной – очень уж медленно отходит мерзлота у нас на Эланде. Но хуже всего не это, добавил Торстен. Копать трудно – это бы ладно; хуже всего хоронить детей. Когда приходилось копать могилу для ребенка, он просто не мог заставить себя подняться с постели.

А теперь пришла и его очередь. Теперь в могилу опустят урну не с чужим, а с его прахом – Торстен много раз повторял: хочу, чтобы меня кремировали.

– Пусть лучше сожгут, чем швыряют туда-сюда мои кости, – сказал он.

– А пепел не перепутают? – робко спросила Майя Нюман. – Еще выдадут чужой…

– Может, и перепутают, – сказал тогда Торстен. – Кто их знает… нас в крематорий не пускали. У нас свое, у них свое.

А раньше-то ничего этого не было, подумал Герлоф. Если в дни его молодости умирал кто-то из родственников – никаких тебе катафалков, никаких церемоний. Это теперь все хлопоты берет на себя похоронное бюро. А тогда кто-то из родни сколачивал гроб, и вся недолга.

Сколачивал гроб – и все… Когда его мать с отцом только поженились в начале двадцатого века, они переехали в перестроенную хижину в Стенвике. Ночью их разбудили странные звуки на чердаке – словно кто-то ворочает сложенные там доски. Отец поднялся на чердак – никого. Пусто и тихо.

Не успел он вернуться и лечь, с чердака снова раздался грохот.

Так родители и лежали всю ночь без сна, прислушиваясь к странным звукам, и боялись не только пойти на чердак, но даже встать с постели.

Быстро работают – не успел Герлоф допить кофе, каталка появилась снова, только теперь уже с телом Торстена, закрытым желтым одеялом и привязанным ремнями. Двое быстро катили ее к выходу.

– Пока, Торстен, – произнес он про себя. – До встречи.

Как только каталка скрылась за дверью, он отодвинул стул и медленно встал, опираясь на палку.

– Пора, – сказал Герлоф соседям по столу. – Мне пора.

Он прикусил губу от боли в колене и медленно двинулся по коридору к кабинету заведующего отделением.

Уже несколько недель ему не давала покоя мысль. Праздновали его день рождения… и вдруг он сообразил, что до восьмидесяти пяти осталось всего два года. Да уж, не зря говорят – год в старости, как неделя в молодости. А сейчас, после смерти Торстена, Герлоф решил окончательно.

Осторожно постучал, дождался ответа и толкнул дверь.

Заведующий отделением Бёль сидел за экраном компьютера и, судя по всему, составлял очередной отчет. Герлоф молча остановился на пороге.

Наконец Бёль поднял голову:

– У вас все в порядке, Герлоф?

– Да… но…

– А в чем дело?

Герлоф набрал в легкие воздух:

– В общем… ухожу я от вас.

Бёль покачал головой:

– Герлоф…

– Решено.

– Вот как?

– Я расскажу вам одну историю… – Бёль нетерпеливо завел глаза к потолку, но Герлоф упрямо продолжал: – Мои родители, значит, поженились в тысяча девятьсот десятом году. Им достался заброшенный хутор… там уж давно и не жил никто. И вот легли они спать… легли они, значит, спать – и вдруг слышат странные звуки. В первую же ночь, как поженились… будто кто-то перебирает доски на чердаке. Отец их сам там уложил. Полез на чердак – никого. Так и не поняли, в чем дело. А на следующее утро сосед пришел…

Герлоф помолчал.

– Так вот, значит, сосед пришел и говорит: дескать, брат его помер накануне – не одолжит ли ему отец досок для гроба? Отец и говорит: конечно, говорит, иди на чердак, выбирай, что нужно. А они с мамашей, значит, внизу сидят. Вот сидят они в кухне, и слышат – сосед-то, значит, там наверху, на чердаке, доски перебирает, а звуки – ну точно как ночью…

Он замолчал.

– И что? – спросил Бёль.

– А то, что, значит, предупреждение было. Помрет кто-то…

– Веселая история, Герлоф, ничего не скажешь. И к чему вы ведете?

Герлоф вздохнул:

– Веду я вот к чему… Если мне оставаться, то я следующий… это мне будут гроб сколачивать. Я уже слышал, как доски ворочают…

Бёль не нашелся, что возразить.

– Когда же вы собираетесь уйти? И главное, куда?

– Домой, – сказал Герлоф. – Домой.

2

Умираешь? Кто сказал, что ты умираешь, папа?

– Я сам и сказал.

– Курам на смех, ей-богу. У тебя много лет впереди… много весен… – Юлия Давидссон подумала немного и добавила: – Ты же ушел из дома престарелых. Сам. Живой. Кто может таким похвастаться?

Герлоф промолчал. И в самом деле, мало кто. Он вспомнил стальную каталку с телом Торстена Аксельссона. И продолжал молчать всю дорогу, пока они ехали к побережью, где испокон веков стояла деревня под названием Стенвик.

Солнце светило прямо в лобовое стекло. Юлия то и дело опускала защитный козырек, а Герлоф зажмурился и начал думать о бабочках, прилетающих птицах… обо всем, что несет с собой весеннее тепло, – и, к своему удивлению, понял, что жить ему пока еще хочется. Ему даже пришлось сделать некоторое усилие, чтобы придать голосу похоронные интонации:

– Один Бог знает, сколько у меня лет впереди. Если бы Он хотел, чтобы я еще пожил, время бы шло помедленнее… но если уж умирать, то дома, в своей деревне.

Юлия вздохнула:

– Ты, похоже, начитался некрологов.

– А как же. Газеты только с них и живут. Реклама да некрологи.

Собственно, Герлоф хотел пошутить, но Юлия даже не улыбнулась. Молча помогла ему вылезти из машины.

Они медленно двинулись к домику на опушке маленькой рощицы в Стенвике, всего несколько сот метров от моря.

Герлоф понимал, что почти все время будет один, в этом он даже не сомневался. Зато никто не будет говорить о болезнях. Таблетки, кислородные баллоны… а главное, они ни о чем больше там не говорят, в этом доме престарелых. Герлофу это действовало на нервы. Его подружка, Майя Нюман, стала совсем плохой, почти не вставала с постели.

Вопрос решали чуть не месяц. Наконец Герлофу разрешили переехать в Стенвик – сообразили, должно быть, что освобождается место для кого-то, кто и в самом деле хочет жить в Марнесхеммете. Конечно, он будет получать всю необходимую помощь: уборка, лечение, продукты ему будут привозить – все это легко решается. На это есть социальные службы.

У Герлофа, по крайней мере, голова ясная, а вот с ногами – хуже. Голова и зубы в полном порядке, а руки, ноги, да и все тело нуждается в ремонте.

В деревне, где он когда-то родился и вырос, Герлоф не был с прошлого лета. Эту землю Давидссоны возделывали столетиями… а дом он построил для себя и жены Эллы… когда же это было… почти пятьдесят лет назад. Сюда он каждую осень возвращался в конце навигации.

Снега в саду почти не осталось. Сочащийся талой водой желто-бурый газон, густо усыпанный грязно-серыми листьями. Надо бы пройтись граблями.

– Прошлогодние листья, прошлогодняя трава… Зима все прячет, да от весны не спрячешь…

Они медленно шли по мертвой траве. Герлоф крепко держался за Юлию, но, когда они подошли к каменному крыльцу, отпустил руку и медленно двинулся по ступеням, опираясь на каштановую палку.

Ходить он, конечно, мог, иногда и без посторонней помощи, но был рад, что дочь ему помогает. Хорошо, что Элла умерла. Он был бы для нее обузой.

Достал из бумажника ключ и отпер дверь.

Воздух в доме был довольно затхлый. Он остановился и принюхался. Сыро, холодно, но плесенью вроде не пахнет. Протечек, значит, нет, черепица на крыше пока держит. И пол чистый, мышиного гороха нигде не видать. Мыши и полевки зимовали в доме – куда денешься, всегда зимуют, но под полом, в комнаты не забирались.

Юлия приехала на выходные – помочь отцу с переездом и привести в порядок дом. Это называлось весенней уборкой. Дом-то, конечно, принадлежал Герлофу, но семьи двух его дочерей давно пользовались им как летней дачей. Летом приедут, придется как-то потесниться… Там видно будет.

Довольно для каждого дня своей заботы [1].

Юлия занесла вещи, включила рубильник и открыла окна – надо было основательно проветрить дом.

Они снова вышли в сад.

Деревня как вымерла. Полная тишина, если не считать истеричных воплей чаек. Внезапно с другой стороны деревни донеслись глухие бухающие удары.

Юлия удивленно закрутила головой:

– Что это?

– Они там строят у каменоломни.

Герлоф-то нисколько не удивился – он знал про эту стройку. Прошлым летом приезжал и видел, что деревья и кусты на двух больших участках выкорчеваны, и одинокий бульдозер сновал туда-сюда, выравнивая землю. Дачи строят, решил он тогда. Летние дома. Летом-то здесь хорошо, а в межсезонье – никого. Дома стоят пустые. Также как и его дом до сегодняшнего дня.

– Пошли поглядим? – предложила Юлия.

– Почему не поглядеть.

Он опять оперся на ее руку, и они двинулись к воротам.

В начале пятидесятых из нового дома Герлофа на запад открывался вид на море, а на востоке – на часовню марнесской церкви. Но тогда здесь паслись коровы, куда ни глянь – сплошные луга. А теперь коров нет и все заросло деревьями. Деревья обступили дом со всех сторон, они стояли и вдоль дороги, так что только иногда в просветах между стволами мелькал темный пролив.

Стенвик всегда был рыбацкой деревней. Герлоф помнит деревянные плоскодонки, беспорядочно валяющиеся на берегу в ожидании путины [2]. Сейчас от них и следа не осталось, а хижины рыбаков либо снесены, либо перестроены в дачи.

Они свернули на посыпанную щебнем дорогу к каменоломне. На новой белой табличке было выведено: «Улица Эрнста».

Он прекрасно знал Эрнста-каменотеса. Они дружили. Последний каменотес в деревне – каменоломни закрылись в начале шестидесятых. Эрнст умер, а улица осталась. Интересно, назовут ли что-нибудь и в его, Герлофа, честь?

Они миновали рощу и вышли к каменоломне. Бордово-красная хижина Эрнста была цела – она примостилась на дальнем краю. Окна и двери заколочены. Дом унаследовали какие-то двоюродные племянники, но они никогда в Стенвике не появлялись.

– Ой, – удивилась Юлия, – смотри-ка! Уже!

Герлоф отвел глаза от Хижины Эрнста и совсем рядом увидел две новые виллы. Они стояли в сотне метров друг от друга на южном краю каменоломни.

– Прошлым летом только еще ровняли площадку. Быстро… Наверное, осенью строили. И зимой. – Герлоф покачал головой и нахмурился. – Меня никто не спрашивал.

– А тебе-то что? – засмеялась Юлия.

– Мне-то ничего. Могли бы проявить уважение.

Виллы были построены из камня и дерева. Сверкающие панорамные окна, белые оштукатуренные дымоходы, черные блестящие черепичные крыши, большие, нависающие над обрывом веранды. На одной вилле леса еще не были убраны, на них стояли два плотника в толстых рабочих куртках и обшивали стену вагонкой. Рядом с другой прямо на газоне красовалась огромная ванна-джакузи в полиэтиленовой упаковке.

Хижина Эрнста на фоне этих вилл выглядела как дровяной сарай.

Шикарные виллы, подумал Герлоф. Зачем они нам? Но вот стоят, почти уже готовы.

Заброшенная каменоломня длиной метров пятьсот, не меньше. Здесь несколько столетий добывали знаменитый эландский камень. Выработка глубоко вдается в сушу крутой неровной дугой, словно гигантская незаживающая язва на скалистом теле острова. Стены изъедены кирками и долотами, а внизу, отделенная от моря только прибрежной дорогой, простирается большая ровная площадка. Когда-то туда подъезжали подводы, потом грузовики. Их загружали каменными плитами и отвозили в гавань. А сейчас никто не приезжает. Площадка была усыпана гравием. Но попадались и камни покрупнее, иногда даже сложенные в большие кучи вытесанные плиты вперемежку с каменным боем – очевидно, не нашли покупателя.

– Хочешь, подойдем поближе? Может быть, кто-то из хозяев уже здесь. Познакомишься.

Герлоф покачал головой:

– Я их и так знаю. Богатые, беспечные горожане. Из столицы.

– Не только столичные покупают здесь дома.

– Ну, может быть… Но богатые и беспечные – это точно.

3

Хочешь, открою окно? – спросил Пер Мернер.

Нилла, его дочь, кивнула, не поворачивая головы.

– А птицы там есть?

– А как же!

Это была неправда. Там, за стенами госпиталя, не было ни одной птицы. Пер, во всяком случае, не видел. Но на парковке есть деревья, и там-то наверняка порхают какие-нибудь птахи.

– Тогда открой. Мне задали по естествознанию сосчитать все виды птиц, какие увижу на этой неделе.

Нилла в седьмом классе. Она положила учебники на тумбочку у койки, а рядом с подушкой аккуратно пристроила мягкие игрушки и камушки-талисманы. Потом залезла на койку и повесила на стене коврик с вышитой надписью «Нирвана».

Пер открыл окно, и надо же – сразу услышал щебетание птиц. Дело шло к вечеру. Сверкающие автомобили один за одним, газуя, уезжали с парковки – рабочий день врачей и сестер заканчивался. В таком шуме птички долго не пропоют, подумал Пер. Его «сааб» тоже стоял на парковке, но машине было уже девять лет, и она была далеко не такой блестящей – лак порядком потускнел.

– О чем ты думаешь? – спросил Нилла.

Пер оторвал взгляд от окна:

– Угадай.

– Ты думаешь о весне.

– Совершенно верно! У тебя получается все лучше и лучше.

Последнее увлечение дочки – чтение мыслей. До этого она несколько месяцев упорно тренировалась – хотела научиться писать левой рукой так же, как правой, но это так же быстро прошло, как и началось. На рождественских каникулах она посмотрела фильм о телепатии – и про левую руку забыла. Теперь Нилла экспериментировала с братом-близнецом Йеспером и с отцом – пыталась читать их мысли и передавать свои. Перу было поручено каждый день в восемь вечера посылать ей какую-нибудь мысль.

Он постоял еще немного у окна, наблюдая, как сверкает и дробится солнце в лобовых стеклах отъезжающих машин.

Весна. Конечно, весна, хотя еще холодно. Как он раньше не замечал? Птицы вернулись домой из своего Средиземноморья, фермеры приступили к севу. Он вспомнил своего отца, Джерри, – тот-то всегда томился в ожидании весны. Он уставал от зимы, потому что его настоящая работа начиналась только весной. Как там говорят? Весна – время молодости и любви.

Но Пер никогда ни испытывал весеннего прилива чувств. Даже когда они с Марикой пятнадцать лет назад встретились на семинаре по маркетингу, а потом в солнечный майский день поженились, он не особенно радовался весеннему теплу и расцветающей природе. Должно быть, догадывался, что рано или поздно Марика его бросит.

– А мама сказала, когда придет? – спросил он, не поворачивая головы.

– Между шестью и семью.

Уже почти пять.

– Хочешь, чтобы мы с Йеспером ее дождались?

– Не обязательно.

Как раз тот ответ, на который он надеялся. Он ничего не имел против встречи с Марикой, но не исключено, что ее будет сопровождать новый муж, Георг. Большие заработки, дорогие подарки.

Пер уже примирился с уходом Марики, но ему не нравилось, что ее новый балует и ее, и близняшек.

Ниллу положили в отдельную палату, по всему было видно, что ей занимаются. Молодой врач уже беседовал с ними, объяснил, какие исследования и анализы они собираются сделать в ближайшие дни и в каком порядке. Нилла слушала, опустив глаза, не задавала вопросов. Иногда поглядывала на врача, но не на Пера.

– Скоро увидимся, Пернилла, – улыбнулся врач на прощание.

Нилле предстояло несколько тяжелых дней осмотров, уколов и обследований, и Пер не знал, как ее подбодрить.

Он помог разложить ее имущество. Сделать больничную палату уютной, наверное, невозможно. Слишком много шлангов, проводов и кнопок. Но попытаться можно. Нилла взяла с собой свою розовую подушку, плеер с дисками «Нирваны», пару книг и несметное количество брюк и маек. Вряд ли они ей здесь понадобятся.

Сейчас на ней джинсы и черный свитер, но скоро придется переодеться в больничную форму – белая рубаха с широкими рукавами. Такие рукава легко засучить, если нужно взять кровь из вены.

– Ну что ж, – сказал Пер. – Тогда мы поехали. Мама скоро придет… Привести Йеспера?

– Конечно.

Его сын сидел в комнате для посетителей. На полках стояли книги и журналы, но Йеспер, как всегда, уткнулся в свой «Геймбой».

– Йеспер! – громко сказал Пер, иначе бы Йеспер его не услышал.

– Да?

– Иди попрощайся с сестрой.

Йеспер нажал на кнопку «пауза» и пошел в палату.

Интересно, о чем они там говорят? Наверное, Йесперу легче разговаривать с сестрой, чем с отцом. С Пером Йеспер обычно молчал.

Близнецы с самого детства разговаривали на языке, который никто, кроме них, не понимал. Это был странный, певучий язык, состоящий почти исключительно из гласных. Нилла училась говорить очень туго, она предпочитала секретный язык, известный во всем мире только двоим: ей и Йесперу. До того как Пер и Марика повели детей к логопеду, он чувствовал себя отцом двух инопланетян.

В одном из кабинетов открылась дверь, и тот самый молодой врач, который принимал Ниллу, широким шагом двинулся по коридору. Перу всегда нравились врачи. Мать почти ничего не рассказывала ему об отце, и он вообразил, что его папа – доктор в далекой стране. Он был уверен в этом много лет.

– У меня есть вопрос, – сказал Пер. – О Нилле, разумеется.

Врач остановился и улыбнулся:

– Слушаю, что бы вы хотели узнать? – Он явно сдерживал свой рокочущий бас.

– Мне кажется, она немного отечна. Это нормально?

– Отечна? Где вы заметили отеки?

– Лицо, щеки, глаза… я заметил, когда мы сюда ехали… Свет так падал. Это нормально или это какой-то симптом?

– Может быть… мы собираемся ее тщательно обследовать. ЭКГ, ультразвук, компьютерный томограф, рентген… анализы крови. Весь наш арсенал.

Пер кивнул… Ниллу уже много раз обследовали по поводу ее необъяснимых болей. Результат анализов всегда был один и тот же: требуются новые анализы. И ожидание, ожидание…

Дверь в палату открылась, и появился Йеспер. Он, не отрывая глаз от игры, двинулся по коридору, но Пер его перехватил:

– Не начинай играть. Мы едем на дачу.

Через четверть часа они пересекли Эландский мост и свернули на север. Пейзаж был в желто-коричневых тонах, как на картине, – переходная гамма от зимы к лету. На обочинах уже выглядывали анемоны и мать-и-мачеха, а в кюветах еще лежал сверкающий в лучах вечернего солнца ноздреватый снег. Но и там он уже таял, образуя большие, как озера, лужи, откуда, журча, бежали к морю ручьи.

Мир воды… вокруг, насколько хватало глаз, не было ни души, только стайки чибисов и зябликов.

Пер очень любил это безлюдье и чистые, скупые линии островного ландшафта. Движение после Боргхольма заметно поредело, и он увеличил скорость.

«Сааб» мчался на север. По сторонам проплывали рощи и ветряные мельницы. У Пера снова появилось чувство, что их окружает живописное полотно под названием «Весна». Зеленые и желтые поля, гигантский хрустальный купол неба, пролив, все еще покрытый блестящим от воды темно-перламутровым льдом с большими черными промоинами. Скоро волны вырвутся на свободу.

– Красиво, правда?

Йеспер оторвал глаза от своего «Геймбоя»:

– Что красиво?

– Здесь, на острове… Все красиво.

Йеспер рассеянно поглядел в окно и без энтузиазма кивнул. Он, очевидно, не испытывал даже подобия охватившего Пера восторга. Наверное, это так – в молодости природа не завораживает. Надо достичь определенного возраста… или даже пережить какую-нибудь катастрофу, чтобы заинтересоваться загадочной душой природы.

А если и с Йеспером что-то не так? Ему вдруг захотелось, чтобы рядом с ним сидела Нилла, здоровая, полная ожиданий и планов Нилла. Лучше бы Йеспера положили в больницу на обследование…

Он отбросил эту мысль и стал думать о весне. Весне на его острове.

В первый раз он приехал на остров в конце пятидесятых, совсем еще маленьким. Его привезла мама, Анита. Лето 1958 года… два года после развода с отцом. У них почти не было денег. Джерри должен был платить алименты ежемесячно, но он делал это от случая к случаю и как-то странно: Анита рассказывала, что однажды он проехал мимо их типового домика на большой машине и, не останавливаясь, выбросил в окно толстую пачку денег.

Отсутствие денег означало короткий и дешевый отпуск где-нибудь поблизости от Кальмара. Но у Аниты был двоюродный брат, Эрнст Адольфссон. Он работал каменотесом на Эланде, и у него был небольшой дом, где Анита с сыном могли оставаться, сколько им вздумается. Сел на паром – и все расходы.

Пер обожал играть в заброшенной каменоломне. Когда тебе девять лет, это настоящий сказочный мир…

У Эрнста не было ни детей, ни другой родни, кроме Аниты, и, когда несколько лет назад он умер, его хижина досталась Перу. Пер навел в доме относительный порядок и сейчас собирался жить там все лето. А может быть, и круглый год. У него не было средств, чтобы содержать два дома одновременно, поэтому свою квартиру в Кальмаре он сдал до конца сентября.

Он рассчитывал, что близнецы будут к нему приезжать, когда только захотят. Но Нилла уже в начале учебного года выглядела усталой и подавленной, а потом ей становилось все хуже и хуже. Школьный врач сказал, что это, скорее всего, проявления полового созревания, болезнь роста. Но после Нового года она стала жаловаться на боли под левой ключицей. Боли не проходили, и ни один врач не мог понять причину.

Все планы на лето оказались под сомнением.

– Хочешь позвонить маме, когда приедем?

– Не знаю.

– А на берег сходим?

– Не знаю…

Йеспер казался таким же далеким, как спутник на орбите. Тринадцать лет… наверное, все они такие. Хотя когда Перу было тринадцать, ему больше всего хотелось повидаться и поговорить с отцом.

Он увидел знак с изображением бензоколонки и притормозил:

– Мороженого хочешь? Или еще не сезон?

Йеспер оторвался от игры:

– Лучше конфеты.

– Посмотрим, что у них есть. – Пер свернул на парковку.

Они вышли из машины. Несмотря на солнце, было очень холодно. Должно быть, из-за того, что пролив еще подо льдом. Ветер насквозь продувал его зеленую зимнюю куртку. Во рту захрустел песок.

Йеспер остался стоять у машины. Пер быстро добежал до магазинчика. В окнах было темно, но он все равно постучал. Потом осмотрелся и увидел поблекшую бумажку за стеклом:

Спасибо за прекрасное лето! Мы откроемся в июне!

Остров еще не вышел из зимней спячки. Те немногие магазины, что были открыты, вполне удовлетворяли спрос.

Пер, как маркетолог, прекрасно это понимал. Он занимался изучением рынка уже пятнадцать лет.

Йеспер присел на деревянный ящик с надписью «Песок» с неизменным «Геймбоем» в руках. Пер медленно пошел к нему. Откуда-то доносилось жужжание мотора. Он огляделся – с севера на большой скорости шел большой грузовик с прицепом.

Он достал ключи и крикнул Йесперу:

– Никаких конфет! Закрыто!

Йеспер молча кивнул.

– Чуть подальше есть еще она заправка. Может быть…

Он осекся. Откуда-то донесся глухой удар и визг тормозов. С юга летел большой черный «ауди». Водитель, по-видимому, не справился с управлением – машина виляла по дороге, то и дело выезжая на встречную полосу. Капот ее и лобовое стекло были густо забрызганы кровью.

Чьей кровью? – мелькнула мысль.

Грузовик непрерывно сигналил. За окровавленным стеклом «ауди» угадывался силуэт водителя. Он отчаянно крутил баранку.

Грузовик резко свернул направо и выехал на обочину, пытаясь избежать столкновения. «Ауди» метнулся от него, машины разошлись, но теперь окровавленный «ауди» на большой скорости мчался к парковке. Водитель, очевидно, изо всех сил жал на тормоз, колеса были заблокированы, но машина скользила по гравию, почти не снижая скорости, прямо к ящику с песком.

– Йеспер! – отчаянно закричал Пер.

Йеспер не двигался. Он даже не поднял головы.

Пер помчался к сыну:

– Йеспер!

Только теперь мальчик поднял голову и посмотрел на отца с полуоткрытым ртом.

Радиатор «ауди» в облаке песка и гравия неумолимо приближался к Йесперу.

4

Вендела Ларссон сидела рядом с Максом и пыталась медитировать. Из-под полуопущенных век следила за мелькающим в окне пейзажем. Луга и поля напоминали ей видовой фильм на канале «National Geografic». Знакомый пейзаж – и все равно чужой. Макс приезжал сюда пару раз, пока строили дом, но Вендела была здесь впервые за много, много лет…

А сколько? Тридцать? Тридцать пять?

Она закрыла глаза и принялась считать годы, как вдруг раздался глухой мощный удар.

– О, черт! – крикнул Макс, и Вендела очнулась.

На лобовое стекло словно кто-то выплеснул флакон красных чернил.

Машина уже не мчалась вперед, как несколько секунд назад, – ее швыряло из стороны в сторону, визжали шины. Сначала их мотнуло влево, и Вендела увидела огромный, мчащийся прямо на них грузовик. Его гигантский радиатор увеличивался на глазах. В последнюю долю секунды Максу удалось увернуться, и машину вынесло вправо, на широкий, посыпанный гравием въезд на пустую парковку у бензоколонки.

Нет, не пустую. Там стоял одинокий автомобиль. Какой-то мужчина прыжками мчался к большому ящику, а на ящике сидел мальчик.

– О, черт! – опять завопил Макс.

На заднем сиденье залаяла их собака Алли. Вендела открыла рот, но не сумела издать ни звука. Ее несло вместе с машиной, и она ничего сделать не могла.

Макс резко вывернул руль. Еще один удар, и машина резко остановилась. Вендела едва не ударилась лицом в стекло – удержал ремень безопасности.

Мотор дернулся несколько раз и затих.

– О, черт… – на этот раз тихо сказал Макс.

Радиатор «ауди» врезался в деревянный ящик с песком.

Мальчик исчез.

Где же мальчик?

Вендела лихорадочно отстегнула ремень и прижалась лицом к стеклу. Справа от машины она увидела маленькую руку.

Похоже, ноги мальчика были под машиной. Высокий мужчина оперся на капот и согнулся над мальчиком.

Макс с внезапно покрасневшим лицом выскочил наружу.

– Не сметь трогать мою машину! – зарычал он и бросился на мужчину.

Шок, подумала Вендела. Он совершенно не в себе и не понимает, что делает.

Через две секунды Макс лежал ничком на земле, уткнувшись носом в гравий.

– Приди в себя, идиот. – Незнакомец поднял кулак. Рот его был сжат в жесткой гримасе, на челюстях играли желваки.

Сердце.

Вендела дернула рукоятку и, чуть ли не вывалившись из машины, крикнула первое, что пришло в голову:

– Нет! У него больное сердце!

Мужчина посмотрел на нее, и ярость его угасла. Он выдохнул, опустил руку и посмотрел на Макса:

– Успокоился?

Макс не ответил. Он пытался судорожно высвободиться из железного захвата, но быстро осознал, что ему это не удастся.

– Ладно, – пробормотал он.

Вендела стояла совершенно неподвижно. Мужчина отпустил Макса, аккуратно взял мальчика под мышки и вытащил из-под машины:

– Йеспер! Йеспер! Как ты?

Мальчик что-то ответил, но так тихо, что Вендела не расслышала. Но, похоже, он цел и невредим.

– Пошевели пальцами ног! Можешь?

– Конечно!

Мальчик медленно встал, и отец, поддерживая его, повел к старенькому «саабу». Они шли, не оглядываясь, и Вендела вдруг почувствовала себя никому не нужной. Словно бы ее исключили из игры. Странное чувство, подумала она.

Макс, опираясь на капот, медленно поднялся с земли. Взгляд его упал на Венделу.

– Посиди, – тихо сказал он. – Я разберусь.

– Хорошо.

Она села в машину и посмотрела на стекло. Кровь все еще стекала по стеклу медленными струйками. Ей это показалось чуть ли не красивым. Да это и в самом деле красиво, подумала Вендела. Дворники размазали кровь по стеклу, все это выглядело как две маленькие двухцветные, бледно-розовые и темно-красные, радуги. На солнце они были похожи на неоновую рекламу.

Прилипшие к стеклу серые и коричневые перья шевелились под ветром.

Наверное, фазан. Или лесной голубь.

Птица, кто бы это ни был, ударилась о радиатор, потом, кровавым взрывом, о стекло, дальше на крышу – и исчезла.

Алли съежился в комочек на полу и завыл.

– Тихо, Алли, – рявкнул Макс.

Вендела проглотила слюну. Она не переносила, когда Макс орал на собаку.

Она сунула руку между сиденьями и дотянулась до собаки.

– Не волнуйся, Алоизиус, – погладила она его и открыла дверь. – Макс, с тобой все в порядке?

Он кивнул.

– Только вытру стекло.

Лицо его было по-прежнему красным, он задыхался – но на этот раз, похоже, только от злости.

Прошлым летом в Гётеборге у Макса вдруг возникли боли в груди. Он как раз представлял свою новую книгу «Максимальная уверенность в себе». Презентацию пришлось прервать. Он позвонил Венделе, голос был полон ужаса. Он доехал в приемный покой на такси, ему дали кислород и обследовали.

Небольшой инфаркт, сказал врач, сделав ударение на слове «небольшой». Операция сейчас не актуальна. Главное – отдых.

И Макс отдыхал всю осень. Пару раз наведывался на стройку на Эланде и обдумывал новую книгу. На этот раз он хотел отвлечься от психологии и обратить внимание главным образом на стиль жизни и правильное питание. Поваренная книга Макса Ларссона. Вендела обещала помогать.

В бардачке лежали салфетки и бутылка минеральной воды. Вендела сделала пару глотков, опустила стекло и протянула Максу.

Он молча взял бутылку, но пить не стал. Полил водой лобовое стекло, и розовая, окрашенная кровью вода побежала на капот тонкими струйками. Макс сжал зубы и начал тереть стекло. Тер и тер.

Вендела старалась не думать об убитой птице. Она посмотрела направо. Плоский мир травы и низкорослого кустарника. Скоро начнется альвар [3]… Она очень соскучилась по Эланду. Если бы Макс не психовал из-за аварии, она пробежалась бы по траве уже сегодня.

Здесь жили ее родители. Она выросла на хуторе под Стенвиком. Именно поэтому она потратила немало сил, чтобы уговорить мужа купить здесь участок.

Макс несколько раз отказывался – он предпочитал проводить лето где-нибудь под Стокгольмом, на архипелаге. Но когда она показала ему на карте, как близко Стенвик от моря и какой прекрасный дом можно там построить, он сдался.

Дом был выстроен по индивидуальному архитектурному проекту – сказочный замок из камня и дерева.

Алоизиус все время возился на полу, укладывался, вставал, опять ложился. Его тревога передалась Венделе. Ее затошнило.

– Лежи, Алли… скоро поедем.

Серо-белый пуделек уже не подвывал, а робко скулил, прижавшись к ее ноге. Он то и дело поднимал голову и умоляюще смотрел на нее большими карими глазами. Ему было трудно сфокусировать взгляд – Алли было уже тринадцать лет, восемьдесят, если перевести на человеческий возраст. Передняя правая лапа почти не сгибалась, а зрение ухудшалось с каждым месяцем. Ветеринар сказал, что скоро пес будет в состоянии только различать свет, а через год, скорее всего, полностью ослепнет.

Вендела с тоской посмотрела на ветеринара:

– И ничего нельзя сделать?

– Почему нельзя? Старая собака, знаете ли… И это совсем не больно.

И он начал подробно рассказывать о технологии усыпления животных. Вендела, не дослушав, схватила Алли под мышку и ушла. Скорее, убежала.

Потребовалось не меньше двадцати салфеток, чтобы привести машину в относительный порядок. Макс мочил их в воде, протирал стекло и швырял в канаву – скоро там образовался целый ворох мокрой красной бумаги.

Вендела подумала, что они так и пролежат там всю весну и все лето, а островные жители будут проклинать туристов, захламляющих их чистый идиллический остров.

Макс выбросил последнюю салфетку и посмотрел вниз – хотел, наверное, убедиться, что кровь не попала на джинсы и замшевую куртку. Потом, не глядя на Венделу, сел в машину.

– С тобой все в порядке? – спросил он, накидывая ремень.

Она кивнула.

Да, подумала она, со мной все в порядке. Бывают дни более сумасшедшие и менее сумасшедшие. Сегодня – более сумасшедший, чем всегда.

Она посмотрела на «сааб»:

– А ты не хочешь с ним поговорить?

– Зачем? – спросил Макс и повернул ключ зажигания. – Никто же не пострадал.

Кроме птицы, подумала Вендела.

Макс включил заднюю передачу. Что-то заскрипело. Ящик был разбит, из него на асфальт вытекала тонкая струйка песка. Передний бампер наверняка тоже разбит.

Алоизиус перестал скулить и улегся на пол.

– Ну что ж… – Макс потряс головой, словно желая забыть случившееся. – Пора в дорогу.

Он включил омыватель стекла. Включил первую скорость и резко нажал на газ. Машина с пробуксовкой рванула с места.

Вендела прильнула к стеклу – где же птица? Но ничего не было видно – скорее всего, трупик лежал где-то в канаве.

– Что это была за птица? – спросила она. – Фазан?

Тетерев? Или…

– Забудь, – прервал он ее.

Дорога была совершенно пустой, и он придавил акселератор. Вендела знала, что ему не терпится продолжить работу над своей книгой о здоровом питании. На той неделе приедет фотограф, чтобы запечатлеть Макса в его новой кухне. Еду, разумеется, придется готовить Венделе.

«Ауди» все прибавлял и прибавлял скорость, как будто не было ни аварии, ни кое-как замятой драки. Алоизиус жался к ногам Венделы и дрожал. Он всегда дрожал в присутствии Макса.

Если бы Алли был помоложе и поздоровее, он мог бы сопровождать ее на прогулках, но ему придется оставаться дома. Она обожала бродить по известняковым плато, а Макс терпеть не мог. Придется гулять одной – старичку Алли не по силам.

Впрочем, почему одной? А эльфы?

5

Как ты? – спросил Пер в шестой или седьмой раз. Йеспер пожал плечами.

– Ничего не сломал?

– Не-а.

Они сидели в машине. «Ауди» дал задний ход в десяти метрах от них. Передний спойлер сломан, разбита правая фара.

«Ауди» развернулся на парковке и выехал на дорогу. Водитель сидел, уставясь перед собой, даже голову не повернул. Женщина встретилась с Пером глазами, но тут же отвернулась. У нее было тонкое, напряженное лицо… кого-то она ему смутно напоминала. Регина?

Пер опять внимательно посмотрел на сына. Йеспер старался казаться спокойным, но его била дрожь.

– Что-нибудь болит?

– Синяк будет. – Йеспер поморщился. – Я увернулся… но это было на волоске.

– Не просто на волоске, а очень даже на волоске… Твое счастье, что у тебя такая реакция.

Пер через силу улыбнулся сыну, снял руку с его плеча и положил ее на баранку. Злость мгновенно испарилась, хотя всего несколько минут назад он был готов убить этого хлыща. В тот момент он был готов убить кого угодно… как будто этим что-то можно изменить. Как будто жизнь от этого стала бы лучше.

И главное – Йеспер ему улыбнулся! В первый раз за много, много месяцев. Признак весны?

Он проводил взглядом «ауди». На крыле остались следы крови.

Большой, шикарный автомобиль напомнил ему отцовских ревущих монстров, которые Джерри импортировал из Штатов. В середине семидесятых он ездил только на «кадиллаках», меняя их чуть не каждый год на более новые модели. Все поворачивали головы, и ему это очень нравилось.

– Как это ты его? – спросил Йеспер.

– Что «я его»?

– Ну этот… прием дзюдо.

Пер покачал головой и повернул ключ зажигания. Он занимался дзюдо два года, получил оранжевый пояс, и не более того. Но на Йеспера это, очевидно, произвело сильное впечатление.

– Это не дзюдо… простая подножка… Ты бы тоже так смог, если бы продолжал ходить на тренировки.

Йеспер помолчал.

– Ты же тоже не тренируешься, – наконец нашел он аргумент.

– Не с кем, – коротко сказал Пер и выехал с парковки. – Начну бегать.

Он в который раз окинул взглядом степь. Земля выглядела безжизненной, но он знал, что творится там сейчас. Не на земле, а под землей. Как в предчувствии весны яростно копошится мелкая, невидимая глазу и непонятная человеку жизнь…

– Куда ты собираешься бегать?

– Хоть куда.

6

Сожги их, Герлоф, – сказала тогда Элла. Она уже не вставала и была больше похожа на скелет, чем на человека. – Обещай, что ты их сожжешь.

Он только кивнул. Но дневники покойной жены он так и не сжег. И в эту пятницу на них наткнулся.

На Балтику вернулось солнце, как раз за неделю перед Пасхой. Не хватало только тепла. Было бы тепло, Герлоф мог бы целый день проводить в саду. Отдыхать, думать… построить кораблик в бутылке. Сквозь пожухлую прошлогоднюю листву начали уже пробиваться тонкие зеленые стрелки. Раньше мая газон стричь не надо.

Солнечный свет должен разбудить первых бабочек.

Для Герлофа главный признак весны – бабочки. Это с детства. Еще маленьким он всегда нетерпеливо ждал, когда же появится первая бабочка. Сейчас, в восемьдесят три, чувство весны, конечно, не такое бурное, как тогда. И все равно Герлоф ждал бабочек с тем же жадным нетерпением, как в детстве.

Он был один в доме. Ковылял из одной маленькой комнатушки в другую, с палкой в одной руке и чашкой кофе в другой. Кресло-каталка стояла в спальне, молча ожидая обострения ревматизма. А пока он вполне мог передвигаться и даже подниматься по крыльцу без посторонней помощи.

Неделю назад из дома престарелых привезли его мебель и разное барахло, накопившееся за тридцать лет в море: навигационные карты, пару корабликов, собранных им в бутылках, сплетенные из темно-коричневого каната коврики и подставки, которые до сих пор пахли смолой.

Со всех сторон его окружала память.

И в тот момент, когда он открыл дверцу кухонного шкафа рядом с холодильником, чтобы сложить туда старые бортовые журналы, как раз в этот момент он и увидел дневники.

Они лежали, связанные бечевкой, прятались за ларцом для украшений и старыми детскими книгами Карла Мея и Монтгомери. На обложке каждой тетради аккуратно выведен год. Он развязал первую. Страница за страницей плотно исписаны красивым мелким почерком.

Дневники Эллы. Восемь тетрадей.

Он вспомнил про свое обещание и засомневался. Но все же взял верхнюю тетрадь и с чувством, что делает что-то постыдное, пошел в сад. Герлоф видел иногда, как Элла что-то пишет, и даже догадывался, что она ведет дневник, но она никогда не показывала ему записи и упомянула о них один-единственный раз – уже при смерти.

Сожги их, Герлоф.

Он уселся на деревянный садовый стул, обернул ноги одеялом и положил тетрадь на стол. Элла умерла двадцать два года назад, осенью 1976 года, от рака печени. Но когда он сидел вот так в саду, у него постоянно возникало ощущение, что Элла вовсе не умерла – вот он сидит здесь, в саду, а она на кухне варит кофе.

Элла сразу поставила дело строго: муж на кухне появляться не должен. Он, понятно, не протестовал. Когда дочери, Лена и Юлия, подросли, они не раз пытались заставить отца помогать по дому, но Герлоф никак не мог решиться.

– Мне уже поздно, – обычно отвечал он.

Больше всего его пугала кухня. Он так никогда и не научился готовить или стирать. Только мыл иногда посуду. Сейчас шведские мужчины все делают сами… Новые времена.

Герлоф повернул голову и насторожился – ему померещилось какое-то движение в дикой траве у забора. Он не ошибся – это была первая в этом году бабочка. Радостный, порхающий, бессмысленный полет, как и у всех весенних бабочек.

Желтенькая лимонница, лучший признак весны.

Герлоф улыбнулся бабочке, порхавшей теперь совсем рядом, но тут же перестал улыбаться – увидел еще одну. Черная, с серыми и белыми полосками на крыльях. Он забыл название. Крапивница? Траурница? Эта, в отличие от первой, летела прямо и целеустремленно. Бабочки покружились вместе несколько секунд и скрылись за домом.

Желтая и черная… что бы это могло означать? Он всегда загадывал на первую весеннюю бабочку: каким будет год – светлым или мрачным? А тут не знал, что и подумать. Словно бы хотел поднять флаг, а тот застрял на полпути.

Герлоф открыл тетрадь и услышал звук мотора. По дороге проехал большой черный автомобиль и свернул на проселок к каменоломне.

Ему показалось, что в машине сидит пожилая пара.

Наверное, кто-то из хозяев новой виллы у каменоломни. Летние гости. Будут здесь прохлаждаться, пока тепло и солнечно. Им не придется, замерзая, рубить последнее дерево на берегу, как это делали предки Герлофа.

Да какое ему до них дело, в конце-то концов. Он опять открыл тетрадь и начал читать.

Сегодня у нас седьмое мая 1957 года.

Ночью Герлоф в первый раз в этом сезоне отплывает за соляркой в Нюнесхамн. Он был в Кальмаре – что-то там переделал в трюмном люке и надо было пройти техосмотр. Лена и Юлия с ним.

День солнечный. В шесть часов открыла все окна в доме – показалось, что пахнет плесенью. А это не плесень. Можжевельник в сиропе забродил, и банка взяла и взорвалась. Вот тебе и плесень.

Пришлось собирать с пола липкий сироп, кое-как успела приготовить ужин (фрикадельки). Герлоф с детьми приедут послезавтра.

Герлоф сообразил, что Элла в основном писала летом, когда он уходил в море. Поэтому он почти никогда и не видел, что она ведет дневник. Когда дочки выросли, они всегда увязывались за Герлофом в Стокгольм или, в крайнем случае, жили в Боргхольме, так что Элла оставалась одна…

Он начал читать дальше.

Пятнадцатое мая 1957 года.

Солнце, но дует северо-восточный ветер, довольно холодный. Девочки поехали кататься на велосипедах. Куда-то далеко.

Пока их не было, произошло странное событие. Я была на веранде и поливала пеларгонии – и увидела тролля из каменоломни.

Или кто это мог быть?

Во всяком случае, двуногий, но двигался он так быстро, что я прямо остолбенела. Что-то щелкнуло на выпасе, проскрипело в кустах – и все. И нет его. Посмеяться надо мной захотел, что ли? Бесенок, да и только.

Выпас. Так Герлоф и Элла называли заросший лужок за домом, где до войны паслись коровы.

Но что она имела в виду? Тролль?

Он услышал, как рядом остановилась машина. Калитка скрипнула, и Герлоф торопливо сунул тетрадь под одеяло на коленях. Неизвестно почему, но его не оставляло чувство, что он занимается чем-то недостойным.

Это был его старый друг Ион Хагман, небольшого роста, коренастый, лет семидесяти. На нем была синяя рабочая куртка, а на голове сидела набекрень светло-серая фуражка, которую он не снимал ни зимой, ни летом. Когда-то Ион работал штурманом под началом Герлофа, а сейчас арендовал кемпинг на берегу на южной оконечности Стенвика.

Тяжело ступая по траве, он подошел к Герлофу и остановился. Герлоф улыбнулся и помахал ему рукой, но ответной улыбки не дождался. Ион никогда не выглядел веселым – всегда хмурый и чем-то недовольный.

– Вот оно как… – сказал Ион. – Говорят, ты вернулся.

– Как видишь… да и ты тоже.

Ион кивнул. Зимой он несколько раз навещал Герлофа в доме престарелых, но сам жил главным образом в маленькой квартире сына в Боргхольме. Уж больно здесь холодно и одиноко зимой, почти смущенно объяснял он. Герлоф его понимал.

– А кто еще здесь?

Ион покачал головой:

– После Нового года пусто, как на кладбище. Так, кое-кто приезжает на выходные.

– А Астрид? Астрид Линдер?

– Тоже не выдержала… Дом заколочен. Слышал, уехала на Ривьеру в январе.

– Вот оно как… – опять протянул Герлоф. – Что ж… денежек у нее много.

Астрид Линдер до пенсии работала врачом.

Они долго молчали. Бабочки больше не появлялись.

– Вряд ли я здесь задержусь, Ион.

– В деревне?

– Здесь. – Герлоф показал на грудь, где, по его представлениям, находилась душа, а значит, и жизнь.

Фраза его прозвучала вовсе не так значительно, как была задумана, и реакция была тоже не особенно драматичной. Ион понимающе покивал головой и спросил:

– Разваливаешься помаленьку?

– Не больше, чем всегда. Но я устал, Ион. Надо бы заняться чем-то… забор починить, дом покрасить… а я сижу и сижу.

Ион отвернулся. Он, похоже, томился от этого разговора.

– Начни с какой-нибудь ерунды. Пройдись до берега, обдери лодку.

Герлоф вздохнул:

– Дырявая, как решето.

– Можем заделать… А через два года новое тысячелетие… Новые времена начинаются. Ты же не захочешь пропустить…

– Может быть… посмотрим, какими они будут, эти новые времена. – Герлофу захотелось переменить разговор. Он кивнул на калитку: – А что скажешь о новых соседях?

Ион промолчал.

– Ты их видел?

– А то. Видел. И не больше. Они здесь почти и не бывали, так что сказать нечего.

– И мне тоже нечего. Так, любопытство.

– Богатые, – сказал Ион. – Богачи с континента.

– Это уж точно… Дай им знать, что ты тут.

– Это еще зачем?

– Мало ли что… То одно, то другое… мало ли чего богатым нужно. Можешь подработать. Кемпинг-то пустой. До лета далеко.

– Было бы неплохо.

Герлоф наклонился вперед:

– И называй хорошую цену.

– А то, – сказал Ион, и на обветренной его физиономии промелькнуло некое подобие улыбки.

7

Так что, вы собираетесь провести тут несколько недель? – Совсем еще молодой маклер передал Венделе Ларссон ключи и папку с документами. – Насладиться, так сказать, весенним солнышком?

– Надеемся. – Вендела засмеялась.

Она ненавидела этот нервный смех. Она всегда так реагировала, разговаривая с малознакомыми людьми. Но она обязательно избавится от этой дурацкой привычки. Вообще, здесь, на острове, многое должно перемениться.

– Хорошо, очень хорошо, – сказал маклер. – Будете пионерами. Давно пора начинать туристский сезон пораньше… Где еще можно насладиться тишиной и покоем, как не на Эланде? И не только летом…

Вендела кивнула.

Насладиться покоем… Она должна расслабиться, прийти в себя, а Макс – закончить свою поваренную книгу.

Он стоял в гараже и мыл машину губкой. Ни одной капли крови остаться не должно. С момента приезда Макс ни словом не обмолвился о происшествии, но она видела, что он по-прежнему злится. Он просто излучал раздражение, оно окружало его, как густое кислотное облако.

Венделе пришлось самой вести переговоры с маклером. Они стояли на веранде, дул холодный ветер, и она пыталась унять дрожь. Был вечер. Солнце уже утонуло в проливе, и с ним исчезло последнее тепло. Хорошо бы вернуться в дом.

Маклер посмотрел на постепенно тонущую в сумерках соседскую виллу, потом перевел взгляд на маленькую хижину на другом конце каменоломни.

– Потрясающее место, – сказал он. – Совершенно потрясающее. Соседи не слишком близко, не слишком далеко. Как раз то, что нужно. Свободный выход к морю, между вами и проливом ни одного участка. Хотите искупаться утром – спуститесь вниз, и вот оно, море.

– Пусть сначала лед растает.

– Скоро растает, – заверил ее маклер. – И так уже задержался. Зима была суровая, ничего не скажешь. Пятнадцать градусов мороза… не часто такое бывает.

Рядом с маклером стоял старик на голову ниже его – местный то ли строитель, то ли ремесленник.

– Позвоните, если что не так, – сказал он.

Это была его первая и последняя фраза за весь вечер. Маклер кивнул.

– Главное, с соседями жить в согласии, – сказал он, пожимая Венделе руку. – Золотое правило домовладельцев.

– Мы их даже еще и не видели, – сказала Вендела и опять не к месту засмеялась.

Она вернулась в дом. Алоизиус с трудом вылез из своей корзины, подошел к ней и тихонько зарычал.

Не узнал, что ли. Наверное, обоняние тоже сдает.

– Это же я, Алли, – сказала она ласково и погладила собаку.

Там, на холодном ветру, ей было почему-то не по себе, но здесь, в тепле, она успокоилась. Ей очень нравились чистые, сдержанные линии нового дома. Мебель сияла новизной, мусор еще не успел скопиться в шкафах и на чердаке. Никакого подвала, где надо то и дело убираться.

Она вспомнила последние слова маклера. А почему бы им с Максом не устроить вечеринку для всех, кто живет в деревне, прямо на этой неделе – познакомиться, узнать, кто же их новые соседи. А для нее это будет психотренингом. Надо наконец перестать нервничать в обществе других людей. Научиться расслабляться.

Хорошая идея, решила Вендела.

Хотя ей хотелось увидеть не столько соседей, сколько эльфов.

Давным-давно один охотник пошел на охоту, рассказывал ей отец, решил пострелять фазанов и зайцев. А повстречался с самой большой любовью в своей жизни. И после этого жизнь его изменилась.

Ей было шесть или семь лет, когда отец начал рассказывать ей про эльфов на Эланде. Вендела запомнила эти истории на всю жизнь. Сейчас она купила несколько больших блокнотов – решила записать отцовские рассказы. И вообще все, что она за эти годы узнала про эльфов.

И почему бы не издать такую книгу? Наверняка читателям будет интересно. Если уж книги ее мужа – как выиграть, как победить, как себя преодолеть и тому подобное – настолько популярны, то ведь и она может написать свою книгу. Как вести себя с эльфами. Она присела с блокнотом в светлой гостиной с выходом на нависающую над каменоломней веранду. Макс по-прежнему возился в гараже.

Задумываться о книге она начала еще в прошлом году, когда решился вопрос с приобретением участка. Купила блокноты, ни слова не говоря Максу. Когда он все же наткнулся на них, сказала, что собирается вести дневник. Соврала, конечно, но Макс поверил. Он даже не настаивал, чтобы она позволила ему читать так называемый дневник, и она принялась записывать рассказы про эльфов, по нескольку страниц в день.

Эту историю она тоже когда-то слышала от отца.

Охотник шел и шел по альвару, но в этот день ему не повстречались ни птица, ни другая дичь. Один только раз заметил он в отдалении большого королевского оленя. Тот, казалось, только и ждал, пока охотник к нему приблизится, – взмахнул рогами и умчался к горизонту.

Охотник пошел за оленем. Он шел много часов, но ему так и не удалось подобраться к оленю. Закатилось солнце, и в сумерках охотнику наконец удалось подойти к зверю поближе. Он поднял ружье.

И в эту секунду снова засияло солнце, и охотник увидел, что стоит на прелестной зеленой лужайке. Вокруг журчат прозрачные ручьи. Олень исчез, а на его месте появилась красивая высокая женщина в белых одеждах. Она подошла к нему с улыбкой и рассказала, что она королева эльфов, что она видела его много раз и полюбила. Ей ничего не оставалось, кроме как обманом заманить его в свое королевство.

Вендела подняла глаза и посмотрела на пролив. В сумерках лед казался грязно-серым и очень скользким.

Когда охотник увидел перед собой королеву эльфов, он отбросил ружье и опустился на колени. Она взяла серебряный кувшин, наклонилась над ручьем, наполнила и предложила охотнику. Вода в ручье напоминала сладкое белое вино. Охотник вдруг почувствовал себя свободным и счастливым. Ему расхотелось возвращаться в мир людей. Он провел с королевой весь вечер и всю ночь и под конец заснул в ее объятиях.

Когда он проснулся, солнце уже взошло, но ни лужайки, ни королевы эльфов не было. Он лежал на постели в своей хижине. Охотник искал королеву повсюду, но тайная калитка в царство эльфов так никогда больше и не открылась.

Вендела отложила ручку – ей послышался звук мотора. Она выглянула в окно и сразу узнала машину.

Это был тот самый «сааб» с парковки.

Машина проехала мимо, направляясь, очевидно, к маленькой хижине на северном краю каменоломни. За рулем сидел тот самый блондин, который пытался расправиться с Максом на парковке. Рядом с ним сидел чудом уцелевший подросток.

В профиль блондин напоминал ей… Мартина. Странно, он был и в самом деле похож на Мартина – ее первого мужа.

Может быть, поэтому Макс на него и набросился? Вендела случайно повстречала Мартина лет пять назад, они посидели в кафе. И она имела глупость рассказать об этом Максу. Он теперь не упускал случая припомнить ей этот ланч.

Ну вот, с парой соседей она уже познакомилась. Но стоит ли приглашать их на вечеринку? Надо обсудить этот вопрос с Максом.

Она взяла ручку и записала конец отцовской истории.

Охотник после встречи с королевой прожил еще много лет, но никогда и никого не смог полюбить и не женился. Ни одна земная женщина не могла сравниться с королевой эльфов, и забыть ее он не сумел.

Тут и конец сказке об эльфах, сказал отец и встал. Теперь пора спать, Вендела.

Генри после этого много раз рассказывал истории об эльфах. Он никогда не вспоминал умершую жену, но, похоже, история про королеву эльфов его тоже волновала. А сказка об эльфах так и застряла в памяти Венделы. Во сне она раз за разом шла, как охотник, в те места, где можно было повстречаться с эльфами.

Вендела и эльфы

Однажды весной, как раз перед тем как Вендела пошла в первый класс, Генри Форс показал ей следы эльфов и троллей.

Сначала они пошли к эльфам.

Генри взял с собой дочку на луг за домом – там паслись коровы, и пора была гнать их на вечернюю дойку.

У Генри было три коровы, но даже маленькая Вендела замечала, что ему не по душе крестьянский труд. Очень не по душе, он занимался этим только ради хлеба насущного.

– Вот здесь они и танцуют, – сказал он.

Коровы с набухшим огромным выменем неохотно брели по траве.

Вендела смотрит на луг, огражденный невысокой каменной стенкой. За стеной начинается альвар, заросший травой и кустами можжевельника.

– Кто танцует?

– Эльфы и их королева. Ты же ее помнишь?

Вендела кивает. Да, помню. И охотника помню.

– Даже следы есть, смотри. – Рука Генри огрубела и потрескалась от работы с камнем. – Видишь? Здесь эльфы водили хоровод…

Вендела смотрит на луг и видит кольцо слегка пожухлой и более светлой травы диаметром около двух метров. Как будто кто-то ее потоптал. Только в самой середине трава ярко-зеленая.

Генри обходит кольцо. Коровы идут за ним.

– Нельзя наступать на место, где танцуют эльфы. Это приносит несчастье.

Поднял руку и похлопал коров по ляжкам – поторапливайтесь.

Через несколько дней они с отцом идут к берегу – посмотреть на каменоломню. Генри считает, что именно там его место.

Собственно говоря, Венделе пора идти на луг за коровами, но Генри сказал – ничего страшного, пусть попасутся еще немного.

Он всю дорогу поет. У него красивый баритон, и поет он в основном песни об Эланде.

Прощай, земля, прощай, цветенье роз,

На корабле, не на земле живет матрос.

В голосе его печаль и тоска. Венделе кажется, это потому, что его жена, а ее мать, Кристин, умерла.

Умерла уже давно. Она заболела, и дом наполнился звуками. Что-то похрустывало в стенах, скрипело и стонало. Кристин умерла, и все стихло.

– Она умерла от измора, – сказал Генри Венделе, вернувшись из больницы.

Так называли на Эланде болезнь, когда человек таял на глазах, когда ему ничего не хотелось, в том числе не хотелось продолжать жить.

Измор. Вендела много лет боялась, что это наследственная болезнь, пока тетя Маргит не рассказала, что Кристин погибла от прободного аппендицита.

Они подходят к каменоломне, и Генри прекращает петь. Он останавливается у края скалы, в нескольких метрах от провала. Здесь сухо и холодно.

– В этом месте люди добывают камень уже пятьсот лет. Из камня строят замки, церкви и крепости. И надгробия, само собой.

Вендела стоит рядом с отцом и смотрит на безжизненный пейзаж.

– Что ты видишь?

– Камни вижу… щебенку.

Генри кивает.

– Как на луне, правда? Я себя чувствую, как на Луне, только ракеты нет поблизости.

Отец смеется. Он всегда интересовался космосом.

Они спускаются на посыпанную гравием площадку, и смех внезапно обрывается.

– Всего несколько лет назад здесь было полно народу. Но сначала надоело одному, потом другому. Почти все разъехались.

Вендела смотрит на каменотесов. Их всего пять, они выглядят усталыми, одежда присыпана известковой пылью.

Генри машет им рукой:

– Привет, привет!

Никто не отвечает, но каменотесы опускают свои отбойные молотки и молча смотрят на подошедшего.

– А почему ты тут не работаешь?

Генри смотрит на каменотесов и качает головой, словно хочет сказать, что никакой надежды уже нет.

– Они мечтают уехать, – говорит он тихо. – Корят себя, что не воспользовались случаем и не уехали в Америку.

Потом он показывает ей наверх – там его рабочее место. Из ненужных камней отец построил что-то вроде хлипкой стенки, чтобы защититься от ветра.

– Садись, Вендела.

Он достает термос с кофе, выпивает чашку и наливает вторую.

– Осторожней там, внизу! – вдруг кричит он и выплескивает остатки кофе между камнями.

Вендела знает, что так он предупреждает троллей, чтобы те успели отскочить.

У нее щекочет в носу от каменной пыли. Она смотрит вокруг – везде куски раздробленной породы. Она пытается вообразить, что кто-то прячется вон за той кучей камня.

– На кого ты смотришь? – спрашивает отец. – Там, наверное, тролль прячется?

Вендела молча кивает. Отец хохочет:

– Не бойся, тролли днем не появляются. Они не выносят солнечного света. – Он наклоняется к ней и продолжает: – До того как пришли люди, все это принадлежало троллям. Здесь, у моря, было их царство. А эльфы, их заклятые враги, жили повыше, в лугах. Но однажды сюда пришли эльфы, и началась страшная битва. Прямо тут, в каменоломне. Земля была красной от крови… – Он показывает на почти отвесную стену каменоломни. – Просто море крови… ее и до сих пор можно видеть… Иди посмотри.

Он подводит Венделу к вертикальной скале и показывает на красную горизонтальную трещину, примерно в метре от основания.

Она смотрит – и видит, что трещина забита красными кристаллами, похожими на сгустки крови.

– Кровавый разлом, – объясняет Генри, выпрямляя спину. – Все, что осталось от великой битвы троллей с эльфами… окаменевшая кровь.

Вендела понимает, что командовать войском эльфов не мог никто, кроме их королевы, но на кровь смотреть ей не хочется.

– Папа… а они все еще воюют?

– Нет, сейчас у них перемирие. Скорее всего, договорились о границах: все, что ниже кровавого разлома, принадлежит троллям, все, что выше, – эльфам.

Вендела поднимает глаза. Вот бы построить замок тут, на скале, с каменными стенами и высокими стрельчатыми окнами. Как было бы интересно – жить между троллями и эльфами.

Она поднимает глаза на отца:

– А почему они воевали? Тролли и эльфы?

Генри пожимает плечами:

– Вот ты мне и скажи… почему, почему… потому, что они разные. Выглядят по-разному.

8

На Эланде в пятницу вечером не так-то легко купить еду. Чтобы найти открытый продуктовый магазин, Перу с Йеспером пришлось проехать несколько десятков километров. Наконец они добрались до Стенвика. По обе стороны дороги стояли темные заколоченные дома – деревня окончательно превратилась в дачный поселок.

Пер свернул на улицу Эрнста. В двух новых виллах уже были люди – в окнах горел свет, на лужайках перед домом стояли машины. Пер узнал одну из них – это был тот самый черный сверкающий «ауди», который чуть не сбил Йеспера.

Значит, эта пара и есть его новые соседи.

– Новая машина, – задумчиво произнес он. – И для нас хорошо, и для окружающей среды неплохо…

Йеспер повернул голову к нему:

– Собираешься купить машину?

– Позже. Не сейчас.

Амортизаторы на его «саабе» отслужили свое. По шоссе еще ничего, но здесь буквально на каждой ямке слышались натужное кряканье и отвратительный скрип. Но мотор работал как часы. Пер вовсе не стеснялся своей машины.

И своего дома он тоже не стеснялся, хотя сейчас, вечером, темная низкая хижина скорее напоминала строительную подсобку. Дом стоял, открытый солнцу, дождю и ветру, уже почти пятьдесят лет и конечно же нуждался в ремонте. Следующим летом, решил Пер.

Последний раз он приезжал в начале марта, все было покрыто снегом. Сейчас снега почти не было, но теплее от этого не стало, особенно после заката.

– А ты дядю Эрнста помнишь? – спросил он Йеспера. – Мы его навещали.

– Немного…

– А что ты помнишь?

– Он был каменотесом… и еще делал скульптуры из камня.

– Они так и стоят у него в мастерской… довольно много. Можем посмотреть.

Он любил Эрнста. Может быть, потому, что тот был полной противоположностью Джерри, его отцу. Эрнст вставал каждый день на рассвете и шел работать в каменоломню – с киркой, отбойным молотком и долотами. Он много и тяжело работал – Перу запомнились постоянные звенящие удары металла о камень, – но у него всегда находилось время для двоюродного племянника.

«Добро пожаловать». Эта надпись красовалась на коврике перед входом.

Он открыл дверь, и их встретил слабый запах смолы и мыла. При жизни Эрнста всегда так пахло, и запах никуда не делся. Он зажег свет. Все было точно так, как он оставил прошлой зимой: обои в цветочек, лоскутные ковры со следами кофе, до блеска отциклеванный деревянный пол.

В гостиной, если ее можно так назвать, стоял большой сундук. Эрнст и с ним поработал: на передней стенке красовался вырезанный из дерева рыцарь на коне, загоняющий издевательски ухмыляющегося тролля в его каменную нору. Позади рыцаря на камне сидит и плачет принцесса.

Сундук оставим, решил Пер. Но как только он получит деньги, надо будет поменять мебель.

– Давай немного проветрим, – сказал он Йесперу. – Надо впустить в дом весну.

Он приоткрыл окно, и комната сразу наполнилась шумом ветра.

Замечательно. Он был очень рад, что ему достался в наследство этот дом. Дом ему и так нравился, и еще больше нравилось то, что он собирался с ним сделать.

– Двести метров до моря, – сказал Пер, когда они затащили чемоданы в маленькую прихожую. – Будем все лето купаться, как тюлени. Ты, я и Нилла.

– У меня плавок нет.

– Достанем.

У каждого из близнецов была своя маленькая комнатка по обе стороны кухни. Йеспер понес туда свой рюкзак. Пер выбрал себе совсем уж крошечную клетушку за кухней с видом на каменоломню и покрытый льдом пролив. Здесь у него будет рабочий кабинет.

Проживет он еще двадцать, тридцать лет – и дом будет жить с ним. В этом он был уверен. Дети смогут приезжать и оставаться, сколько захотят.

Вдруг зазвонил телефон. Пер не сразу вспомнил, где его искать. Сигналы шли из кухни.

Старинный бакелитовый телефон с наборным диском стоял на разделочном столе рядом с плитой. Пер поднял трубку:

– Мернер.

Он ожидал услышать голос Марики или громыхающий бас врача с последними новостями о Нилле, но услышал только слабое шипение – связь с континентом была так себе.

Наконец кто-то прокашлялся, и послышался бессильный старческий голос:

– Пелле?

– Да?

– Пелле…

Кроме умершей матери, только один человек во всем мире называл его «Пелле». Он узнал хриплый голос отца.

Тысячи сигарет и ночные пирушки сделали свое дело. А с прошлой осени, когда Джерри перенес инсульт, он говорил неразборчиво и несвязно. Имя сына он помнил, помнил и номер телефона, но словарный запас сократился до минимума.

Пер перевел сюда телефон из квартиры в Кальмаре, хотя и знал, что Джерри наверняка будет звонить.

– Как дела, Джерри? – спросил он наконец.

Отец помолчал, слышно было, как он затянулся сигаретой. Потом опять кашлянул и сказал еще тише:

– Бремер.

Пер знал это имя. Отцовский помощник на все случаи жизни. Пер никогда его не видел, но было совершенно ясно, что отца с Бремером связывали куда более тесные отношения, чем с Пером.

– Я сейчас не могу с тобой говорить. Я привез детей.

Отец молчал – очевидно, не мог подобрать нужные слова, – но Пер не стал ждать:

– Так что поговорим попозже.

Он аккуратно повесил трубку, не дожидаясь ответа, и вернулся в свою комнату.

Через две минуты телефон зазвонил снова.

Чему тут удивляться? Надо же быть таким идиотом – перевести телефон в летний дом!

Тот же голос:

– Пелле? Пелле?

Пер устало закрыл глаза:

– В чем дело, Джерри? Что тебе надо?

– Маркус Люкас.

– Кто?

Джерри опять прокашлялся и пробормотал нечто вроде «этот сукин сын», но Пер точно не разобрал – по-видимому, Джерри разговаривал с сигаретой во рту.

– О чем ты говоришь, Джерри?

Ответа не последовало. Пер посмотрел в окно на пустую каменоломню.

– Должен помочь Бремеру, – внезапно сказал отец.

– С чем?

– С Маркусом Люкасом.

Отец опять замолчал. Пер опять посмотрел в окно, на этот раз на пролив. На самом горизонте еле виднелась тонкая черная полоска континента. Маркус Люкас? Ему показалось, что он слышал это имя и раньше. Давным-давно.

– Где ты, Джерри?

– Кристианстад.

Последние пятнадцать лет Джерри жил в Кристианстаде, в насквозь прокуренной трехкомнатной квартире.

– Вот и хорошо. Там и оставайся.

– Нет, – сказал Джерри.

– Почему нет?

Молчание.

– А куда ты собрался?

– Рюд.

Пер знал, где это. Небольшой поселок в Смоланде, у отца там была вилла. Пер однажды подвозил его туда, но это было давно.

– А как ты доберешься без машины?

– Автобус.

Последние пятнадцать лет Джерри доверял Гансу Бремеру безгранично. Еще до инсульта, когда Джерри говорил не отдельными словами, а предложениями, он сказал Перу: «Бремер позаботится обо всем, он любит свою работу».

– Хорошо, – сказал Пер. – Поезжай на несколько дней. Когда будешь дома, позвони.

– Да.

Джерри закашлялся окончательно и повесил трубку. Пер постоял немного с трубкой в руке, глядя в окно.

Родители не должны заставлять детей чувствовать себя одинокими – а именно это Джерри и делал всю жизнь, словно поставил перед собой такую цель. Пер был совершенно одинок – ни родни, ни друзей. Отец распугал всех. Даже первая любовь Пера, улыбчивая красавица Регина, исчезла из его жизни из-за Джерри.

Пер, не сдвигаясь с места, с шумом выдохнул воздух. Надо бы пойти пробежаться, но уже совсем темно.

Насколько Пер себя помнил, Джерри всегда страдал манией преследования. Раньше он умел веселиться и радоваться жизни, но после инсульта все это ушло. Перу казалось, что Джерри необходимы все эти настоящие и выдуманные конфликты, как своего рода пряность, что они заряжали его энергией, но сейчас он слышал голос бессильного старика.

Отец постоянно воображал, что кто-то строит ему козни; чаще всего в роли заговорщика выступало шведское государство с его налоговой системой, иногда какой-нибудь банк, или конкурент, или бывший работник его фирмы.

Сейчас Пер мало чем мог помочь отцу. Ему явно был нужен присмотр, но для Пера было важнее быть хорошим отцом для Ниллы, чем хорошим сыном для Джерри.

Ниллы и Йеспера. Не забывать Йеспера.

Дверь в комнату сына была закрыта, но Пер решил напомнить сыну, что тот не один. Он постучал и приоткрыл дверь:

– Привет.

– Привет, папа, – тихо ответил Йеспер.

Он сидел в постели, как всегда, с «Геймбоем», хотя время для игр было позднее.

Пер решил не обращать внимания. Рассказал только, что ему пришло в голову проложить короткий путь – сделать лестницу, чтобы прямо со скалы можно было спускаться к морю, не обходя всю каменоломню.

– Поработаем завтра? И мышцы нарастишь, и польза будет.

Йеспер немного подумал и кивнул.

На следующий день они спали до девяти, позавтракали и пошли строить лестницу.

Шаткая лесенка, сделанная когда-то Эрнстом, Пера почему-то не устраивала. Он хотел сделать что-то понадежнее. Лестница, по которой они с детьми будут сбегать к морю в солнечные летние дни.

С южной стороны участка скала была поположе, и Пер решил строить именно здесь.

Они пошли в сарай. Там лежало нехитрое снаряжение: лопаты, кирки, долота. Они побросали все это вниз, спустили на канате тачку и вслед за тачкой спустились сами.

Внизу было довольно холодно. Редкая трава и мелкие кусты, насмерть вцепившиеся в расщелины между скалами. На куче камня переругивались чайки с открытыми клювами.

Примерно на метровой высоте по скале шла горизонтальная красная неровная линия, резко выделяющаяся на фоне светло-розового известняка.

Эрнст называл эту трещину «кровавый разлом», хотя, конечно, никакой кровью там и не пахло. Какая может быть кровь в скале…

– С чего начнем? – спросил Йеспер.

– Подтаскаем щебня. – Пер показал на большую кучу поодаль.

– А можно? Он же, наверное, чей-то. Это воровство.

– Это не воровство. – Пер задумался и сообразил, что понятия не имеет, есть ли сейчас у каменоломни владелец. – Мы не воруем, мы используем щебень, который валяется без всякого применения.

Они начали работать. Не слишком быстро – Пер опасался за свою спину, – но почти без отдыха.

Больше часа они перевозили тяжелые тачки, формируя у подножия скалы крутой пандус.

Было уже половина одиннадцатого, но Пер вошел во вкус, и к тому же в пятидесяти метрах он приметил кучу продолговатых, плоских плит. Самые большие были совершенно неподъемны, но даже и с теми, что поменьше, пришлось повозиться.

Он поднял плиту с одного конца, Йеспер – с другого. Камни были сухие и гладкие.

– Используй ноги, Йеспер. Не нагружай спину. Присел – встал, присел – встал.

В тачке поместилось три блока. Можно было погрузить и четвертый, но Пер посчитал, что хватит.

Они уложили первые три ступеньки. Пер задохнулся. Работа была очень тяжелой. Как мог дядя Эрнст работать так изо дня в день, из месяца в месяц, из года в год?

К двенадцати часам нижняя часть лестницы была готова. Спина и шея болели. Они натерли руки до пузырей, но лестница не дошла еще и до половины.

Он устало улыбнулся:

– Совсем немного осталось.

– Жаль, у нас нет подъемного крана, – сказал Йеспер.

Пер покачал головой:

– Это жульничество.

Они вернулись в дом Эрнста.

Не Эрнста, а наш. Как же его назвать? Casa Grande?

Ну нет. Casa Morner. Дом Мернера. Просто и красиво.

Вечером погода испортилась. Стемнело. Не было слышно ни звука, кроме унылого воя ветра.

Телефон отделения в больнице все время был занят. В восемь часов Пер выполнил просьбу Ниллы и отправил ей мысленное послание.

«Любовь», – задумал он слово и послал его вместе с вообразившейся ему картиной заката над морем.

Ответа от дочери он не получил. Голова была совершенно пустой. Он не верил в телепатию… ну и что? Вреда от этих упражнений никакого.

Пер заснул под завывания ветра, и ему приснилось, что он нашел в каменоломне маленькую деревянную куколку. Он сует ее в тряпичный мешок и зачем-то приносит домой. Кукла приходит в ярость и начинает рвать мешок. Пер достает липкую ленту и начинает заклеивать мешок. Кукла сопротивляется и высовывает в дырки растопыренные пальцы. Пер клеит и клеит, пока не слышит саркастический смех отца.

Нет, это не смех… это какой-то необъяснимый подземный гул. Он чувствует, что весь дом дрожит.

Пер смотрит в окно – и видит что-то невероятное: в проливе растет вулкан. В воздухе стоит гигантское облако багрово-серого дыма, стометровый кратер поднимается все выше и выше к небу.

Потоки лавы заливают берег и подходят к скале.

Он проснулся в растерянности и провел рукой по постели. Мешок с куклой исчез.

Ветер по-прежнему сотрясал дом, но глухой подземный рокот стих. Он подождал немного, закрыл глаза и заснул.

Воскресное утро выпало ясным и солнечным. Пер проснулся в половине восьмого, посмотрел в окно и увидел, что пролив изменился: он был не серо-белым, как накануне, а пронзительно синим. Пер сразу понял, что за подземный гул он слышал во сне – штормовой ветер взломал лед, и теперь видны были только отдельные льдины, медленно плывущие по ярко-синей на солнце воде. У берега громоздилось ледяное крошево.

Ледоход. Тысячи тонн замерзшей воды двинулись в путь с грохотом, вызвавшим в сонном мозгу Пера картину проснувшегося вулкана.

Вот это да!

Но все равно сон был настолько странным и неприятным, что Перу не хотелось его вспоминать.

9

Пока Макс сидел и размышлял над своей поваренной книгой, Вендела слонялась по дому, стараясь не думать о еде. Она решила, что на новой вилле посвятит себя двум вещам: джоггингу и диете. Собственно говоря, худеть ей было не надо: весы в ванной остановились на более чем приемлемой цифре пятьдесят два килограмма, – но она посчитала, что неплохо очистить организм от шлаков и таким образом максимально приблизиться к природе. Так что на завтрак она выпила стакан воды. В компании Алоизиуса.

Мысль о вечеринке для соседей ее не оставляла. Она решила пригласить всех, кого найдет в деревне. В первый день Великого поста – в этот день вряд ли кто станет готовить ужин дома. На всякий случай она решила посоветоваться с мужем.

Макс сидел в одном из двух своих кабинетов.

За неделю до этого он перевез на виллу свое научное имущество. Ему нужны были как минимум три письменных стола: за одним он размышлял, за другим писал, за третьим редактировал. В одном кабинете все три стола не вмещались.

Он уже установил гребной тренажер, рядом лежали гантели и скакалка. Беговой дорожкой он почему-то пренебрег.

Сейчас он сидел за столом для размышлений. Стол для размышлений был образцово пустым, ни одной книги или записки. Она рассказала о задуманном празднике. Он выслушал и кивнул в сторону окна:

– А этих тоже?

Она сразу поняла, кого он имеет в виду: мужчину с мальчиком, которого Макс чуть не задавил.

– Их можем не приглашать, – сказала Вендела.

– Ну почему? – пожал плечами Макс. – Пригласи и их тоже. Тебе нужна помощь?

– С ужином справлюсь… А вот гостей занимать придется тебе.

Макс вздохнул:

– Я, конечно, могу поговорить с гостями, но советов давать не буду.

– Конечно… почему ты должен давать советы?

– Люди начинают приставать со своими проблемами, а мне надо работать, а не вникать в соседские неурядицы.

Он прикрыл глаза, давая понять, что стол для размышлений именно потому и называется столом для размышлений, что располагает к размышлениям. Вендела постояла несколько секунд и вышла.

Скоро она пойдет на свою первую прогулку, но сначала в ванную. Несессер еще не разобран. Она поставила его на крышку унитаза и начала доставать лекарства.

Антиаллергические таблетки Вендела положила на нижнюю полку аптечки – чтобы всегда были под рукой. У нее было несколько упаковок разных препаратов, но пока никаких признаков аллергии она не чувствовала – ни насморка, ни жжения в глазах.

Потом настала очередь антидепрессантов и вистарила [4], который она принимала уже несколько лет каждый вечер, а иногда и утром.

Но это было в Стокгольме. Здесь, на острове, она сведет прием лекарств до минимума. Сегодня, к примеру, она выпьет только две таблетки совершенно нового лекарства. Вендела получила его на прошлой неделе посылкой из Дании. Фолангир – новое средство для похудения, снижает аппетит, к тому же обладает успокаивающим действием. И даже, если верить надписи на упаковке, содержит все необходимые питательные элементы, экстракт календулы и какие-то необычайно действенные витамины.

Она запила таблетки водой. Вот так. Пора на прогулку.

Пилюли были и в самом деле действенными – у нее закружилась голова, когда она еще только спускалась по крыльцу. Сияло солнце, показавшийся поначалу знобким весенний ветер оказался даже приятным. Ничто ее не беспокоило – давно она не испытывала такого чувства спокойствия и гармонии.

Небо над Эландом неправдоподобно огромное – ни одной не только горы, но даже холма. Земля и небо. Наверное, именно поэтому эльфы и выбрали это место.

И абсолютная тишина. Ни машин, ни голосов. Только редкое щебетание птиц и шум прибоя с освободившегося ото льда пролива.

Она шла по узкому проселку. Где-то здесь была когда-то еще одна дорожка – даже не дорожка, так, тропинка: узкая колея с травой посередине. Интересно, куда она ведет.

Наконец Вендела нашла эту тропинку, зажмурилась и, как в детстве, несколько метров проскакала на одной ноге с закрытыми глазами.

Когда она открыла глаза, перед ней был старый невысокий каменный забор с закрытой калиткой. Там, за забором, в шезлонге, поставленном прямо на газоне, сидел человек.

Вендела подошла поближе и увидела, что человек этот очень стар – морщинистое лицо, седой венчик волос на лысом черепе. На шее, прямо под подбородком, – толстый шарф, ноги обернуты одеялом. На коленях – объемистая тетрадь. Он сидел с закрытыми глазами, и на лице его блуждала беспечальная улыбка, как у человека, довольного прожитой жизнью.

Он вполне годился ей в отцы, но Генри был чересчур большим непоседой, чтобы вот так сидеть в саду и ничего не делать.

Вендела сначала решила, что старик спит, но не успела она подойти к калитке, как старик поднял голову и посмотрел на нее.

– Я не беспокою? – крикнула она.

– Не больше, чем кто-либо другой, – загадочно ответил старик и спрятал тетрадь под одеяло.

У него был негромкий, но внушительный голос, как у человека, привыкшего командовать. У Макса тоже такой голос.

Таблетки, очевидно, продолжали действовать – она смело открыла калитку и вошла в сад.

– Сижу и смотрю на бабочек, – доверительно сообщил старик, когда Вендела подошла поближе. – И думаю кое о чем.

Он вовсе не собирался шутить, но Вендела почему-то рассмеялась – и тут же застеснялась.

– Меня зовут Вендела, – быстро сказала она. – Вендела Ларссон.

– А я Давидссон. Герлоф Давидссон.

Вендела никогда раньше не слышала такого имени. Оно показалось ей необычным.

– Герлоф… это немецкое имя?

– Думаю, когда-то было голландским… у нас в роду многих так звали.

– А вы здесь круглый год живете?

– Теперь – да. Буду жить… пока не вынесут.

Она опять не к месту засмеялась:

– Тогда будем соседями. – Она показала рукой в направлении виллы, но тут же опустила. Рука почему-то дрожала. – Мы как раз переехали в дом у каменоломни. Я и муж. Его зовут Макс. Мы тоже здесь будем жить.

– Вот как, – сказал Герлоф, – будете жить… Но только пока тепло? Не зимой же…

Это прозвучало не как вопрос. Скорее утверждение.

– Нет, не зимой… только весной и летом.

Она чуть не добавила «слава богу», но вовремя удержалась. Это было бы невежливо – напомнить старику, что зимой здесь холодно и одиноко. Он же собирается здесь жить круглый год. Как и ее семья, когда она была маленькой.

Наступило молчание. Бабочки не появлялись, зато за кустами щебетала какая-то птица. Вендела зажмурилась. Ей показалось, что это нервозное щебетанье не просто так – кто-то хочет ее о чем-то предупредить.

– Нравится? – спросил Герлоф.

Она энергично закивала:

– Очень… это же так… – Она поискала нужный аргумент. – Так близко к морю…

Старик замолчал. Вендела взяла разбег и продолжила:

– Мы думали устроить небольшой праздник для соседей… В среду, в семь часов, так что если вы… Было бы очень хорошо, если бы вы тоже пришли.

Герлоф посмотрел на свои ноги:

– Приду, если смогу двигаться… день на день не приходится.

– Вот и замечательно!

Она опять нервно засмеялась и пошла к калитке. Она сильно проголодалась, а новые таблетки действовали как-то странно – она не могла сосредоточиться. Но это не важно. Важнее другое – ей было приятно идти по траве, словно бы лететь над ней, навстречу ветру и белому солнцу. Как эльф.

– Макс? Ты где?

Голос ее отразился от пустого каменного пола звучным эхом и полетел по комнатам. Она была так взволнована встречей с Герлофом, что продолжала кричать, не дожидаясь ответа.

– Я встретила жителя… старого островитянина… совершенно потрясающе! Он живет в маленьком домике там, на дороге. Я пригласила его на праздник!

После нескольких секунд молчания открылась дверь кабинета для размышлений. Макс внимательно посмотрел на жену и спросил:

– Что ты выпила?

Вендела оглянулась и машинально вытянулась:

– Ничего… пару таблеток для похудения.

– Ничего возбуждающего?

– Нет! У меня весеннее настроение, что в этом плохого?

Она хотела повернуться и уйти, но вместо этого энергично замотала головой – нет, ничего возбуждающего, а вот что: весеннее настроение. Ей пришлось сделать усилие, чтобы не качаться, – каменный пол под ногами ходил ходуном.

– Вендела… ты обещала уменьшить дозу, когда мы сюда приедем. Ты сама сказала. Никто тебя за язык не тянул.

– Я знаю… я буду бегать.

– Вот и бегай. Все лучше, чем таблетки.

– У меня просто радуется душа, – продолжила она, стараясь быть серьезной, – и никакие лекарства здесь ни при чем. Я радуюсь… весна в воздухе, этот замечательный старик…

– Ты просто обожаешь стариков и старух. – Макс усталым жестом помассировал веки и открыл дверь «размышляльного» кабинета. – Мне надо работать.

10

Запах известняка, водорослей, моря… солнечные блики на воде и ледяной ветер… Встреча зимы и весны – вот что ощущалось в воздухе.

Время шло к полудню. Воскресенье. Пер стоял с веником на каменной веранде, раскинув руки, – ему хотелось, чтобы весеннее солнце поскорее добралось до самых темных уголков его тела. Эрнст построил две веранды – одну, обращенную на юго-восток, а другую – на северо-запад. Это было ловко придумано. Можно было либо следовать за солнцем, либо весь день держаться в тени.

Он выпрямился и посмотрел на каменистый берег. Единственное, что омрачало ощущение счастья и полноты жизни, – мысль о Нилле. Вдруг врачи найдут что-то страшное?…

А что он может предпринять? Ровным счетом ничего.

Старая веранда была сделана из известняка. Между каменными блоками проросла трава, но постройка была крепкой и надежной. Он смел прошлогоднюю листву, подошел к краю и посмотрел вниз. В каменоломне никого не было. Несколько каменных ступенек внизу, половина лестницы.

Посмотрел на богатые дома на юге. Откуда у людей такие деньги?

Интересный вопрос. Такой дом стоит не меньше двух миллионов. Это как минимум, а скорее всего, три. Не считая участка. Кое-что он теперь знал о своих новых соседях – у них много денег.

Пора доставать садовую мебель. Эрнст неизвестно зачем купил плетеные стулья и стол – они скорее были бы уместны на веранде какого-нибудь плантатора в джунглях.

Не успел Пер поднять первый стул, в кухне зазвонил телефон.

– Йеспер! Возьми трубку!

Он не знал, где Йеспер. Ответа не последовало.

Телефон зазвонил снова. Пер, ругнувшись, поставил стул и взял трубку:

– Пер Мернер.

– Пелле?

Ясное дело, опять папаша. Пер устало прикрыл глаза. Ему пришла в голову мысль, что у Джерри вполне хватило бы денег на не менее роскошную виллу, чем у его новых соседей. Во всяком случае, десять или пятнадцать лет назад. Но отец никогда и ни в чем ему не помогал. А теперь, после инсульта, отцовское состояние наверняка растаяло. Работать он не мог.

– Откуда ты звонишь, Джерри? Где ты?

В трубке что-то зашипело, потом отец произнес только одно слово:

– Рюд.

– О'кей, добрался, значит. Ты же собирался в студию?

– К Бремеру.

– Понятно. Значит, ты у Бремера.

Опять неуверенное молчание.

– Ты не у Бремера? Разве он тебя не встретил?

– Не здесь.

Что значит – не здесь? Выпил он, что ли? Отец и так не в себе, а если еще и выпил…

– Поезжай домой, Джерри, – сказал Пер как можно решительнее. – Иди на станцию и садись на первый же автобус в Кристианстад.

– Не могу.

– Можешь, Джерри. Делай, как я сказал.

Пауза.

– Возьми меня отсюда, Пелле.

Пер задумался на секунду.

– Не могу.

Пауза.

– Пелле… Пелле?

Пер сжал трубку:

– У меня нет времени, Джерри. Здесь со мной Йеспер, скоро приедет Нилла…

Отец повесил трубку.

Пер знал, где находится Рюд. Два часа езды на машине. Не в двух шагах. Ему почему-то стало очень беспокойно.

Присмотри за ним, сказала как-то мать. Присмотри за ним, Пер.

Анита никогда не называла своего бывшего мужа по имени. С отцом общался только Пер – он и рассказывал матери, что с отцом, где он и чем занимается. Год за годом. Куда отец ездил, с какими женщинами встречался. Это было его обязанностью, но он выполнял ее очень и очень неохотно.

Но обещал – значит обещал. Он обещал матери «присматривать» за Джерри.

Пер решил забрать отца. Он поедет в Рюд.

Йеспер побудет дома. Дети видели деда всего несколько раз, и то не больше двух-трех часов, и Пера это устраивало.

Это было мудрым решением – ограничить общение детей с Джерри.

11

Вендела довольно быстро поняла, что ее интерес к соседям по деревне вовсе не был обоюдным.

Большинство домов заколочены. Она шла по улицам – никаких признаков жизни. Ни одного встречного. Кое-где окна без ставень, но на стук никто не вышел. Ей все время казалось, что кто-то там есть, но не хочет показываться.

Она уже почти дошла до южной околицы Стенвика. Чуть ли не в последнем на улице доме на ее стук вышел седой коротышка с перемазанными сажей руками, словно он только что чистил дымоход или, на худой конец, возился с лодочным мотором. Вендела не стала подавать руку для пожатия. Она просто представилась.

– Хагман, Ион Хагман, – ответил он на ее приветствие.

Она рассказала про вечеринку.

– Хорошо, – кивнул он. – Вы живете у каменоломни?

– Да-да, мы…

– Помощь в саду нужна? Я могу делать все – копать, корчевать, если что нужно…

– Это звучит обнадеживающе. – Вендела опять засмеялась против воли. – Наверняка нам что-то понадобится.

Хагман кивнул и скрылся в доме.

Она осмотрелась и решила, что Хагману для начала неплохо было бы заняться своим собственным, совершенно заросшим садом.

Она пошла назад к каменоломне. Подумала о своей аптечке и тут же приняла решение: сегодня она к ней не прикоснется.

Она свернула к соседской вилле. Дом был примерно такой же, как и у них с Максом, только обшит светлой вагонкой и окна другие – высокие и узкие. Садом здесь уже занимались – привезли, разбросали и выровняли землю и даже успели посеять газон.

Хозяева были дома. Ей открыла коротко стриженная молодая блондинка в синем комбинезоне. Она вежливо поздоровалась, но особой радости, как и Ион Хагман, не выказала.

Она представилась – Курдин. Мари Курдин.

– Я не помешала? – с нервным смешком спросила Вендела.

– Нет… а я вот занимаюсь стенами.

– Обои клеите?

– Крашу.

Она слушала, как показалась Венделе, не особенно внимательно.

– Хорошо, спасибо, – сказала она тихо. Не то чтобы недружелюбно, но без особой приветливости. – Мы придем – я, Кристер и маленький Пауль. Захватим вино.

– Значит, увидимся.

Вендела повернулась и пошла дальше со странным чувством. Не то чтобы что-то было не так, формально все в порядке, но она ожидала более теплого приема. В такие минуты ей всегда хотелось уйти туда, к камню эльфов.

Но она заставила себя остановиться и направилась к маленькому домику на краю каменоломни. «Сааб» стоял у дома. Вендела, посомневавшись, постучала.

Дверь тут же открылась. Это был тот самый человек, который чуть не избил Макса. Сейчас вид у него был более приветливый.

– Привет, – сказала Вендела.

– Здравствуйте.

Она протянула руку, представилась и узнала, что мужчину зовут Пер, Пер Мернер. Она засмеялась:

– Я должна объясниться… ну, по поводу того, что произошло на парковке… Муж был немного…

– Забыто, – коротко сказал Пер Мернер. – Все были не в себе.

Вендела набрала воздуха:

– Я хожу по всей деревне и знакомлюсь… – Опять нервный смех. – Кто-то же должен начать…

Пер молча кивнул.

– И у меня возникла идея, – продолжила она. – Я подумала, что хорошо бы собрать всех соседей на вечеринку.

– Вечеринку? Замечательно… Когда?

– В среду. Надеюсь, что вы с женой придете.

– Конечно… только никакой жены у меня нет. Двое детей.

– Вот как… А вы будете дома в среду?

– Мне надо съездить на материк, но в течение дня обернусь. Здесь останется мой сын, Йеспер. Это складчина?

Вендела отрицательно покачала головой:

– Мы приглашаем. Но если хотите, приносите вино.

Пер Мернер кивнул. Как показалось Венделе, тоже без особого энтузиазма.

Скорее всего, он-то как раз и не забыл ссору с Максом. Или чем-то озабочен.

Алоизиус уютно устроился в своей корзинке. Вендела мимоходом погладила его и прошла в гостиную – ей хотелось вернуться к записям.

Она выглянула в окно – Макс в нарочито простецком твидовом костюме стоял на краю участка с каким-то мужчиной. Оказывается, из Кальмара приехал фотограф – работать над иллюстрациями к поваренной книге, которая получила рабочее название «Ультимативное питание». Вендела помогла подгримировать мужа и привести в порядок волосы. Окинув его придирчивым взглядом, она вернулась в гостиную.

Не успела Вендела открыть дневник, как в комнату буквально ворвался молодой фотограф и, скользнув по ней взглядом, ринулся в кухню, успев только крикнуть:

– Широкоугольник!

– Какой угольник?

– Макс убил змею!

Она несколько мгновений посидела в кресле, соображая, потом встала. Алоизиус тоже встал в своей корзинке и заскулил, но сейчас было не до него.

Она вышла в сад и поежилась – было довольно холодно.

Макс стоял у старой каменной стены и, казалось, внимательно изучал полотно лопаты.

Вендела медленно подошла. На лопате лежала змея в темно-серую косую полоску – гадюка. Голову она не видела – змея свернулась в бесформенный узел и, похоже, старалась свернуться еще больше.

– Я хотел поставить лопату у стены, смотрю – лежит, – сказал Макс. – Хотела уползти под камни, но я успел…

– Макс, – сказала Вендела, – гадюки довольно мирные существа.

– Вот как? – Он улыбнулся. – А я и не знал. По-моему, и змея не знала, что она такая мирная.

Она не ответила. Отец, когда Вендела была маленькая, всегда предупреждал, чтобы она не трогала гадюк. Они в то время, может быть, и не были такими уж мирными и безопасными, но в них было что-то магическое. Особенно черные гадюки – убивший черную гадюку и сам скоро погибнет мучительной смертью.

Гадюка, убитая Максом, была, по крайней мере, серой.

– Надо ее похоронить, – сказала она.

– Вот уж нет, – возразил Макс, – я ее выброшу. Пусть ей займутся чайки.

Он с поднятой лопатой пошел к обрыву.

– Подождите! Пару снимков, – крикнул фотограф.

Он начал непрерывно щелкать затвором. Макс охотно позировал, широко улыбался и поднимал лопату.

– Потрясающе, – то и дело приговаривал фотограф.

Макс подошел к краю обрыва и взмахнул лопатой. Змея полетела вниз, как рваная велосипедная камера.

– Вот так!

Вендела посмотрела вниз. Змея все еще извивалась в пыли, словно продолжала бороться за свою жизнь… Эта пыль напомнила Венделе отца – когда тот приходил домой в одежде, густо припудренной такой же тонкой пылью. Фотограф тоже подошел к краю, направил камеру вниз и сделал последний снимок.

– Этот снимок тоже будет в поваренной книге? – спросила Вендела, подняв на него глаза.

– Конечно. Зависит от качества.

– А зачем? Змей же не едят?

Вендела решила, что ни за что не будет спускаться в каменоломню. Ее стихия – альвар.

Она вернулась в теплое помещение. Блокнот так и лежал в кресле. Она открыла его и написала следующее.

Мы, люди, всего боимся. Мы считаем природу враждебной. От вида змеи на траве нас бросает в холодный пот от страха, мы вспоминаем про змея в раю, боимся соблазна, словно бы эта несчастная змейка каким-то образом угрожает нашему существованию.

А вот эльфы наоборот – для них все живые существа, и птицы, и животные, и млекопитающие, связаны друг с другом и со всей природой, они не видят в них ни зла, ни добра, только знание, что мы все – часть чего-то большего.

Не бойся природы – это твой дом.

12

Работники социальной службы навещали Герлофа дважды в день. Чаще всего это были Агнес, доставлявшая продукты в половине двенадцатого, и ее коллега Мадлен. Та появлялась около восьми вечера – наверное, чтобы оценить его шансы пережить ближайшую ночь. У Герлофа, во всяком случае, сложилось именно такое впечатление.

Ему нравились эти посещения, хотя они вечно спешили и иногда путали его имя. Но это его не обижало – не так-то легко запомнить всех стариков и старух, которых они объезжали ежедневно, колеся по деревням. Долго они не задерживались. Агнес ставила продукты на кухонный стол и тут же исчезала.

Иногда, правда нерегулярно, к нему заезжала Карина Вальберг, врач. Она летела по газону в накинутом поверх белого халата темном пальто, громко и требовательно стучала в дверь. Она появлялась иногда в четверг, иногда во вторник, а однажды даже в воскресенье. Какой-либо системы в ее посещениях не было, но он всегда был ей рад. Осматривала аптечку, измеряла давление, иногда брала мочу на анализ.

– И каково это, когда тебе за восемьдесят, Герлоф? – спросила Карина на этот раз.

– Каково? Неподвижно… сижу и сижу. Сегодня надо было бы пойти в церковь… Не пошел.

– Я имею в виду, как вы ощущаете свой возраст? Чисто физически?

– Можете попробовать, – усмехнулся он и поднял руку. – Заткните уши ватой, наденьте неудобные башмаки и толстые резиновые перчатки, а потом замажьте очки вазелином – и вам тоже будет восемьдесят три.

– Могу себе представить… Кстати, вы помните Вильгельма Петерссона? Он, когда узнал, что я к вам собираюсь, просил передать привет.

– Петерссон-рыбак? – Герлоф кивнул. Он прекрасно помнил Вилле, рыбака из деревни Таллерум. – Вильгельм, знаете ли, подорвался на мине во время войны. Стоял на корме, а баркас напоролся на мину носом. Он улетел метров за тридцать. Один Вилле и уцелел… И как он там?

– Хорошо, только глохнет.

– Это после полета.

Герлоф вовсе не собирался вспоминать несметное количество мин, поставленных вокруг Эланда во время войны, но все равно подумал – сколько же кораблей погибло. Он тогда работал лоцманом, проводил торговые суда в обход минных полей, но его и сейчас преследовал кошмар: его корабль подрывается на мине. Наверное, многие мины все еще лежат там, в глубине, и медленно покрываются ржавчиной и водорослями.

Он не расслышал вопроса:

– Простите?

– Я спросила: а у вас как со слухом?

– Очень хорошо, – быстро ответил Герлоф. – В основном слышу. Иногда шум в ушах, но это, наверное, ветер.

– Надо будет как-нибудь проверить… Вата в ушах – это плохо… может, стоит подумать о слуховом аппарате?

– Лучше не надо.

Герлофу вовсе не хотелось возиться с еще одним непонятным ему прибором.

– А вообще как?

– Хорошо. – Он бы ответил «хорошо», даже если бы было плохо. Герлоф очень боялся, что его опять отвезут в дом престарелых. – Странно только жить без будущего.

– Без будущего?

Он кивнул.

– Если бы я был помоложе, купил бы катер, но в моем возрасте далеко загадывать не стоит. – Ему показалось, что доктора насторожили его слова, поэтому быстро добавил: – Да это неважно. Наоборот, чувствую себя свободным.

– У вас, наверное, много воспоминаний, – улыбнулась Карин Вальберг.

– Вот именно, – сказал он, не отвечая на улыбку. – С ними-то я и общаюсь.

Она уехала. Герлоф несколько минут сидел неподвижно, потом встал и пошел в кухню – взять дневник Эллы. Общаюсь с воспоминаниями, сказал он доктору Вальберг. Красиво обозначил чтение чужого дневника.

Он никак не мог избавиться от чувства стыда, но перестать читать не мог. Если бы у Эллы было что от него скрывать, она наверняка сожгла бы дневники сама, прежде чем умереть от рака. А она оставила их в наследство Герлофу.

Он перевернул страницу.

Сегодня 3 июня 1957 года.

В Марнесе ярмарка, полно народу, и погода прекрасная. К сожалению, и осы появились.

Герлоф завтра повезет тридцать тонн известняка в Стокгольм. У девочек каникулы, они поплывут с ним.

Без Герлофа и детей пусто. Когда они были маленькими, мы каждое лето ездили на ярмарку на велосипедах, а теперь выросли, и мне без них одиноко. Я не плачу, чтобы не заболеть, но когда думаю, что до ноября, пока не кончится навигация, Герлоф почти все время будет в море… это как нож в спину.

Но все же я не совсем одна, со мной этот бесенок, маленький тролль. Он скачет на корточках в кустах, я даю ему молоко и печенье. Правда, появляется только днем, когда на улицах никого.

Наверное, для них это самое безопасное время.

13

Когда Пер выехал из дома, солнце уже стояло высоко. Он несколько раз звонил и по домашнему телефону, и по мобильнику – Джерри не отвечал. Пер начал нервничать.

Они рано пообедали. Пер объяснил Йесперу:

– Твоему деду надо помочь… Он говорил очень странно, словно не в себе. Я должен поехать и проверить, все ли у него в порядке.

– А когда вернешься?

– Вечером. Может быть, поздно, но сегодня обязательно буду дома.

Последнее, что он сделал, – перевел телефон на свой мобильник, чтобы Джерри не дергал Йеспера.

Сын сидел перед телевизором с очередной игрой, но все же оторвался на секунду и помахал Перу.

Йеспер справится. В холодильнике мясные фрикадельки, а под машину здесь попасть невозможно – машин на краю каменоломни не бывает. Пер всегда остро чувствовал ответственность за детей, но сейчас совесть его была спокойна. Никаких поводов для волнений.

Солнце сияло, как в июле. Настоящая весна… Машин на дороге было мало, так что он быстро отматывал километр за километром.

Пер проехал Боргхольм и посмотрел на часы – час дня. Через полчаса миновал мост и был уже на материке. Когда он проезжал съезд на Кальмар, в глаза ему бросился щит с красным крестом. Он тут же подумал о Нилле в холодной, бездушной больничной палате. По дороге назад надо обязательно к ней заехать.

После Нюбру дорогу обступил густой сумрачный ельник, иногда только в просветах мелькали поля и озера. Ели опять напомнили Перу Регину – как-то в такой же яркий весенний день они поехали в лес на машине.

Ничего хорошего от встречи с отцом он не ждал. Два часа до Рюда, а потом еще отвезти его в Кристианстад – тоже не меньше двух часов. Несколько часов в обществе Джерри представлялись ему вечностью.

Через два часа он, как и рассчитывал, въехал в Рюд. Солнце скрылось за неизвестно откуда взявшимися облаками, и весна сразу превратилась в позднюю осень.

Большим поселком Рюд не назовешь. Тротуары пусты. Пер остановил машину у автобусной остановки. Джерри нигде не было видно. Либо он уже сел на автобус и поехал домой, либо бродит где-то, мало что соображая.

Он достал мобильник и опять набрал номер отца.

Три сигнала, потом кто-то нажал на кнопку, но не сказал ни слова. Несколько секунд шипения, глухой звук. Потом трубку повесили.

Пер уставился на телефон. Подумав, вышел из машины и пошел к газетному киоску.

– Старик? – переспросил девушка за прилавком.

Пер кивнул:

– Семьдесят три. Широкоплечий, но не в лучшей форме. Сутулый.

– Стоял здесь какой-то с час назад… довольно долго стоял.

– А куда он делся, вы не видели?

– Не-а.

– Сел на автобус?

– Нет… я, во всяком случае, не видела.

– За ним кто-то пришел?

– Может быть… Исчез – и все.

Пер понял, что здесь многого не добьешься.

Он вернулся к машине и решил доехать до виллы.

До студии. Это было в нескольких километрах к западу от Рюда, в деревеньке под названием Стрихульт. В середине семидесятых Джерри купил ее и обставил, тогда денег ему было не занимать. Все годы, пока он еще мог водить машину, Джерри ездил туда каждую неделю из Кристианстада – снимать фильмы. Сначала со случайными операторами, потом с Гансом Бремером.

Пер был там только один раз, три или четыре года назад, – подвозил отца. Тогда отец был совершенно здоров и собирался в Рюд монтировать фильм, снятый им с Бремером. Пер торопился домой в Кальмар и даже не зашел посмотреть виллу – высадил Джерри у калитки и уехал.

Стрихульт состоял из нескольких домов, бензоколонки и маленького продуктового магазина. Пер не увидел ни одного человека.

На выезде дорога стала еще уже, а ельник еще плотней. Через километр он увидел указатель в форме обращенной вправо белой стрелы. На указателе было написано: «Морнер Арт АБ» – название принадлежащей Джерри компании.

Он плотно сжал баранку. Хотя Джерри и звонил ему не реже, чем раз в неделю, они не виделись с конца декабря, когда Пер заезжал к нему в городскую квартиру. Джерри отмечал Рождество в полном одиночестве. Никаких знакомых дам не было.

Еще через пятьсот метров лесной дороги вдруг возник плотный ряд кустов туи. Это здесь.

«Осторожно, собаки», – гласила надпись у въезда на участок, хотя как раз собаки-то у Джерри никогда и не было.

Пер заехал во двор, объехал гараж и поставил машину на газоне у большого деревянного дома. Дом был большой и широкий, двухэтажный, построен в виде буквы «Г». Джерри, Бремер и актеры жили там же, где работали; очевидно, съемки велись в длинном крыле, а в коротком были жилые помещения.

Никто ему навстречу не вышел. Ни отец, ни Ганс Бремер.

Пер никогда не встречал Бремера, но с ним обязательно надо поговорить – о будущем. Джерри слишком болен, чтобы руководить предприятием, время закрыть «Морнер Арт» и продать виллу. А Бремеру пора подыскивать новую работу, если он еще этого не понял.

Просторная бетонная лестница вела к входной двери. По обе стороны от двери широкие блестящие окна задернуты гардинами.

Пер вышел из машины и посмотрел на часы. Двадцать минут пятого. До захода солнца оставалось самое меньшее два часа, но было пасмурно, а в густом ельнике уже скапливались тревожные ночные тени.

Под ногами захрустел гравий.

Высокая и широкая наружная дверь. Дубовая или, еще того чище, красного дерева. Подойдя поближе, Пер заметил, что дверь приоткрыта – совсем чуть-чуть, на два пальца. В холле было темно, как ночью.

Он потянул на себя тяжелую дверь и заглянул внутрь:

– Есть здесь кто-нибудь? Алло?

Тишина. Пер нащупал выключатель, но свет не зажегся.

Он оглянулся – во дворе никого не было. Он шагнул через порог и замер.

Ему показалось, что налево стоят две фигуры, словно поджидают именно его, Пера Мернера. Он вгляделся – что за чушь… всего лишь два дождевика.

На полу под вешалкой множество тапок, резиновых сапог и зонт. В темном углу – метровая скульптура черного дерева: изготовившийся к прыжку тигр.

Глаза наконец адаптировались к темноте. В холле четыре двери, все закрыты. Он ожидал почему-то, что воздух в доме должен быть застоявшимся и спертым, но пахло только табаком и немного спиртом. Пирушку они, что ли, тут устроили? Джерри только этого не хватало.

На полу что-то темное… он нагнулся. Выключенный мобильник.

Похоже, это мобильник Джерри. Во всяком случае, похож: с такими же большими кнопками… удобно, если у тебя дрожат руки.

Он сунул телефон в карман и крикнул:

– Джерри!

Ответа не последовало. Его не покидало чувство, что в доме кто-то есть.

Он подошел к левой двери и осторожно нажал ручку.

За дверью – большая кухня с несколькими окнами. Огромный обеденный стол, несколько разделочных столов и две большие плиты. Похоже на кухню в ресторане, подумал Пер. Около одной из моек – гора грязных тарелок и несколько пустых винных бутылок.

Пер резко повернулся – ему показалось, он услышал чей-то голос. Кто-то крикнул?

Он постоял на пороге. Внезапно зазвонил телефон – он, оказывается, висел на противоположной стене. Одновременно послышался телефонный звонок где-то в глубине дома.

– Кто-нибудь может взять трубку? – хотел он крикнуть, но в последнюю секунду удержался.

Три сигнала, четыре. Пять…

Когда он наконец протянул руку, телефон умолк.

Он вышел в холл. По-прежнему пахло спиртом, может быть, даже сильнее, чем раньше. Черный тигр угрожающе притаился в темноте. Пер провел пальцем по оскаленным клыкам и открыл дверь напротив. Здесь было почти совсем темно. Окна плотно зашторены, если не заклеены. Большой зал, синтетически сверкающий пол из ламината, передвижные, на колесиках, стены-кулисы и угадывающиеся в темноте софиты на потолке. Здесь, наверное, у Джерри и Бремера съемочный павильон.

Нажал выключатель – без всякого результата. Свет, по-видимому, отключен во всем доме. Или сработал автоматический предохранитель.

Идти дальше вслепую? Зачем? Он хотел уже повернуться и выйти, как услышал какой-то тихий звук.

Вздох. Или стон. Кто-то стонет.

Он двинулся в темноту и тут же наткнулся на широкий кожаный диван.

Запах спирта здесь был еще сильнее, чем в холле. Странный запах… спирт ли это?

Он осторожно обошел диван и увидел, что на полу кто-то лежит. Темная тень, он различил руки и голову.

– Пелле?

Тихий и хриплый голос, не узнать невозможно.

– Джерри… что случилось?

Отец поднял голову, медленно, словно ему было трудно шевелиться. Пер наклонился к нему – бледное лицо, тело укрыто мятым пальто.

– Тебя не так легко найти, Джерри. Как ты?

В темноте белки глаз отца казались желтыми. Джерри, казалось, вовсе не удивился, увидев сына.

– Бремер? – сказал он и закашлялся.

Пер покачал головой.

– Я не знаю, где Бремер, – сказал он шепотом, ему все время казалось, что их кто-то подслушивает. – Он здесь? В доме?

Отец слабо кивнул – Пер больше угадал, чем увидел его жест.

– Встать ты можешь?

Он протянул руки, чтобы поднять отца, но нащупал на его груди что-то круглое и холодное. Что-то вроде штатива прожектора. Он с усилием отвел тяжелую стальную конструкцию в сторону и тут же глухой, но мощный удар где-то наверху заставил его импульсивно вжать голову в плечи.

– Вставай, Джерри… надо идти.

Отец с трудом встал – сначала на колени, а потом и на ноги. Застонал и потянулся в сторону. Там лежал его старый кожаный портфель.

– Пошли.

Большое тело отца почти ему не повиновалось. Множество затяжных ужинов и цистерны выпитого вина оставили свой след.

Джерри, поддерживаемый сыном, медленно двинулся к выходу.

– Пелле…

Запах пота, табака и несвежего белья… странно, что отец так близко. Он не помнил, чтобы в детстве отец когда-нибудь был так близко от него. Никаких подкидываний, никакой возни, никаких веселых шлепков… он не мог даже вспомнить, чтобы отец когда-либо просто-напросто обнял его.

На полпути к двери он услышал позади слабый щелчок и странное шипение.

Он обернулся и увидел слабый отсвет на полу, потом откуда-то вырвался робкий язык пламени и тут же исчез. Но через мгновение полыхнуло уже всерьез, и в трепещущих отблесках Пер разглядел на полу у стены странное сооружение: автомобильный аккумулятор с проводами, а рядом большой пластмассовый ящик.

Только сейчас Пер сообразил, что в доме пахло не спиртом. Это был запах бензина.

И это не ящик, а большая пластмассовая канистра. Кто-то насверлил в ней маленькие отверстия, и бензин медленно вытекал на пол. Уже накопилась приличная лужа.

Он тут же осознал опасность.

– Уходим! – крикнул он и поволок отца к двери.

Как раз в ту секунду, когда он захлопнул за собой дверь, в студии раздался глухой, напоминающий мощный выдох удар – огонь добрался до канистры с бензином. Дверь сильно тряхнуло.

Джерри поднял голову. На лбу у него был большой кровоподтек.

– Пелле?

– Пошли, Джерри.

Обхватив отца, он протащил его через холл. Из студии доносилось зловещее потрескивание – огонь распространялся все быстрее.

Свет показался Перу очень ярким, хотя было довольно пасмурно. Он помог Джерри спуститься по лестнице, и они двинулись к машине.

Он опустил Джерри на землю, вытащил мобильник и набрал номер. Женский голос отозвался мгновенно:

– Служба тревоги.

Пер прокашлялся.

– Пожар…

– Где?

Он огляделся, соображая:

– В вилле под Рюдом… поджог… горит весь нижний этаж.

– Точный адрес?

Она говорила совершенно спокойно, и каким-то образом это спокойствие передалось Перу. Он постарался привести мысли в порядок.

– Я точно не знаю, как называется дорога… это в Стрихульте, на запад от Рюда… Есть указатель, написано «Морнер Арт».

– Все успели выйти?

– Не знаю… я только что подъехал.

– Ваше имя?

Пер засомневался – не назвать ли выдуманную фамилию?

– Алло? Вы меня слышите?

Собственно, что ему скрывать? Джерри, наверное, есть что скрывать, а ему нечего.

– Пер Мернер, – сказал он и назвал адрес на Эланде.

Он отключил мобильник.

Джерри прислонился к машине. На нем было все то же мятое коричневое пальто – он носил его в последнее время круглый год. Швы кое-где разошлись, пуговиц явно не хватало.

Джерри вздохнул с присвистом:

– Больно…

Пер повернулся к нему:

– Что-то болит?

Джерри кивнул и распахнул пальто. Сорочка внизу была порвана и залита кровью.

– Что произошло?!

Пер оборвал себя – не время задавать вопросы – и поднял рубашку. На объемистом животе отца, сразу над пупком, он увидел длинный кровавый порез. Кровь уже свернулась, в слабом сумеречном свете она казалась угольно-черной.

Пер опустил рубашку:

– Кто это сделал, Джерри?

Джерри долго смотрел на окровавленный живот, словно бы только что обнаружил рану.

– Бремер, – сказал он.

– Бремер? Ты подрался с Бремером? Почему?

От быстрых, следующих один за другим вопросов мозг Джерри, похоже, заклинило. Он уставился на сына и молча моргал.

Пер посмотрел на дом. Входная дверь была по-прежнему открыта. Ему показалось, что оттуда идет дым.

– А где Бремер? Он что, там, в доме?

Джерри, не говоря ни слова, с трудом забрался на пассажирское сиденье «сааба».

– Жди здесь. – Пер захлопнул дверцу и побежал к дому.

Он прекрасно осознавал, что рискует. За закрытой дверью в студию бушевало пламя. В доме стало заметно теплее. Времени было совсем мало.

И ему нужно какое-то оружие – если в доме кто-то есть, у него может быть нож. Он схватил сложенный зонтик, открыл среднюю дверь и увидел уходящие вниз ступени.

Подвал… полная темнота, он решил пока туда не спускаться.

Еще одна дверь, четвертая. Последняя. Лестница на второй этаж.

Он начал подниматься. Лестница была покрыта толстой ковровой тканью, он даже не слышал собственных шагов.

Поднявшись, он оказался в длинном коридоре. Странная постройка – коридор шел чуть не через весь дом, а по обе стороны – закрытые двери, как в отеле.

Он пошел по коридору, сжимая в руке зонтик, словно меч.

– Бремер? – крикнул он. – Это Пер Мернер!

Наверху тоже сильно пахло бензином. Вдруг он услышал легкое потрескивание – и сообразил, что пожар перекинулся уже и на второй этаж. В коридоре висело облако тонкого дыма, которое быстро сгущалось. Во рту мгновенно пересохло, он почувствовал неприятное жжение в трахее.

Где же горит?

Он открыл ближайшую дверь – это был чулан для уборки. Пылесосы, ведра, швабры… Следующая дверь. Маленькая спальня. Застеленная кровать, голые стены.

Третья дверь налево была заперта, через щель над порогом медленно ползли струи дыма.

– Бремер! Ганс Бремер!

Молчание. Или? Ему показалось, что он услышал какой-то звук. Стон?

Перу никогда в жизни не приходилось вышибать двери, он только видел, как это делают в кино. Неужели это так просто? Он уперся в противоположную стену коридора. Разбег явно недостаточный, но можно попробовать. Развернувшись на ходу, он изо всей силы обрушился спиной на дверь.

Сосновая дверь дрогнула, но устояла.

Он огляделся. В двери наискосок торчал ключ. Он схватил его и сунул в скважину. Ключ повернулся. Петли, очевидно, были хорошо смазаны – дверь бесшумно отворилась, и его обволокло густым облаком белого дыма.

У него сразу защипало в глазах. Дым был густым, как осенний туман, но он все равно двинулся вперед. Внезапно он почувствовал запах горелого мяса.

Комната была очень маленькой, но из-за дыма он почти ничего не видел. Он пощупал стену – скорее по привычке, света наверняка нет. Пер пригнулся – внизу было немного легче дышать – и двинулся вперед. Справа пламя уже лизало обои. На незастеленной кровати лежал ворох одеял, огонь добрался и до них. Невыносимый жар заставил его остановиться.

Он часто заморгал, пытаясь хоть что-то разглядеть. Неужели под одеялами кто-то есть? Ему показалось, что он видит судорожно скрюченные руки, обугленную голову…

Глаза застилали слезы, жжение в груди все усиливалось. И в эту секунду он услышал крик.

Пер не разобрал ни одного слова – да слов, наверное, и не было. Женский крик, полный смертельного ужаса.

Он бросил зонтик и, полуослепший, выскочил в коридор. Кто-то кричал здесь, на втором этаже, но приглушенно, откуда-то из-за стены.

Все двери были заперты. Вдруг он увидел в конце коридора языки пламени – загорелось ковровое покрытие. Пер понял, что горит весь второй этаж. Он был окружен огнем.

– Есть здесь кто? – сипло заорал он.

Опять женский голос. На этот раз почти неразличимый. Секунду он стоял в нерешительности, потом побежал по коридору, стуча в запертые двери:

– Где ты?

Дым сгущался, в коридоре стало совсем темно. Огонь приближался сразу с двух концов, шипя и потрескивая. Воздух быстро раскалялся, как в перегретой сауне. Пер понял, что назад у него дороги нет – весь нижний этаж объят огнем.

Одна из дверей подалась – и он внезапно понял, что в этой комнате он уже был. Постель по-прежнему полыхала. Вдруг он ощутил струю прохладного воздуха из полуоткрытого окна. Раньше ему казалось, что окно закрыто. Под окном стоял стул. Если держаться левой стороны, подальше от горящей кровати, можно добраться до окна.

Он задержал дыхание – дышать он уже не мог. В два прыжка подскочил к высокому окну и выглянул. В двух-трех метрах под ним была крытая рубероидом крыша гаража. Пер глубоко вдохнул прохладный воздух. У него было такое чувство, что он стоит спиной к печи крематория. Долго так не выдержать. Он еще раз зачем-то набрал в легкие воздух, словно собрался нырнуть, и прыгнул.

Деревянная крыша гаража дрогнула, но выдержала. Пер, не размышляя, сделал несколько шагов по крыше и прыгнул на гравий – еще три метра. Колени подогнулись, он упал, но приземлился удачно.

Пер медленно встал, закашлялся, несколько раз глубоко вдохнул свежий воздух и оглянулся. Он оказался с задней стороны дома. Участок здесь был окружен невысоким забором. За забором лужайка, покрытая пожелтевшей травой, дальше – нескончаемый еловый лес.

А на опушке леса, на уходящей вглубь ельника тропинке, стоял человек и смотрел на полыхающий дом. Мужчина в темной одежде – только это Пер и сумел разглядеть, потому что тот повернулся и исчез в лесу.

В реве и треске пожара Перу показалось, что он услышал звук мотора. Кто-то завел двигатель, нажал на газ и исчез за густыми елями.

14

В доме начали лопаться стекла. Пер тупо смотрел, как сверкающие льдистые осколки сыплются на траву. Его затошнило. Странно, реакция наступила, только когда он уже был в безопасности. Он жадно вдыхал прохладный весенний воздух в обожженные легкие и непрерывно тер глаза.

Черный дым валил клубами из окон, виллу почти уже не было видно. Если даже в доме кто-то и находился, никаких шансов выжить у него не было.

Он, как сквозь густую пелену, услышал далекий вой сирен. Что он, собственно, видел? Обугленный труп? Таинственного наблюдателя, исчезнувшего в лесу? Чем больше он старался восстановить события, тем более размытые картинки предлагала ему память.

Сирены выли уже совсем близко. Две пожарные машины с голубыми проблесковыми огнями подъехали к дому и остановились. Из них начали выпрыгивать одетые в черные защитные костюмы пожарные.

Пер попятился и наткнулся на свою собственную машину. На крыше подрагивали под ветром мучнистые бабочки пепла.

Горящая постель, труп в дыму. Женский крик.

А где Джерри?

Джерри так и сидел в машине.

Он опять посмотрел на дом. Теперь уже на обоих этажах из окон вырывались грозные языки огня.

Пожарники суетились вокруг своих ярко-красных гигантов, разматывая толстые брандспойты. Один из них, в красной куртке, широким шагом подошел к Перу и крикнул, перекрывая рев огня:

– Как вас зовут?

– Пер Мернер.

– Вы владелец недвижимости?

Пер покачал головой. Он попытался что-то сказать, но обожженная трахея отказывалась подчиняться.

– Как вы себя чувствуете?

– Не знаю…

– Сейчас подъедет «скорая помощь»… вы знаете, где начался пожар?

– Везде, – просипел он с трудом. Набрал воздуха и попытался пояснить: – Горело и внизу, и наверху… думаю, там был человек. Может быть, несколько…

– Что?!

– Мне показалось… нет, я видел там человека. И слышал крик.

Голос уже немного слушался. Пожарный уставился на него, растерянно моргая:

– Где, Пер?

– На втором этаже. В комнате… Там горело, и я…

– Хорошо, будем искать… Были в доме газовые баллоны?

Пер опять покачал головой, и его затошнило еще сильней.

– Не думаю… – сказал он. – Это была… киностудия.

– Взрывоопасные жидкости?

– Не думаю… не знаю.

Пожарный кивнул и пошел к машине. Пер заметил, что несколько человек уже надели противодымные костюмы с баллонами за спиной, как у аквалангистов.

Наконец пожарные подключили брандспойты и направили мощные струи воды на выбитые окна. Группа с баллонами двинулась к входной двери. Подъехала еще одна машина – красный легковой автомобиль с надписью: «Руководство службы спасения». Из нее вышел мужчина в желтой куртке с радиотелефоном в руке. Он поднес его к уху и начал что-то докладывать.

Пера то и дело сотрясали приступы кашля. Он кое-как продышался и подошел к машине. Отец, сгорбившись, сидел на переднем сиденье, на коленях у него лежал портфель.

Пер протянул ему найденный в холле мобильник:

– Это твой?

Джерри бросил на телефон безразличный взгляд и кивнул.

– Как ты?

Джерри в ответ тоже закашлялся. Пер впервые за все время обратил внимание, насколько жалким выглядит отец. Серый, усталый, в дурацком мятом пальто. Когда Пер был маленьким, он как-то приезжал к отцу. Ему запомнились темные, зачесанные назад волосы. Зимой он носил дорогие меховые куртки, летом – исключительно итальянские костюмы. Он много зарабатывал, и ему нравилось это показывать.

Когда Перу было пятнадцать, отец ни с того ни с сего сменил имя. Был Герхард, стал Джерри, и не Мернер, а Морнер. Ему, наверное, казалось, что имя Джерри звучит более интернационально.

– От тебя воняет, – неожиданно заявил отец.

– От тебя тоже, Джерри. Это дым.

Пер посмотрел на горящий дом. Пожарные в противодымных костюмах уже поднимались по лестнице к входной двери. Тот, кто шел первым, распахнул дверь настежь, шагнул в задымленный холл и исчез.

Двое остались на лестнице. Через пять секунд аквалангист вновь появился в проеме двери, покачал головой и предостерегающе поднял руку. Все назад!

Никакой надежды, опять подумал Пер. Если там кто-то и есть, никакой надежды.

– Поехали, Пелле? – тихо сказал Джерри.

Предложение было заманчивым – повернуть ключ и ехать на Эланд. Если бы…

– Нет, так нельзя… Надо подождать.

С включенной сиреной подъехал микроавтобус «скорой помощи» и остановился как раз между «саабом» и пожарными машинами. Сирена замолчала. Выпрыгнули два фельдшера и, сложив на груди руки, уставились на пожар.

Пер помог Джерри вылезти из машины и подвел его к фельдшерам.

– Мой отец ранен в живот, – сказал он. – И ушиб голову к тому же. Можете им заняться?

Один из фельдшеров молча кивнул. Они открыли заднюю дверцу и подсадили Джерри.

Пер чувствовал себя все лучше. Свежий воздух, много свежего воздуха – больше ничего не нужно. Он пересек двор и остановился у забора.

Подумал немного, глядя на густой ельник, потом перелез через забор и пошел к опушке.

Он так долго смотрел на горящий дом, что даже не заметил, как село солнце. Было уже почти темно. Он посмотрел на часы – без десяти семь.

Почему-то вспомнил, что у Джерри, когда он работал, было всегда двое наручных часов: стальные и золотые.

Он начал искать просвет в ельнике. Много времени не потребовалось.

Это была лесная дорога, почти не заросшая. Две четких колеи, между ними – густая высокая трава.

Он нагнулся. Сухая, каменистая земля, но кое-где попадались островки влажной глины – очевидно, снег задержался тут дольше, чем в других местах. В полутьме трудно было решить наверняка, но Пер был почти уверен, что он видит свежие отпечатки протекторов.

Он выпрямился и посмотрел на извилистую дорогу.

Куда она ведет? Наверняка к дороге на север от Рюда.

Хороший путь для отступления.

Минут через десять он вернулся во двор и подошел к машине «скорой помощи». Фельдшеры промыли рану. Теперь был ясно виден длинный красный порез на белом животе.

– Выглядит как ножевое ранение, – важно сказал фельдшер, накладывая повязку. – Довольно поверхностное. Нож соскользнул.

– Соскользнул?

– Ну да, соскользнул. По коже, так бывает. Ему повезло – через недельку-другую все заживет. Повязку снимете сами или обратитесь в поликлинику, если не решитесь.

Пер довел Джерри до машины, посадил и сам сел рядом. Они смотрели на горящий дом и молчали. Потом Пер сказал:

– Я видел тело на втором этаже. В постели… – Он сделал паузу. – И по-моему, слышал женский крик.

Он вздохнул, откинулся на сиденье и вспомнил про открытое окно. Пер готов был поклясться, что, когда он первый раз заходил в горящую комнату, окно было закрыто.

Отец что-то пробормотал.

– Что? Что ты сказал?

– Маркус Люкас.

Пер вспомнил, что Джерри уже называл это имя:

– Маркус Люкас? Так зовут кого-то из тех, кто был в доме?

У Джерри опять что-то заело в голове. Он молчал, и глаза его не выражали ровным счетом ничего.

– О чем вы говорили с Бремером? – Пер решил сделать еще одну попытку. – Что он тебе сказал, когда позвонил и попросил приехать?

– Не помню.

– А почему вы подрались?

Джерри закашлялся и, не говоря ни слова, откинулся на спинку сиденья. Пер вздохнул, положил руки на руль и посмотрел на подкрашенное зловещим заревом темно-синее небо, на котором, как огненные мотыльки, беспорядочно и невесомо роились искры от пожара.

– Мне нужно ехать домой, – сказал он. – Нилла…

В эту секунду белый «вольво» резко завернул во двор, обогнул пожарные машины и остановился прямо перед «саабом» – радиатор к радиатору. Из машины вышли двое – мужчина и женщина. В гражданской одежде, но никаких сомнений в том, кто они такие, не было. Мужчина пошел к «скорой помощи», женщина – к «саабу». Пер открыл дверь.

– Добрый вечер, – сказал он.

– Добрый, добрый, – без выражения сказала женщина и протянула удостоверение – уголовная полиция в Векшё. – Это вы звонили в службу спасения?

– Я.

– Назовите имя, фамилию, персональный номер.

– Пер Мернер. – Он достал водительские права.

– А вы кто? – спросила она у мрачно уставившегося на нее Джерри.

Пер знал, что отец терпеть не может полицейских. Полицию и парковочных стервятников он ненавидел больше всего на свете.

– Это мой отец, – поспешил сказать Пер, – Джерри Морнер. Он и есть владелец дома.

– Вот как? – Она оглянулась на горящий дом. – Надеюсь, у вас все в порядке со страховкой. Или как, Джерри?

Отец промолчал.

– У отца был удар, – мягко сказал Пер. – Ему трудно говорить.

Женщина кивнула и записала имя Джерри в блокнот.

– Значит, вы были тут, когда начался пожар?

– Не совсем… Джерри был в доме, а я приехал за ним.

– Расскажите, что вы видели.

Мне нечего скрывать, снова подумал Пер – и стал рассказывать, как он вошел в дом, как сначала подумал, что пахнет спиртом, а потом нашел Джерри и увидел канистру с бензином, как вывел отца и вернулся в горящую виллу.

Она все записывала.

– Значит, вы видели человека на втором этаже? И слышали крик о помощи?

– Думаю, да.

– А кого-нибудь еще вы видели? В доме или рядом?

Пер помолчал, обдумывая ответ. Что он видел? Неясную фигуру на опушке и след от колес?

– Нет… не видел.

Но кто-то же ударил отца по голове и пырнул ножом!

– Вот как?

– Бремер, – вдруг послышался тихий голос у него за спиной.

– Бремер? Кто это?

– Помощник отца… Ганс Бремер. Может быть, это именно он там… наверху.

Все трое, как по команде, посмотрели на горящую виллу. Огонь никак не хотел подчиняться мощным струям направленных на него брандспойтов. В небе по-прежнему летали искры, жар ощущался даже здесь.

– Ну хорошо, – сказала женщина. – Сейчас поставим оцепление.

– То есть вы рассматриваете это как место преступления?

– Очень может быть.

Она пошла от машины.

– Мы можем ехать? – крикнул Пер ей в спину.

– Здесь мы скоро закончим. – Она обернулась. – Но вам придется последовать за нами в Векшё. В вашей же машине.

– Зачем?

– Для допроса. Не волнуйтесь, много времени это не займет.

Пер вздохнул. Посмотрел на темное небо и на часы. Без четверти восемь.

Он чувствовал себя совершенно измотанным. Он собирался отвезти Джерри в Кристианстад, но тогда он не успеет до глубокой ночи вернуться на Эланд. И Йесперу придется спать одному в пустом доме.

– Джерри, я не успею завезти тебя домой сегодня. Поедешь со мной на Эланд.

Отец уставился на него:

– Эланд?

Он, судя по всему, сомневался в разумности такого предложения. Пер, по правде говоря, тоже – когда-то он дал себе обещание не допускать Джерри к детям.

– Да… ты же мой отец, не так ли? Член семьи…

– Семьи?

Похоже, Джерри не понял смысла этого слова.

– Моей семьи, – пояснил Пер. – Поедешь со мной и вместе отметим Пасху. Со мной, с Йеспером и Ниллой… при одном условии.

Джерри то ли ожидал продолжения, то ли просто не понимал, о чем речь.

– При одном условии – ты будешь молчать.

– Молчать?

Пер кивнул. Молчать. В этом было нечто комичное – просить о молчании человека, который едва мог выговорить связное предложение… но он даже не улыбнулся.

– При внуках ты будешь молчать, Джерри… им не надо знать, чем вы здесь с Бремером занимались.

15

Вендела наклонилась и поцеловала Алоизиуса в лоб. На ней были белая шапочка и непродуваемый красный тренировочный костюм. Она еще раз погладила Алоизиуса и пошла к выходу.

– Пошла на пробежку! – крикнула она. – Увидимся через час!

Макс не ответил, зато заскулил Алоизиус. Он очень нервничал, может быть, перед предстоящим праздником. С тех пор как у него ослабло зрение, он стал очень чувствителен к чужим голосам.

Будет человек десять: она с Максом, пара Курдин, их малыш, Пер Мернер и двое его детей-подростков, старик Герлоф с приятелем Ионом. Так что готовить много не придется, хотя, конечно, надо все рассчитать, чтобы не вышло конфуза. Завтра хорошо бы съездить в Боргхольм и купить продукты. Не забыть корм для Алли.

А потом придется все это готовить… но ей сейчас не хотелось об этом думать. Главное – хорошая пробежка.

Она бегала уже десять лет. Как ни странно, она начала заниматься джоггингом сразу после того, как вышла замуж за Макса, который сам не бегал и не понимал, зачем это нужно. Зимой она пользовалась беговой дорожкой, но ей очень не хватало метафизического ощущения единения с природой, которое всегда появлялось, когда она выбегала из дома.

Она несколько минут позанималась стречингом у крыльца и побежала. Наметила сделать широкий полукруг в обход каменоломни.

На север от выработки был необычный проход, образовавшийся между двумя кустами орешника. Орешник – особое растение, из него делают волшебные палочки, а лозоходы – свои рамки.

Через этот проход она словно попадала в новый мир. Ей, во всяком случае, так казалось. Она поставила цель: попробовать вернуться на сорок лет назад, в свое детство, в свою семью – только бы найти тропинку. Только бы найти тропинку… здесь так все изменилось. Построили дома, заасфальтировали дороги, пастбища заросли кустами и травой.

Она прибавила скорость и побежала по тропинке над берегом. Дело шло к вечеру, солнце уже стояло над горизонтом, как в октябре, но свет его все равно был намного сочнее и ярче – снегу, залежавшемуся в канавах, против такого солнца не устоять.

Каменистый пейзаж казался совершенно неподвижным. Единственная подвижная точка – она сама; смешно, наверное, со стороны, как она дергает руками и ногами в этом вечном, почти космическом, покое… Вендела наконец поймала ритм и расслабилась. Дальше тропинка разделялась. Она выбрала правую, ведущую вглубь острова.

Воздух был свежий и прохладный. Аллергия затаилась и ничем о себе не напоминала.

Через двадцать минут она добежала до места, где прошло ее детство. Где оно началось и закончилось. Интересно – она нашла дорогу, ни разу не спутав, как будто это было вчера. Сначала по асфальтированной дорожке, потом по проселку – ей показалось, что она его узнала, – потом мимо маленькой ясеневой рощи – тогда это были изящные тонкие деревца, чуть ли не саженцы. За эти годы ясени превратились в статные высокие деревья.

Еще через пятьдесят метров проселок уперся в хутор. Вендела выдохнула и остановилась.

Хутор стоял на самом краю известнякового плато, всего-то в паре километров от Стенвика. За двумя белыми металлическими калитками – выложенная камнем дорожка в сад. Там, похоже, никого нет. Она осторожно открыла одну из калиток.

Солнце клонилось к закату. Сад стоял в полумраке, но в окнах дома еще плавились последние солнечные блики.

Вендела очень боялась, что хутор заброшен, что дом постепенно разрушается. Она представляла выбитые окна, насквозь проржавевшие петли дверей. Но дом был ухожен, даже выкрашен желтой масляной краской. Очевидно, недавно – кто-то, у кого были время и деньги, купил хутор и привел его в порядок.

Рядом с домом заросший газон, а чуть подальше – возвышение в форме правильного прямоугольника. Когда-то здесь находился коровник. Трава и мох проросли через фундамент, образовав нечто вроде зеленого помоста.

Она подошла к дому и постучала в дверь – ей хотелось полюбоваться видом из окна. Никто не открыл. Многие хутора сейчас скупили дачники, наверное, и этот тоже. Газон зарос, в окнах – глухие шторы. Наверняка дом пустует с осени до весны.

Она попыталась представить себе людей, которые скоро сюда приедут и начнут весеннюю уборку, им наверняка захочется побыстрее ликвидировать следы прошедшей зимы. Молодые, беззаботные… с детьми. И все равно… неужели они не ощущают мрачные токи случившегося здесь несчастья?

Она посмотрела на кустарник в дальнем конце сада и заметила старый сарай. Он стоял в тени и не особенно сочетался со свежевыкрашенным домом. Некрашеный, покосившийся… сараю, похоже, решили дать умереть своей смертью.

Она прошла через сад. За забором кое-где еще виднелись островки снега, а мох сочился влагой и даже хлюпал под ногами. Земля еще не успела впитать растаявший снег.

Сарай и в самом деле выглядел так, словно его много лет никто не только не чинил, но даже не замечал. Вендела вдруг вспомнила, что отец держал в нем свои инструменты. Кое-что он оставлял в каменоломне, но наиболее ценные вещи приносил с собой и запирал в этом сарайчике.

Она подошла и потянула на себя перекошенную дверь. Та со скрипом поддалась. В сарае было темно и тесно, слегка пахло землей и пылью. Пара молотков и кирка были сложены в кучу вместе с какими-то ящиками. В углу у самой двери стояла тонкая обструганная каштановая палка. Вендела сразу ее узнала.

Пастушеский хлыст.

Это был ее хлыст. Когда она начала пасти коров, отец вырезал его из ветви каштана и подарил ей.

Хлыст был чистый и блестящий, как будто им все время кто-то пользовался.

Вендела и эльфы

Сонное жужжание разбуженных весенним солнцем мух над тропинкой, спокойные вздохи ветра в листве… Вендела поднимает палку и подгоняет коров:

– Да шевелитесь же!

Она босиком, в белом платьице. Удар что есть силы хлыстом по ляжке – шмяк! Если взять чуть вперед, ближе к брюху, – шмок!

Ритмические, сильные удары разносятся далеко по лугу. Наверняка их слышно и на хуторе, где она живет с Генри и Инвалидом. Коровы почти не обращают на нее внимания. За ними неуклонно, рывками, следует рой синих с металлическим отливом мух.

– Пошли, пошли, пошли…

Колокольчики ритмически позвякивают в такт неторопливой коровьей походке. Очень жарко, палка тяжелая. Ей только девять, она вспотела, платье прилипает к телу, волосы то и дело спадают на лоб… Она сморкается в траву и опять поднимает палку:

– Пошли, пошли…

Когда ей исполнилось восемь, ей было поручено отгонять коров на выгон и пригонять обратно. Это настоящая работа, хотя никто за нее не платил – у Генри не было денег даже на оплату счетов за электричество, хотя проводку на хутор давно уже сделали.

Единственное вознаграждение – отец разрешил ей назвать коров по своему усмотрению, и она дала им вот такие имена: Роза, Роза и Роза.

Отец очень смеялся:

– Можно было просто их пронумеровать!

Для него имена неважны – он пометил коров надрезами на ухе. Так что все кругом знают – это коровы Генри. Но имена, которые Вендела дала коровам, так и остались – отец сказал, что это забавно. Ни у кого нет таких коров. Роза, Роза и Роза.

А Венделе вовсе не было забавно. Не все ли равно, как их зовут, – она не видела между ними никакой разницы. Для нее это были три бурых чучела, три враждебных чудовища, которых она должна была гонять с хутора на пастбище и обратно, а потом доить. Это была ее ежедневная обязанность с начала весны. В апреле Генри выгонял коров во двор и давал каждой обмакнутую в смолу селедку – старинная традиция. В первый день выпаса коровы должны съесть смоляную селедку. Потом ими занималась Вендела.

Хлыст гладкий, тонкий и гибкий. Она прекрасно помнит, как Генри снимал с него кору и обстругивал.

– Будешь направлять им коров, – сказал он. – Иди сзади и слегка пошлепывай, чтобы шли, куда надо.

Коровы были огромными, как скалы. Вендела поначалу осторожно пошлепывала их по бокам – боялась, что коровы разозлятся и забодают ее. Но коровы никак не реагировали, она для них словно бы и не существовала. Так что она хлестала их все сильнее и сильнее, а через месяц уже колотила что было силы.

Это стало привычкой – колотить коров. У Розы, Розы и Розы была толстая бурая, с белыми пятнами шкура. Иногда Венделе хотелось хлестнуть корову до крови, но важнее всего ей было, чтобы они ее боялись. Но три Розы никуда не торопились, шли и шли себе, покачивая огромными головами и не обращая внимания на свистящий хлыст. Иногда, после особенно удачного удара, какая-нибудь из Роз пробегала несколько шагов трусцой. Колокольчик на мгновение сбивался с ритма, а потом все шло своим чередом.

Этот медленный, неторопливый шаг, качающиеся головы, темные равнодушные глаза с длинными белесыми ресницами – все это стало как бы символом ежедневной, никогда не прекращающейся борьбы. Три Розы словно хотели доказать ей, что она для них никто, но они ошибались. Она им докажет!

Летом Генри поручил ей следить еще и за курятником. Она попробовала колотить кур и цыплят заодно, чтобы знали свое место:

– Пошли отсюда!

Но петух, оказывается, с такой постановкой вопроса мириться не хотел. Он словно с ума сошел, бил крыльями, кукарекал, а однажды набросился на Венделу, начал ее клевать и выгнал из курятника.

Она плакала и звала на помощь, но Генри был в каменоломне, Инвалид сидел в своей комнате, а мама Кристин уже умерла.

Генри никогда не говорил об умершей жене, а Вендела почти совсем ее не помнила. Не помнила ее лицо, не помнила даже запах.

Все, что осталось от матери, – надгробный камень на кладбище в Марнесе, овальная фотография в кухне на стене и ларчик с украшениями у Генри в спальне.

И у Венделы болело все тело – наверное, от бесконечных взмахов хлыстом.

После смерти Кристин Генри, казалось, все время куда-то стремился. По утрам он, напевая, уходил на работу, а по вечерам стоял на веранде и смотрел на звезды.

Почти вся работа по дому легла на Венделу. Она прибиралась, стирала свои платьица, чтобы ее не дразнили в школе, что от нее воняет хлевом. Таскала продукты между погребом и кухней – на холодильник денег не было, да и электричества тоже не было. Работала в огороде: картошка, стручковая фасоль, сахарная свекла. Доила всех трех Роз и выгоняла их на пастбище. До уроков и после уроков в школе в Стенвике. Но хуже всего было подниматься на второй этаж и кормить Инвалида.

Вендела даже и припомнить не могла, когда Инвалид появился в их доме. Помнила только, что это был осенний вечер. Ей тогда было шесть или семь лет, и у Генри водились какие-то деньги. Во всяком случае, машина у них тогда еще была. Отец весь вечер слонялся по кухне, потом выскочил и уехал, ничего не сказав Венделе. Она пошла в свою крошечную спальню и легла.

Через пару часов она услышала звук мотора. Генри подъехал вплотную к крыльцу. Вендела лежала в постели и слышала, как он помогает кому-то выйти… нет, не помогает выйти, а выносит кого-то из машины и тяжелыми шагами, не снимая сапог, поднимается на второй этаж с какой-то ношей.

Она прислушалась – отец тихо с кем-то разговаривал. Потом этот кто-то засмеялся.

Отец вернулся к машине и долго возился, доставая что-то из багажника. Она услышала его шаги в кухне и вышла в ночной рубашонке. Отец катил перед собой кресло-каталку, через руку у него было переброшено одеяло, а на сиденье каталки лежал транзисторный приемник. Он подошел к лестнице, поднялся на несколько ступенек и потащил за собой каталку. Остановился передохнуть и встретился взглядом с Венделой.

Он выглядел так, как будто она застала его за каким-то недостойным делом. Отец что-то пробормотал. Вендела не расслышала и подошла поближе:

– Что ты сказал, папа?

Отец поглядел на нее внимательно и вздохнул.

– Их там привязывают ремнями, – сказал он.

Больше никаких объяснений не последовало. Он даже не рассказал, кем ему приходится человек, которого он привез к ним домой.

Вендела и не спрашивала. Какая разница? В дальнейшем Генри никогда не называл нового жильца иначе как Инвалидом. А чаще вообще не произносил имени, просто кивал на второй этаж или многозначительно вращал глазами. Но в тот первый вечер, когда Вендела слышала глухой смех над головой и в испуге смотрела на потолок, отец спросил:

– Не хочешь подняться? Познакомиться?

Вендела отчаянно затрясла головой.

Новые обязанности быстро стали привычными. Вендела ухаживала за Инвалидом так же, как за скотиной, с той только разницей, что Инвалид никогда не показывался. Двери в его комнату всегда были закрыты, но звуки музыки и новостей по радио были слышны с утра до вечера. Ей было страшно интересно, не запирает ли Инвалид дверь, но попробовать она не решалась.

Примечания

1

Евангелие от Матфея, 6:34. -Здесь и далее– примечания переводчика.

2

Путина – сезон промышленного рыболовства.

3

Альвар – плоское известняковое плато, покрытое тонким слоем земли, характерный пейзаж северного Эланда.

4

Вистарил (атаракс) – антиаллергический и успокаивающий препарат.

Конец бесплатного ознакомительного фрагмента.