Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Эгида - Охота на скунса

ModernLib.Net / Детективы / Милкова Елена / Охота на скунса - Чтение (стр. 5)
Автор: Милкова Елена
Жанр: Детективы
Серия: Эгида

 

 


Но однажды ее полюбил-таки аспирант из Иркутска, который несколько раз приходил к ним в гости и, шмыгая носом, пил чай. Андрею он совсем не понравился. Прочти в те годы Андрей Кириллович те книги по психологии, которые он изучил нынче, жизнь его, возможно, сложилась бы иначе, потому что они научили его, как себя вести применительно к обстоятельствам. А тогда он и не скрывал своего пренебрежительного отношения к влюбленному гостю. Встречал его угрюмо насупившись. И аспирант отвечал тем же.

Когда отношения дозрели до теткиного замужества, аспирант сказал, что любит и хочет детей, но своих, а никак не чужих. Ему пора возвращаться домой, в Иркутск, и если тетка согласна, он с удовольствием повезет ее с собой сразу, но без ее племянника. И в Иркутске они подберут квартиру в обмен на ленинградскую. Тетка, проплакав вечер и несколько раз поклявшись Андрею, что никогда насовсем не бросит, сообщила, что отдает его в детский дом. Так он через несколько недель и очутился в Павловске.

Они приехали утром в не слишком удачное время, когда все дети ушли на занятия, а у директора было по горло дел. А может быть, это время как раз было самым удачным…

Директор был тогда молод, энергичен, весел и бодр. Взглянув на сопроводительные документы, он отослал тетку домой и, поставив правую руку локтем на свой письменный стол, тут же для знакомства предложил Андрею побороться. Андрей долго пыхтел, а директор, видимо, слегка поддавался. Наконец рука Андрея коснулась плоскости стола, и директор сообщил:

– Ничего, скоро натренируешься. И слушай меня: здесь тебя никто не обидит, потому что ребята тут очень хорошие. Сам увидишь. А на свою тетку – не злись. Ее пожалеть надо. Ты человек красивый и умный, и душа у тебя добрая. Разве такими родственниками бросаются! Я бы, например, был счастлив, если бы у меня был такой надежный младший брат, как ты.

Иными словами, директор вселил в него надежду. И дал опору.

Потом он протянул журнал под названием «Амбарная книга»:

– Помоги, очень прошу, пронумеруй, если можешь, страницы.

Пока Андрей старательно выписывал числа от единицы до ста, директор развил бурную телефонную деятельность: звонил в прачечную и кого-то ругал за то, что привезли недосушенное белье. «Я не могу класть своих детей на влажные простыни!» – кричал он в трубку. Потом, наоборот, кого-то благодарил за хорошие фрукты, которые вчера завезли: «Каждый ребенок получил к ужину по отличному яблоку!» Потом к нему пришел стекольщик, и все вместе они отправились вставлять четыре стекла взамен выбитых. Затем снова пили чай в директорском кабинете.

К тому времени, когда воспитанники вернулись из школы, Андрей уже чувствовал себя своим в этом здании. Тем более, что директор, положив руку на его плечо, объявил:

– Представляю вам отличного парня. Его зовут Андрей.

Теперь-то, изучив современные методики работы с личным составом, Андрей Кириллович понимал, что покойный директор говорил все это специально, только для того, чтобы загасить отчаяние в душе пацана, чтобы душа его снова открылась навстречу людям. И добивался этого. Но эти методики пришли в Россию только недавно, и даже сейчас о них догадываются далеко не все из тех, кто работает с людьми. Их директор об этих методиках знать не знал, их, возможно, и на Западе тогда еще не было. Просто он своей молодой, но уже мудрой душой понял, что происходило в другой человеческой душе, и поступал так, как велел ему внутренний голос. Такую опору он давал каждому из воспитанников. За то его и любили.

А дочь покойного директора жила тогда тоже в детдоме и называла своего отца, как и все воспитанники, по имени-отчеству. Андрей лишь спустя несколько месяцев узнал, что быстрая веселая девчонка, оказывается, дочка директора. Интересно, как она обращалась к отцу, когда они были вдвоем? Жена у директора умерла довольно рано от какой-то болезни. Больше он так и не женился. А дочка поступила в Герценовский. Это случилось уже после того, как его взяли на спецподготовку.

Потом она вышла замуж, переехала в Москву и, как отец, стала работать где-то по педагогической линии. И вот теперь он ехал к ней.


– Честно говоря, я не умею отличать людей по таким наброскам, но если это действительно тот, о ком я думаю, то его звали Моня, – сказала она, внимательно посмотрев на листки фоторобота, которые разложил перед ней Андрей Кириллович.

Сначала они, правда, посидели перед портретом директора с траурной лентой. Потом попили чай с ореховым рулетом, который он захватил, договорили о том, как переоформлять приватизированную квартиру. А потом уж он разложил свои карты, то есть фотороботы.

– Моня?! – Произнесенное имя его очень удивило. – Вот уж на кого он не похож, так это на Моню. Типичный Ваня.

Андрей Кириллович чуть не рассмеялся, но сдержался, потому что смех в этой квартире был сегодня не уместен.

– Может быть, и Ваня, но Соломон Давидович называл их всех Монями. В честь себя. – И дочь директора посмотрела так, словно Андрей Кириллович знал какую-то тайну, которую должен был вспомнить.

– Что еще за Соломон Давидович? Это что, его отец?

– Почти… Я думала, вы знаете. Нет, он, конечно, не настоящий отец, он был врачом. Сейчас, наверное, уже умер. Или уехал…

И она рассказала историю о враче, который в сороковые – шестидесятые и даже семидесятые годы был лучшим специалистом но доращиванию недоношенных детей. Под колпаком.

– Его даже в феврале пятьдесят третьего года выпустили из Большого дома. А собирались расстрелять. Потому что кто-то сообщил, что он берет кровь из своих младенцев и продает ее другим евреям.

– Это еще зачем?

– Чтобы добавлять в какое-то тесто. Да-да, тогда как раз было дело врачей. Может, знаете?

– А, в мацу! – сообразил Андрей Кириллович. – Так это в самом деле было?

– Да конечно нет! Просто кто-то так написал. И его бы расстреляли, если бы у самого начальника КГБ не родился недоношенный ребенок. Никто, кроме Соломона Давидовича, его не мог выходить.

– Тьфу ты, напугали вы меня своими ужасами! – Андрей Кириллович даже слегка улыбнулся. – Я уж подумал, и в самом деле какие-то вампиры.

– Я же говорю, тогда было дело врачей, как раз перед смертью Сталина. Помните, он собрался всех евреев то ли расстрелять, то ли куда-то переселить. Вроде бы, на Дальний Восток.

– Ну, помнить-то я не особенно…

– Это отец рассказывал.

– Так и что Моня?

– Соломон Давидович всех детей, которых он выхаживал, если от них при рождении отказывались матери, называл одним именем: Моня. Они же у него по несколько месяцев жили «под колпаком».

И дальше дочь директора прочитала короткую лекцию о том, откуда брались недоношенные дети. Андрею Кирилловичу нужна была совсем иная информация, но он решил выслушать рассказ до конца.

– В те годы аборт был запрещен. Средств «планирования семьи» тоже не было почти никаких. И студентки, например, беременели очень часто. Приедет из другого города, поселится в общежитии, и куда ей деваться: с ребенком из общежития выгоняли, возвращаться к родителям – тоже нельзя. Они и начинали травиться. Иногда сходило удачно. А у других и это не получалось. Зато потом начинались преждевременные роды. И такой плод, как говорили врачи, был нежизнеспособен. От него можно было отказаться. И они отказывались. А Соломон Давидович брал их. Он даже спал в больнице, чтобы в случае чего… Такие дети чаще рождаются с врожденными пороками. Недоразвитыми слухом, зрением, умственными способностями, сердцем. И он старался все у них выправить.

– Теперь вроде бы вспомнил. У нас и правда было человек шесть Монь.

– А если девочка – то Маня. Он их потом передавал в Дом малютки, а оттуда – к нам. И следил, чтобы именно к нам, потому что очень уважал папу.

– Так что же наш Моня? – Андрей Кириллович все же перевел нить разговора на искомый объект.

– Если это он, то это был вообще человек особенный. Так сказать, типичный пример того, как мальчик на глазах всех остальных выстраивает самого себя. Да вы же его должны помнить, он и вас наверняка просил подсадить его на перекладину.

И Андрей Кириллович на самом деле смутно вспомнил какого-то мелкого хилятика, который часто стоял у перекладин и клянчил, чтобы старшие приподняли его. А потом, уцепившись, упорно подтягивался раз за разом. У них в каждом коридоре стояли по две перекладины и лежали на полу под ними маты. Он вспомнил вроде бы и еще случаи с этим же пацаненком. Андрей, тогда уже старший, встал пораньше, чтобы поготовиться в утренней тишине к экзамену. Погода за окном была премерзкая – дождь и ветер. А он вдруг увидел бегущего вокруг здания малыша в длинных темно-синих детдомовских трусах и майке. Оказалось, что этот малыш встает так рано каждое утро и пробегает по несколько кругов в любую погоду.

– Он же поступил к нам совсем слабеньким, и, знаете, ему даже свой рост удалось потом увеличить. Его забрали на спецобучение раньше всех. Протестировали, тогда только органы работали с американскими тестами, и увезли.

– Мне бы фотографии… Если есть, конечно, – попросил наконец Андрей Кириллович.

– Сейчас-сейчас посмотрим. – И дочь сняла с полки несколько альбомов. – Как раз эти годы. Тут они обязательно должны быть… Сейчас найду…

Она стала листать первый из них, наткнулась на пустую страницу и открыла второй. Во втором, где-то посередине, тоже половина страницы была пустой. И в третьем – тоже.

– Интересное дело! Я их видела совсем недавно, – растерянно проговорила она, отставляя альбомы в сторону. – Нет фотографий. Странно просто! Куда они могли деться?

– Вы никому альбомы не отдавали?

– Да нет, никому. Да и кому они могут понадобиться, кроме нас?! Ничего не понимаю! – Она была расстроена всерьез.

– Ну хорошо, если найдутся, а они наверняка найдутся, вы позвоните мне. – Андрей Кириллович оставил свои телефоны. – А я запишу, как его звали, этого мальчика.

– Соломон Зельцер. Отчества я не помню. Отчества Соломон Давидович давал разные, по именам православных святых, в зависимости от дня.

– Конгломерат какой-то!

– Да ему сколько раз говорили: «Соломон Давидович, вы – замечательный специалист, вас уважают, у вас мировая слава, – он же стал потом академиком, – но зачем вы детям-то своим именами жизнь портите!» А он рассмеется и следующего опять Моней назовет.

Андрей Кириллович записал имена воспитанников, которые, по воспоминаниям дочери, могли хорошо помнить этого Моню-Скунса, потом дал несколько полезных советов по житейским делам, сказал, что даже пришлет в помощь своего знакомого адвоката, и на этом распрощался.

Итог посещения оказался близким к нулю.

Он возвращался в офис и с печалью думал о том, как эта быстрая веселая девочка уже состарилась.

Идолище требует жертв

Прошло три дня, но в жизни Ольги Журавлевой ничего страшного не случилось, и она даже почти забыла о надвигающихся неприятностях: о «визите троих» и назначении в гимназию нового директора. Начались выходные, и Ольга вздохнула. По крайней мере до понедельника можно быть спокойной относительно нового директора. А вот лесные братья скорее всего работают и по воскресеньям. У них, надо думать, ненормированный рабочий день. Но «пиджак» с подручными также не появился.

Однако чему быть, того не миновать. В понедельник в учительской появился вышедший с больничного Леня Казанцев. Он ни словом не упомянул о заявлении, только подал бухгалтеру больничный лист, на котором в графе «Заболевание» значилось: «Острое нервное переутомление». Он, как обычно, зашел в свой кабинет. Учителя затаили дыхание, ожидая, что будет делать без пяти минут бывший директор.

Леонид Яковлевич спокойно удалился в свой кабинет, собрал свои книги и другие вещи и сложил их на столе, а затем вернулся в учительскую.

– Стол-то найдется для меня? – спросил он. Все переглянулись. Свободного стола; разумеется, не было. Первой нашлась Ольга.

– Давай пока ко мне на стол. Я эту полку тебе освобожу и верхний ящик. А появится новый, он как раз вот сюда и влезет. Давай я тебе помогу книги переносить.

Все очнулись, только когда Леня с Ольгой принесли в учительскую первую партию пожитков пока еще директора.

В этот момент в учительскую ворвался Петя Сосновский и трагическим голосом произнес:

– Господа, я хочу сообщить вам пренеприятное известие!

Все замерли.

– Ну и какой он из себя? – спросила Алла Александровна.

– Чистый крокодил! – ответил историк.

– Чистый крокодил во всех случаях предпочтительнее грязного, – философски заметил Алик Поливанов.

– Идет! – Петр Иванович прижал палец к губам. – Надо встретить его достойно. По коням!

Все бросились каждый к своему столу и углубились в первые попавшиеся печатные материалы. Аллочка сунула в стол чашку, Петя на всякий случай повернул лицом к стене бюстик Зевса-громовержца.

Дверь распахнулась, и на пороге возник плотный мужчина лет пятидесяти с лишним, в сером, застегнутом на все пуговицы костюме, белой рубашке и галстуке. Казалось бы, такой наряд должен был придавать ему сходство с новым русским, но этого не происходило. Костюм был сшит лет пятнадцать назад фабрикой «Большевичка», причем его обладатель был в те времена чуть менее толстым. Поэтому новый директор производил впечатление скорее тщательно скрываемой бедности. Но жалости он не вызывал. Тому виной было лицо – глупое и одновременно напыщенно-солидное. Короче, пришел-таки крокодил.

– Здравствуйте, – громко сказал он и запнулся. Товарищи – несовременно и политически неверно, а господа – как-то несуразно.

– Здравствуйте, – кивнули все.

– Я новый директор этой гимназии, – очень торжественно сказал крокодил. – Меня зовут Аркадий Петрович Домашнев. Прошу любить и жаловать.

Легкомысленная Аллочка подозрительно закашлялась, остальные смотрели сурово.

Ольга первой поднялась из-за стола:

– Добро пожаловать, Аркадий Петрович, позвольте вам представить наш педагогический коллектив. Петр Иванович Сосновский – учитель истории, Леонид Яковлевич Казанцев – учитель физики и астрономии…

Все затаили дыхание, ожидая от Лени какой-нибудь выходки, но тот только пробормотал:

– Очень приятно.

Прямо чудеса в решете!

Знакомство с учителями закончилось, и все та же Ольга повела нового директора в его кабинет.

– Какая она стала активная, я просто поражаюсь! – сказала Аллочка, когда Ольга вместе с новым директором исчезла за дверью. – Раньше такая тихоня была, чужих боялась.

– Работают люди над собой, – заметил Петя Сосновский. – Она права. Не стоит его пугать сразу с порога, пусть расслабится.

– А может быть, пронесет? – подал голос математик Виктор Викторович. – Может быть, будет сидеть там, как идолище, и ни во что не вмешиваться,

– Идолище требует жертв, – заметил Петя Сосновский.

И точно, без жертв в тот день не обошлось. Уже к обеду, начитавшись классных журналов, Домашнев потребовал у учителей планы уроков, а также назначил на конец дня педсовет. В результате пятый и шестой уроки во всей гимназии оказались смятыми, поскольку учителя, как плохие школьники, судорожно чертили бумагу, расписывая уроки по всем правилам методической науки.

На педсовет шли даже с каким-то трепетом. Стали понятны бедные глуповцы, трепетавшие перед градоначальником, умевшим кричать только: «Не потерплю!» и «Разорю!».

– Итак, – начал Аркадий Петрович, – я ознакомился с документацией, и должен сказать, что, судя по документам, классным журналам, отчетам и прочему, на сегодняшний момент учебный процесс в гимназии ведется неудовлетворительно. И этому следует положить конец. Я ознакомился с личными делами педагогов гимназии. К сожалению, практически никто, кроме преподавателя физкультуры, – он кивнул на учителя, одетого в спортивную форму, – не получил специального педагогического образования. Этим можно объяснить серьезные просчеты в их работе. Но это не значит, что на подобные просчеты мы будем закрывать глаза. Мы вместе начнем работать, с тем чтобы наша гимназия стала школой высокого уровня и функционировала наравне с другими лучшими школами района и города.

Учителя мрачно внимали. Все они прекрасно знали, что их (а вовсе не «его») гимназия – одна из лучших школ города, и речь нового директора звучала для них как оскорбление. Затем Домашнев попросил всех представить планы уроков, и учителя, чувствуя себя последними идиотами, начали передавать вперед составленные наспех бумажки. Это была полная победа бюрократии над здравым смыслом.

Аркадий Петрович хозяйским жестом сгреб поданные бумажки и сообщил совершенно обалдевшим учителям, что внимательно ознакомится с этими документами, а через пару дней снова соберет педсовет, на котором эти планы будут обсуждаться. После чего отпустил всех с богом.

До остановки Ольга шла вместе с Петей Сосновским.

– По правде сказать, я искренне удивлен, – говорил историк, – но вовсе не личностью Домашнева, он-то как раз оказался крайне ожиданным. Но наш дорогой Леонид Яковлевич просто изумил меня. Я никак не мог предположить, что он так поведет себя в сложившейся ситуации. Я, признаться, думал, что еще никогда так не ошибался в людях. Но в данном случае ошибся – в хорошем смысле. Вы согласны со мной?

– Абсолютно, – кивнула Ольга. – Я следила за ним во время педсовета. Он глазом не моргнул, подавая Домашне-ву план урока. Понимаете? Он был совершенно спокоен.

– Да, – покачал головой Петр Иванович. – Если бы я не был твердо убежден в том, что люди в принципе не меняются, только с годами слегка дрейфуют в ту или иную сторону, я бы сказал, что личность Леонида Яковлевича заметно изменилась. Вернее так: он остался тем же, но исчезли сложные стороны его характера. Это вечное желание настоять на своем…

– А почему вы думаете, что человек не может меняться? – спросила Ольга. – Какое-то жизненное потрясение может полностью перевернуть человека.

– Полноте, Ольга Васильевна, это происходит только в книгах и в кино. Вспомните-ка хоть один убедительный пример из реальной жизни?

– Ну, – Ольга вспомнила свою тетку, – люди становятся с возрастом скаредными, у них портится характер… Кстати, многие прекращают научную деятельность. Я где-то читала, что после сорока от науки отходят чуть ли не пятьдесят процентов ученых.

– Я бы не стал их называть учеными, – усмехнулся Петр. – Образованщина, лица, защитившие кандидатские диссертации. До докторской не дотянуть, а иначе стоит ли стараться. Они с самого начала не были учеными, а лишь хотели получить степень, так что никаких особых изменений я тут не вижу. Скраредность, как вы изволили изящно выразиться, тоже не с потолка взялась. Она и раньше была, только не так замечалась. С годами черты характера обостряются. Но не изменяются. А вы можете припомнить случай, чтобы вспыльчивый и властный стал кротким и безропотным как овечка? Причем не на время, не в качестве какого-нибудь там покаяния, а всерьез и навсегда? Вы верите в то, что это возможно?

– А как же люди, которые раздавали землю своим крестьянам, а сами оставались босы и голы? – спросила Ольга.

– Так ведь его сущность, кажется, не особенно изменилась. Жизненные цели и задачи поменялись, это да, но не свойства его как личности. Он раздал свое имение с той же истовостью, с которой прежде накапливал. Я знавал одну комсомольскую богиню, которая стала верующей, причем настоящей, воцерковленной. Так ведь она как была заводилой, так и осталась. Только теперь она всех ведет не шефствовать над отстающими, а креститься. Но пыл тот же. Черты характера, энергетика – все осталось прежним.

– Что же, по-твоему, получается, что научить человека хорошему невозможно? Перевоспитать? Да и вообще воспитать. По твоей теории, что было в человеке в три года, то и будет по гроб жизни? Как-то это грустно.

– Ну не в три. Личность формируется позже. Я же говорю – воспитать можно, перевоспитать очень трудно. Проще всего сменить жизненные ориентиры: свято верил в идеалы партии, теперь так же свято верит в непогрешимость Патриарха, и если Патриарх сказал, что не считает убедительной научную экспертизу царских останков, то так оно и есть. Так переориентировать личность возможно. Но просто ли будет научить такого человека мыслить самостоятельно? После определенного возраста, кажется, это совсем бессмысленная задача.

– В чем-то мне придется с тобой согласиться, – кивнула Ольга. – Хотя соглашаться не хочется. Все-таки хочется верить в свои силы, в то, что можно сделать людей лучше.

– А ты вспомни кого-нибудь противного, – посоветовал Петя, – очень неприятного для тебя человека. Если не вспомнишь, возьми для примера хотя бы этого Домашнева.

Ольга хотела было сказать, что Домашнев ей вовсе не так уж отвратителен, но тут ей вспомнилась старший методист Нина Евгеньевна Кредина. Вслед за ней по какой-то странной ассоциации возникли трое бандитов.

– Ну, вспомнила, – сказала она.

– Ну а теперь представь, что ты или кто-то другой поставил перед собой благородную задачу этого человека перевоспитать. Я не спрашиваю тебя, возможно ли это, потому что ты – законченная идеалистка, и мне тебя не перевоспитать, поэтому я спрошу тебя: легко ли это будет?

Ольга вспомнила поджатые в ироничной усмешке губы, колкий взгляд из-за очков. Да, сделать из этой мымры доброжелательное, умное, веселое существо трудненько. Но ведь можно. Можно ли? Вспомнился «малиновый пиджак» и его подручные. А легко ли будет перевоспитать их, этих настырных и безжалостных парней, которых она не просто не любит, а еще и панически боится.

– Конечно, ты во многом прав, – сказала Ольга. – Но вот ты же сам сказал: Леня Казанцев очень изменился. Значит, это иногда случается.

Ольга сказала и тут же прикусила губу. Она вспомнила о том, что Леня в тот день посидел на той же скамейке, что и она, и, скорее всего, разговаривал с этим Саввой. Но ведь и она тоже говорила с ним. Ольга вспомнила то его мимолетное прикосновение. Оно действительно обожгло, но совсем не так, как обжигает касание любимого. Ничего похожего на влюбленность к Савве Ольга не почувствовала, это было что-то совершенно другое.

– А я, по-твоему, тоже не меняюсь? – по возможности легкомысленно спросила она Петю.

– Ты читаешь мои мысли, – ответил Петя, – Я как раз хотел сказать, что ты тоже в последние дни как-то неуловимо изменилась. Увереннее стала, что ли? Трудно объяснить. Но что изменилась. – это точно. Всех убедила согласиться на этого домашнего монстра, и тебе поверили, хотя кто его знает, правильный ли это был шаг.

– Ну, если перевоспитать его не получится, мы заставим его дрейфовать в нужную нам сторону, – заметила Ольга. – В конце концов, он сам заинтересован в том, чтобы руководить хорошей школой, а не плохой.

– Вот об этом я и говорил, – продолжал Петя. – В прежнее время прежняя Ольга никогда бы так не сказала. Разнервничалась бы или, наоборот, напустила бы на себя неприступность. Словами это трудно объяснить, это все на уровне ощущения от человека. Раньше бы тебя никто и слушать не стал, а теперь прислушиваются.

– Понятно, – только и сказала Ольга.

Они дошли до остановки. Собирался дождь. Даже маршрутки шли полностью набитые.

– Кстати, – вовсе некстати спросила Ольга, – а кто такой был, в сущности, этот Савва Морозов?

– Савва Морозов? – изумился Петр. – Что это ты его вспомнила? Ну был такой миллионер-заводчик, происходил из староверской семьи. В Москве в его особняке сейчас расположен или располагался до недавнего времени Дом дружбы. Помнишь такое здание на Калининском проспекте весьма странной архитектуры, то ли средневековый замок, то ли мусульманский дворец? Пирожное в псевдоромантическом стиле, одним словом. Вот его бывший дом. Весьма хорошо характеризует его странные фантазии, не правда ли? Типичный для России богатей-самодур. Большевикам с какой-то радости деньги давал. Собственно, вот и все в общих чертах. А что это он тебя вдруг заинтересовал?

– Недавно что-то о нем говорили, вот и вспомнился. А может быть, это был вовсе не он, а Павлик Морозов, – отшутилась Ольга.

– Действительно интересно, – кивнул Петр. – Морозовы – старообрядческая фамилия. Вспомни знаменитую боярыню. Был ли этот Павлик из семьи староверов, надо бы выяснить.

В это время к остановке подкатил Ольгин трамвай, и беседа была закончена.

Ольга смотрела на проплывающие за окном трамвая красоты родного города, но не видела их. Тревожные мысли набегали одна на другую, как волны разбушевавшегося моря.

«Петя прав – люди не меняются в одночасье. Всерьез сложившийся характер вообще изменить если и возможно, то очень трудно. Но Леня изменился на глазах. И я… Я и сама это чувствую. Я стала другой. И я уверена, что это сделал он, тот странный человек в шляпе. Савва Морозов, Наверняка это псевдоним или, лучше сказать, кличка», Ольгой внезапно овладел гнев. «Как он смел?! Какое он имел право вмешиваться в структуру моей личности без моего на то ведома? Это равносильно грабежу, да какой там грабеж – это убийство! Он убил прежнюю меня, прежнего Леню Казанцева!»

Внезапно ее взгляд упал на рекламный блок в газете, которую читал сосед справа. «Решаем ваши психологические проблемы!», «Опытный психотерапевт проводит сеансы психоанализа. Успех гарантирован». И чуть дальше: «Приворожу, сниму сглаз, порчу». «Муся, внучка бабы Нюры! Помощь во всех жизненных ситуациях».

Ольга усмехнулась и пожала плечами. Она была уверена, что Савва не дает объявлений в газетах. «Потому что он настоящий» – подумалось Ольге. И вдруг весь гнев на него прошел. Конечно, он поступил неэтично, что говорить, но надо смотреть правде в глаза, лично ей стало жить легче, да, пожалуй, и тем, кто ее окружает. Наверное, то же самое может сказать и Леня Казанцев. Но если бы несколько дней назад их спросили, готовы ли они к постороннему воздействию на свою психику, они бы скорее всего отказались. «Но ведь невменяемых лечат без их согласия», – подумала Ольга и сама себе возмутилась: «Какая же я невменяемая?» Нет, тут какое-то колдовство. И оправдания этому Савве Морозову нет никакого. Жаль, что он исчез, она бы ему высказала все, что о нем думает…

Ольга подняла голову и увидела в толпе, где-то в самом начале вагона, старомодную черную шляпу. Второй такой не существовало на свете. Ольга поспешно поднялась с места и стала протискиваться вперед.

– Извините, вы сейчас не выходите? Давайте с вами поменяемся… Простите…

Она была в самой середине вагона, далеко от обеих дверей, когда трамвай остановился и открыл двери. Ольга подалась вперед, потом назад, но пассажиры плотно взяли ее в тиски, и она застряла. В последний момент, повернув голову и взглянув в окно через головы пассажиров, она увидела оставшуюся на тротуаре фигуру в зеленой куртке и черной шляпе. Это был Савва.

Но трамвай покатил дальше, человек в зеленой куртке и черной шляпе исчез за поворотом, и Ольга начала сомневаться, да точно ли она его видела, не показалось ли ей. Да и вообще, был ли на свете такой человек или он только ей померещился.

Ольга вернулась домой. Сыновей еще не было, и она спокойно сняла плащ. Но что-то ее насторожило. В квартире витал какой-то чужой неприятный запах. Ольга, как зверь, потянула носом. Вроде бы показалось. Она огляделась вокруг: все как будто было на своих местах и в то же время неуловимо изменилось. Ольга чувствовала шестым чувством: здесь были чужие.

Она прошла на кухню, и тут ее мозг пронзила ужасная мысль: где же кошка? Где Пунечка? Почему она не встретила хозяйку в прихожей, как обычно? Прежняя Ольга сейчас бы в панике заметалась по квартире, выскочила на балкон, побежала во двор звать родную животину. Нынешняя Ольга остановилась и стала анализировать факты. Она ушла из дома последней, так как ей нужно было только ко второму уроку, пришла же она домой, судя по всему, также первой. Котлеты не тронуты, в раковине не стоит пустая тарелка и чашка (никогда не помоют без предупреждения!). Сыновья не появлялись, а больше ключей от квартиры не было ни у кого.

Ольга снова огляделась. Вроде бы все на месте, но тревожное чувство не отпускало. Кто-то был здесь, но зачем? Искали что-то? И где же Пунечка?

– Пуня! Пуня! – в отчаянии крикнула Ольга и внезапно услышала жалобное и казавшееся полузадушенным: «Мяу…»

– Господи, да где же ты?

Ольга никак не могла установить направления, откуда доносился звук.

– Пуня? Где ты?

Она замерла и прислушалась. Стало настолько тихо, что было слышно, как в ванной капли мягко ударяются об эмаль. И вдруг где-то тут совсем рядом послышалось шебуршение. Господи, неужели за холодильником? Забралась, а выбраться назад не может.

– Пуня, ты здесь? – громко спросила Ольга, подойдя вплотную к гиганту «Стинолу».

«Мяу», – утвердительно ответила кошка и сделала попытку выбраться.

– Ну что с тобой делать? – вздохнула Ольга. – И как ты только туда забралась? Ну что мне теперь делать, как я эту махину сдвину с места, а? Что ж, придется ждать, пока придут Петруша с Павлушей. Так ведь они неизвестно когда заявятся, а ты что, так и будешь там сидеть?

Ольга отошла и с сомнением оглядела трехкамерную махину, которая была значительно выше ее самой. А если она его уронит, что тогда? Да еще на себя? Может быть, позвать кого-то из соседей?

Это было совсем не так просто. Они жили в этой квартире всего три года, и коротко познакомиться с соседями Ольга не успела. В старой хрущевке подвинуть холодильник, да хоть передвинуть всю мебель в квартире, не было проблемой. Равно как оставить у кого-то ключи, занять соли и тому подобное. Там Ольга жила с детства и знала абсолютно всех, а здесь в лучших традициях большого города едва узнавала в лицо тех, кто жил на той же лестничной площадке, а остальных не знала вовсе. И вот теперь нужно идти к соседям. Не очень-то удобно обращаться с такой необычной просьбой. Но Пуня за холодильником мяукала так жалобно. Неужели ей там сидеть до самого вечера?

Ольга вышла на лестничную площадку и, преодолев внутреннее сопротивление, позвонила в соседнюю дверь, Никто не откликнулся. Разумеется, этого и следовало ожидать: время – четвертый час, все на работах, в институтах, школах и детских садах. Никого не оказалось и во всех других квартирах. «Вот так, – подумалось Ольге, – убивать будут, хоть кричи – не докричишься».


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22