Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Инструктор (№5) - Тень прошлого

ModernLib.Net / Боевики / Воронин Андрей Николаевич / Тень прошлого - Чтение (стр. 17)
Автор: Воронин Андрей Николаевич
Жанр: Боевики
Серия: Инструктор

 

 


– На дело собрались, Андрей Игоревич? – спросил его охранник в вестибюле.

Званцев резко остановился.

– Что?

– Я говорю, вид у вас такой, словно вы на дело идете, – повторил дубина-отставник. – Я даже не сразу вас узнал, думал – жулик…

– А-а, – протянул Званцев, – да. На дело. Пойду убью кого-нибудь.

– Ну, ни пуха вам, ни пера, – напутствовал его охранник.

– Пошел к черту, старый козел, – прошипел Званцев, захлопнув за собой дверь подъезда.

Он торопился. Следовало еще заехать в офис, и только потом можно было отправляться на квартиру Сивцова.

Остановив машину у выезда со двора и нетерпеливо сигналя, пока сонный охранник возился, открывая ворота, он в последний раз подверг критическому разбору свой план.

В нем были слабые места, но в целом это было, пожалуй, единственное, что он мог попытаться предпринять. Нечего и надеяться, что с Забродовым можно справиться в ближнем бою. Званцев хорошо помнил ощущение полного бессилия, когда Забродов кулаками и ногами катал его по всему лагерю, как набитое тряпками чучело. Конечно, исповедуемый Забродовым кодекс рыцарской чести не позволяет стрелять в человека из укрытия, но Званцев себя рыцарем не считал – его и из офицеров-то выперли к чертовой бабушке.., благодаря все тому же Забродову, между прочим. Забродову и тому сопляку, который на него настучал, – кажется, его фамилия была Славин. Ну с сопляком-то он посчитался еще тогда, а очередь Забродова подошла только сегодня.

Ворота наконец распахнулись, и Званцев газанул так, что двигатель взревел, как пришпоренный, дорогая импортная резина заревела дурным голосом. Охранник резво сиганул в сторону, автоматически поднял руку в заученном прощальном жесте и испуганно сказал:

– Куда ж ты прешь-то так, мудозвон оглашенный?

Званцев его, конечно, не услышал. Он гнал на Крымский Вал, про себя считая секунды и надеясь только на то, что Лопатин будет добираться до квартиры Сивцова подольше. Добравшись до офиса, в котором не было никого, кроме сонного дежурного да дремавшего за консолью в «прослушке» Муни, он спустился в бомбоубежище, где совсем недавно сидел Балашихин, и вернулся оттуда почти бегом, волоча огромную, тяжелую продолговатую спортивную сумку.

Через минуту его «Мерседес» уже пулей мчался по улице, направляясь к дому Сивцова.

Глава 18

– Что все это значит? – спросил следователь городской прокуратуры Лопатин, настороженно оглядывая присутствующих с порога гостиной.

Илларион представил, как все это должно выглядеть в глазах уставшего, измученного тревогой человека: дорого обставленная, но донельзя замусоренная и запущенная квартира, бутылки на полу в прихожей, пробитое пулей зеркало и двое упакованных, как рождественские гуси, людей на диване в гостиной. И среди всего этого – его сын. Есть от чего сойти с ума, подумал Илларион. Он и так неплохо держится…

Илларион Забродов не знал, что Константин Андреевич уже утратил способность к сильным переживаниям: внутри у него все онемело от боли и страха, словно его по уши накачали новокаином.

– Знаете, – сказал ему Илларион, – честно говоря, Я хотел спросить об этом вас.

– А кто вы, собственно, такой? – поинтересовался Лопатин, который уже никому и ничему не верил.

– Ну пап, – сильно дернув его за рукав, сказал Лопатин-младший.

– Подожди, – отстранил его Константин Андреевич. – Вы офицер ОМОНа?

– Да боже сохрани! – воскликнул Илларион. – Что за странная мысль? Неужели похож?

– Похож, не похож… А кто же вы тогда? МУР? ФСБ?

Кто?

– Я пенсионер, – терпеливо ответил Илларион. – А вот вы, судя по манере разговора, следователь, а то и прокурор.

– А это кто? – не обратив внимания на шпильку, спросил Лопатин, указывая на диван.

– А вот это и есть те люди, чьим «гостеприимством» пользовался ваш сын, – любезно пояснил Илларион. – Правда, к сожалению, здесь не все. , – А где остальные? – рефлекторно оглянувшись на входную дверь, спросил Лопатин.

– Иных уж нет, а те далече, – туманно пояснил Илларион. – Техническое состояние ребенка проверять будете или примете так, под честное слово?

– Простите, – смешался Лопатин. – Я, наверное, должен вас благодарить… Но у меня в голове такой сумбур… Право, я ничего не понимаю.

– Это заметно, – сказал Илларион и почесал щеку глушителем, только теперь заметив, что все еще держит пистолет в руке. – О черт, как неловко… Могу себе представить, что вы подумали, застав здесь такую компанию.

Лопатин не ответил. Судя по его лицу, он о чем-то напряженно думал.

– Послушайте, – сказал он наконец, – мне нужно с вами поговорить. Вы дорого берете за свои услуги?

– Ну, пап, – гораздо более настойчиво повторил Юрий Константинович. Илларион заметил, что у него густо покраснели уши.

– Я же сказал тебе: подожди…

– Устами младенца глаголет истина, Константин Андреевич, – сказал Илларион. – Я не наемник и не работник спецслужб. Я не занимаюсь решением чужих проблем за деньги, если вы это имели в виду, говоря об «услугах».

В это дело я оказался втянут по чистой случайности. Поэтому лучше всего вам сейчас отправляться домой. Милицию я, так и быть, вызову сам. А еще лучше будет, если это сделаете вы – утречком, когда отоспитесь. Эти, – он кивнул в сторону дивана, – до утра никуда не денутся.

Василек закатил глаза и издал сквозь пластырь мучительный стон.

– Не стони, – сказал ему Илларион. – Ты все равно уже обмочился, так что терять тебе нечего.

– Прошу вас, – сказал Лопатин, – при ребенке…

– Между прочим, это именно ваш славный малыш заставил дядю об.., простите, запачкать брюки, – сказал Илларион. – Ну что? Счастливое семейство воссоединилось, можно расходиться по домам?

– Подождите, – сказал Лопатин. – Вы можете меня хотя бы выслушать?

«Чудак, – подумал Илларион. – Совсем свихнулся с перепугу. Так я тебя и отпустил!»

– Выслушать? – с сомнением переспросил он. – Что ж, извольте. Пойдемте в кухню.

– – Вы что, хотите оставить здесь ребенка? – снова испугался Лопатин. – Одного?

– Он отлично справится, – уверил его Илларион. – Правда, Юрий Константинович?

– А пистолет? – спросил сообразительный Юрий Константинович.

– Обойдешься! – сказал Илларион. – Возьми в коридоре бутылку потяжелее и чуть что – бей прямо по макушке.

Юрий Константинович побежал вооружаться. Василек снова застонал. Оля молчала, упорно глядя в сторону.

Илларион заметил, что Лопатин косится на ее едва прикрытые задравшейся мини-юбкой ноги и мысленно пожал плечами: что ж, ноги были действительно на уровне мировых стандартов и даже немножечко выше, так что Лопатина можно было понять, хотя момент казался Иллариону не вполне подходящим для флирта.

Они прошли в кухню и уселись за стол. Лопатин пощупал стоявший на столе заварочный чайник, убедился, что тот еще теплый, поискал глазами чистую чашку и, не найдя, присосался прямо к носику. Илларион сочувственно сморщился. Лопатина передернуло, он мучительно скривил лицо и, отплевываясь, спросил разом осипшим голосом:

– Это что?

– Это чай, – объяснил Илларион. – Между прочим, не вздумайте сказать сыну, что он вам не понравился: мальчик так старался…

– Я знал, что он прирожденный бандит, – переводя дыхание, сказал Лопатин, – но даже подумать не мог, что он подастся в отравители. Сахар есть?

– Сахара нет, – ответил Илларион. – И вы хотели мне что-то рассказать.

Он поймал себя на том, что этот человек ему не нравится, и постарался вытравить из себя это чувство и быть, насколько это возможно, объективным. Это было тяжело: ему совсем не хотелось слушать то, что мог рассказать этот несимпатичный человек.

Лопатин несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул, словно готовясь к прыжку с трамплина.

– В общем, – начал он, – существует некая папка…

Он рассказал все, как на духу: про Агапова и Иргера, про агентство «Борей», про рыжую провинциалку, оказавшуюся на поверку профессионалкой, про шантаж, кассету и про то, что его рыжую знакомую скорее всего убили. Он и сам не знал, почему делится своими постыдными секретами с этим совершенно незнакомым ему человеком, но ему казалось, что собеседник может ему помочь. Перед ним сидел его последний шанс сохранить остатки репутации и все-таки ущучить Агапова с его бандой, и он рассказывал все подряд, ничего не утаивая, как человек, излагающий суть своего дела высокооплачиваемому адвокату, от которого только тогда и может быть польза, когда Он знает о своем клиенте все до мелочей.

Он рассказал о звонке Балашихина и о встрече в парке у пруда. Когда он говорил о человеке с треугольным шрамом над левой бровью, пытавшемся продать ему пресловутую видеокассету за сто тысяч долларов, которые впоследствии оказались фальшивыми, Забродов окаменел, а потом вдруг закрыл глаза и, как показалось Лопатину, погрузился в сон. Константин Андреевич обескураженно замолчал. Илларион сразу же открыл глаза.

– Дальше, – потребовал он.

Константин Андреевич рассказал о странном поведении своих домашних в субботу вечером и утром в воскресенье, о том, как искал по всей квартире доллары, не нашел и понял, что их нашла жена (тут Илларион оживился, перебил его и со слов Василька поведал, как именно были обнаружены деньги), и о том, что назначивший ему встречу человек не явился в условленное время.

– Он был убит, – коротко пояснил Илларион.

– Вот оно что, – довольно равнодушно сказал Лопатин и продолжал свой рассказ.

От волнения он все время сбивался и путался в хронологии, но, сопоставив его историю с тем, что слышал от Василька, Илларион получил довольно полное представление о причинах и ходе событий, имевших место на протяжении этого безумного уик-энда. Причины показались ему мелкими и отвратительными, как плевок, повисший на перилах лестницы, а ход событий – бестолковым и сумбурным. Он был о Званцеве лучшего мнения, но на Званцева ему было наплевать. А вот Балашихин…

Слушая нелепую историю о том, как мадам Лопатину замели при попытке поместить в банк сто тысяч липовых долларов, Илларион мысленно оплакивал старого боевого товарища. Он был военным человеком и притерпелся к хрупкости человеческого существа, но никак не мог привыкнуть к тому, что душа некоторых людей умирает гораздо раньше тела, приводя последнее к неизбежной гибели. «Майор, майор, – с горечью думал он, краем уха вслушиваясь в рассказ об очной ставке с мадам Лопатиной, – как же ты так?.. А ведь я тебя предупреждал…»

– ..и тогда они похитили моего сына, – подобрался между тем к концу своего эпоса Лопатин, – и мне ничего не оставалось, как отдать им папку.

– Вы что, даже не сняли копии? – перебил его Илларион.

– Вы, по-моему, не поняли, – с обидой сказал Лопатин. – Они похитили моего сына. Интересно, что стали бы делать на моем месте вы?

– Я нашел бы их и забрал ребенка, – ответил Илларион.

– Легко сказать, – возразил Лопатин.

– Сделать тоже не очень сложно, – сказал Илларион. – Как видите.

– Да, – увял Лопатин, – вижу. Простите.

Некоторое время они молчали. Илларион с неприятным чувством разглядывал лысую макушку пригорюнившегося следователя. «Баба, – думал он. – Просто баба в штанах. Обыватель, случайно попавший на мужскую работу. Откусил больше, чем помещается во рту, а теперь жалуется, что щеки треснули…»

– То есть, – прервал он молчание, – вы хотите, чтобы я вернул папку?

Лопатин кивнул, не поднимая головы.

– Ох-хо-хо! – крякнул Илларион, встал и прошелся от стола к окну и обратно. Над крышей соседнего дома зависла серебристо-голубая, не правдоподобно яркая и безнадежно далекая луна. Он ненадолго задержался у окна, любуясь луной и думая о том, что было бы неплохо заиметь там какое-никакое жилье и по вечерам смотреть на Землю в сильный бинокль, перевернув его обратной стороной, чтобы наверняка не разглядеть никаких деталей.

На таком удалении, мечтательно подумал он, можно не заметить даже начало ядерной войны, а не то что пропажу какой-то папки с тесемками. – Да, – сказал он, поворачиваясь к окну спиной в тот самый миг, когда на крыше соседнего дома возникла сгорбленная темная фигура, волочившая не то небольшой мешок, не то огромную сумку.

Перебегая между похожими на грибы головками вентиляционных шахт, она двигалась по крыше до тех пор, пока не заняла удобную позицию как раз напротив квартиры Сивцова. – Да, – повторил Илларион, – конечно. Я постараюсь вернуть папку, но учтите, что вы ее не получите. По-моему, вы просто не способны довести это дело до конца, особенно теперь, когда знаете, чем это чревато.

– Я попросил бы вас воздержаться от подобных замечаний, – с легким заиканием заявил Лопатин, переходя от волнения на странный бюрократический жаргон правительственных сводок и судебных заседаний – Ах, оставьте ненужные споры, – нараспев произнес Илларион, – я себе уже все доказал… Пойдемте-ка лучше в гостиную, там мальчишка один скучает.., с бандитами. Он-то здесь вообще ни при чем.

– Пойдемте, – покорно согласился Лопатин.

Он тоже встал, тяжело опираясь обеими руками о стол и обреченно глядя в широкую спину Забродова.

В широкую и очень прямую спину… У него вдруг возникло иррациональное желание взять со стола чайник и обрушить его на этот аккуратно подстриженный затылок – так, чтобы потом не разобрать было, где фарфор, а где осколки черепа, где кровь, а где чай… Это раздражение было сродни тому, что частенько испытывал Мещеряков от общения со старым другом, только усиленное во много раз.

Забродов обернулся, и Константин Андреевич обмер: лицо у Иллариона было насмешливое, словно он подслушал его мысли и предлагал попробовать осуществить их на практике.

– Ну, вы идете? – спросил Илларион.

– Да, – сказал Лопатин с таким ощущением, словно только что пробудился от ночного кошмара. – Иду.

Они вернулись в гостиную, где юный отпрыск Лопатина, подбоченясь и отставив в сторону ногу, в угрожающей позе стоял перед диваном, держа в руке тяжелую бутылку из-под шампанского и не спуская глаз со своих пленников. Отчаявшийся Василек, казалось, дремал, Оля по-прежнему смотрела куда-то в дальний угол комнаты остановившимся взглядом, поджав красивые губы. Войдя в комнату, Лопатин снова уставился на ее колени, и Илларион с печальным удивлением подумал, что на свете полно людей, которых ничему не учат не только чужие, но даже собственные ошибки. Ему взгрустнулось. Вспомнилась вдруг служба. Люди, окружавшие его там, тоже не блистали святостью и утонченностью манер, но все они, даже самые худшие из них, были стопроцентными мужчинами, умевшими бороться с жизнью один на один.

Впрочем, Илларион был далек от того, чтобы осуждать Лопатина: каждый волен быть таким, каким его создали Бог и обстоятельства, особенно во внеслужебное время.

Генерал Федотов как-то раз, во время одного из редко случавшихся с ним приступов откровения, определил жизненную позицию Иллариона как инфантильный анархизм. Илларион тогда хохотал до колик в животе, а потом, подумав, согласился с генералом: он считал, что каждый человек может поступать, как ему заблагорассудится, неся при этом полную ответственность за свои поступки, что было, как ни крути, совершенно неосуществимо на практике.

– Что ж, – сказал он, прерывая цепь собственных невеселых размышлений, – вечер у нас получился веселый, насыщенный. Пора и по домам, как вы Полагаете?

– Да, – сказал Лопатин, – пожалуй. Так я могу на вас рассчитывать?

– Я уже все сказал, – ответил Илларион. Ему снова стало грустно, невыносимо скучно в этой замусоренной комнате, полной полузнакомых и не слишком приятных ему людей, и он, повернувшись ко всем спиной, стал смотреть в окно.

Луна по-прежнему висела над крышей соседнего дома, превращая его в вырезанный из черного картона силуэт: тонкие крестовины телевизионных антенн, кубические выступы лифтовых шахт, грибообразные головки вентиляции… С этим силуэтом что-то было не так. Илларион всмотрелся повнимательнее, не обнаружил ничего подозрительного и отмахнулся от этого странного ощущения, решив, что это его уставшее подсознание принялось чудить, сигнализируя о том, что пора бы и честь знать.

Однако ощущение не ушло, а, наоборот, усилилось, и Забродов уступил ему и напряг зрительную память, восстанавливая картину, которую наблюдал две минуты назад из окна кухни. Все было на месте, да и что могло измениться? Дома они и есть дома, и основными их достоинствами во все времена считались прочность, незыблемость и неизменность. Разве что вон тот оголовок слегка изменил очертания, словно кто-то прислонил к нему туго набитый мешок.., а может быть, так оно и было?

Лопатин, прощаясь, что-то говорил у него за спиной, снова пытался что-то объяснить, выразить надежду и высказать наилучшие пожелания, но Илларион полностью отключился от этого шумового фона, перестав обращать на него внимание. Этот непонятный предмет на крыше – неужели все-таки мешок? – излучал непонятную угрозу.

Теперь Илларион был почти уверен в том, что, когда он стоял у кухонного окна, этого предмета на соседней крыше не было. Он знал, что может ошибаться, но знал также и то, что лучше быть смешным, чем мертвым.

– Лопатин, – сказал он, не оборачиваясь. – Немедленно уходите отсюда и уводите ребенка. Спуститесь по лестнице на пятый этаж и ждите меня там.

– Что… – начал было Лопатин, но Илларион прервал его в самом начале.

– Быстро, – сказал он, – если хотите жить! Ну!

Времени на разговоры не осталось. Странный предмет на крыше шевельнулся, меняя положение, и теперь Илларион знал, что это за предмет, и догадался, что должно произойти. Он мельком подумал о сидевших на диване людях и испытал мгновенный укол раскаяния – наверное, связывать их не стоило…

В прихожей мягко чавкнула, закрываясь, входная дверь. Так ничего и не понявший Лопатин уводил своего отпрыска. А в следующее мгновение Илларион Забродов ничком бросился на пол под окном, закрыв голову руками и широко открыв рот.

* * *

Огромная спортивная сумка была не столько тяжелой, сколько неудобной – сильно вытянутая в длину, неизвестно на что рассчитанная, но в данной ситуации это было как раз то, что нужно.

Званцев с натугой вытащил ее с заднего сиденья «Мерседеса» и немного постоял на тротуаре, держа сумку на весу и глядя вверх. Во всех трех окнах сивцовской квартиры на седьмом этаже горел свет, словно Санек принимал гостей. Да так оно, в сущности, и было.., если, конечно, гости не успели за это время смотать удочки. Так или иначе, это следовало проверить.

Званцев снова нырнул в салон «Мерседеса» и взял с переднего сиденья увесистый кожаный чехол с биноклем. Чтобы быть уверенным, нужно видеть все до мельчайших подробностей. Снова взглянув вверх, Званцев удовлетворенно хмыкнул: за своими пьянками и бабами Санек так и не удосужился повесить хоть какие-нибудь занавески и жил как на вокзале или в лагерном бараке.

Он запер машину, перекинул через плечо ремешок бинокля, поднял с асфальта сумку и зашагал к ближайшему подъезду соседнего дома, стоявшего напротив.

Он с трудом втиснулся в лифт со своей огромной сумкой и без приключений добрался до девятого этажа.

Лестничный марш, который вел на технический этаж, был перегорожен стальной решеткой, запертой на висячий замок. Званцев усмехнулся, поставил сумку на ступеньки и вынул из кармана связку ключей, в которых любой слесарь, не говоря уже о ворах-домушниках, без труда узнал бы отмычки. Замок сдался через двадцать секунд – механизм щелкнул, дужка откинулась.

Стараясь производить как можно меньше шума, Званцев открыл решетку и проскользнул в дверь, аккуратно прикрыв решетку за собой и даже навесив замок на место.

Выбравшись на крышу, он осмотрелся. Залитая лунным светом плоская крыша напомнила ему палубу корабля – не военного, а сухогруза или скорее танкера. Точно так же светила луна.., плескалась далеко внизу мелкая теплая волна, а по обе стороны от танкера медленно проплывали серебристые пески, в которых было полным-полно потных небритых людей и не успевшего остыть от яростного дневного солнца оружия. Он лежал на теплой стальной палубе и смотрел на невиданно крупные, казавшиеся мохнатыми, как поздние астры, звезды, а с берега доносились порой голоса, говорившие на незнакомом гортанном языке, – слышимость по ночам была просто изумительная…

Привычно пригибаясь, словно находился в секторе обстрела, он двинулся вперед, перебегая от одной вентиляционной шахты к другой, пока не остановился точно напротив окон сивцовской квартиры. Ракурс был очень удобный – немного сверху вниз. Занавесок на окнах не было, и видимость оказалась отличной.

– Отлично! – удовлетворенно сказал Званцев, вынимая из чехла бинокль.

Впрочем, и без бинокля было видно, что птички еще не покинули клетку: кухонное окно загораживала чья-то спина, и Званцев готов был поклясться, что эта спина принадлежит его давнему врагу. Он поднес бинокль к глазам. Это действительно был Забродов в натуральную величину, почти совсем не изменившийся за эти годы, разве что виски поседели да черты лица как-то заострились, стали жестче, а в уголках твердого рта залегли горькие складки. Сидя на корточках за вентиляционной шахтой с биноклем у глаз, Званцев поймал себя на том, что думает о непривычных и, по его мнению, глупых вещах. Там, за ярко освещенным окном кухни, стоял великолепный образчик человеческого материала – умный, твердый, как железо, быстрый, непредсказуемый, неотразимый для женщин, – стоял в чужой квартире с чужими людьми, занимаясь ерундой просто потому, что другим заниматься не умел. Пустоцвет, после которого не останется ничего, кроме нескольких сотен книг, написанных не им и не про него, отработанный материал, выброшенная за ненадобностью деталь мощной когда-то машины, человеческий шлак, который никак не может просто лечь и умереть, чтобы не путаться у людей под ногами…

«Молочный брат», понятный Званцеву гораздо лучше, чем все эти молодчики в джипах с их длинными пальто и пустыми глазами.

«Старая сволочь, – подумал Званцев. – Вот за это я его больше всего и ненавижу: вечно в его присутствии в голову начинает лезть какая-то чушь, словно он ее транслирует в широком диапазоне. Тогда лезла и сейчас лезет… Ничего, теперь это ненадолго.»

Он разглядел пригорюнившегося за столом Лопатина, задумчиво игравшего с крышкой заварочного чайника: поднимет – опустит, поднимет – опустит… Званцеву вовсе не обязательно было слышать их разговор: он и так знал, о чем идет речь, да и это не имело уже ровным счетом никакого значения. Эти люди были списаны со счетов, оставалось только отправить их в утиль.

Званцев перевел бинокль на окна гостиной.

– О! – сказал он, словно подглядел что-то любопытное. Ничего любопытного там не было – просто Василек и Оля, сидевшие на диване, как парочка на смотринах.

Только вот смотрины были, мягко говоря, нетрадиционные: у обоих при ближайшем рассмотрении оказались попарно связаны конечности, а у Василька в придачу к этому был заклеен рот. Над ними с бутылкой в руке стоял лопатинский пацан – караулил. Никто не допрашивал пленных, не бил по лицу и не прижигал им гениталии сигаретой. Званцев даже закряхтел с досады: терять идеальную секретаршу было жаль. «Да чего там, – сказал он себе, – баб, что ли, в Москве не хватает? Новую заведу, невелика потеря…»

В спальне никого не было. Честно говоря, Званцев ожидал там увидеть Сивцова, живого или мертвого, но не увидел. Санек его не очень интересовал, просто он привык собирать максимум информации до того, как начать действовать, особенно когда действия обещали быть необратимыми.

Он снова заглянул в окно гостиной и увидел, что Забродов уже там. Некоторое время с ним рядом стоял Лопатин, но потом отошел и скрылся из вида, отсеченный верхним краем оконного проема, а Забродов, напротив, подошел к самому окну, уперся ладонями в подоконник и с отсутствующим выражением стал смотреть, казалось, прямо в лицо Званцеву. Лицо у него было усталое и грязное, горькие складки по обе стороны рта стали глубже.

«Да, – подумал Званцев, опуская бинокль, – тебе не позавидуешь, приятель. Столько усилий, и все только для того, чтобы помочь этому слизняку избежать того, что он заслужил…» Момент был – удобнее не придумаешь.

Даже если бы Званцев лично отрежиссировал мизансцену, она и то вряд ли вышла бы более удачной. Правда, Лопатина не видно, но это не проблема: даже если он каким-то чудом ухитрится уцелеть, с ним можно будет разделаться позднее.

Званцев убрал бинокль в чехол и расстегнул «молнию» сумки. Они лежали там, оба, тесно прижавшись друг к другу, – гости из прошлого, дружеский привет от ребят в касках с рожками, – продолговатые трубчатые тела с ребристыми остроносыми головами гранат, не игрушечные пукалки, а добрые старые фаустпатроны, запрос то пробивавшие броню прославленных «тридцать четверок». В коллекции Званцева было много гранатометов, но он остановил свой выбор на этих – в конце концов, они тогда брали тот склад вместе, так что Забродов, можно сказать, имел к этим фаустпатронам самое непосредственное отношение. Они так и лежали в бомбоубежище под офисом – в той же таре, в которой прибыли из теплых краев. Тара была удобная, цинковая, а то, что по форме напоминала гроб, так что? Это ведь в конце концов и был гроб…

Званцев осторожно извлек фаустпатрон из сумки и в последний раз придирчиво осмотрел механизм. Кажется, все было в порядке. Он на пробу поднял его к плечу, навел на светящееся ровным желтоватым светом окно, в самом центре которого по-прежнему гвоздем торчал темный силуэт Забродова, но в последний момент передумал и снова взялся за бинокль. Ему вдруг страшно захотелось в последний раз увидеть лицо Забродова, насладиться своим триумфом в полной мере, поскольку потом, после выстрела, смотреть скорее всего будет не на что…

Жаль было только, что Забродов так и не узнает, что с ним произошло.

Он поймал его лицо в поле зрения окуляров как раз в тот момент, когда Забродов заканчивал какую-то фразу.

Званцеву, который в свое время долго учился читать по губам, показалось, что последнее слово было «жить». Лицо у Забродова было все такое же усталое и печальное, и Званцев решил, что он не то жалуется Лопатину на жизнь, не то, наоборот, утешает – тяжело, мол, конечно, но надо же как-то жить…

– Ничего, – снова поднимая гранатомет, сказал Званцев, – сейчас полегчает.

Он опять навел свое оружие на светлый прямоугольник окна, зачем-то целясь Забродову в голову – как будто это имело хоть какое-нибудь значение! В голову, в живот или вообще мимо – какая разница? Разорвет его в клочья или выбросит взрывной волной в окно, нашпигованного горячим железом, в дымящейся одежде, может быть, даже орущего благим матом от свинского ужаса наступающей – уже наступившей! – смерти, – безразлично.

– Танцуют все! – сказал Званцев и выстрелил.

Он не видел, что стало с Забродовым: окно сразу же исчезло в дымной вспышке разрыва, и вместе с клубами серого непрозрачного дыма из него во все стороны полетели какие-то крутящиеся, горящие, разваливающиеся на лету обломки и клочья. В обоих домах повылетали стекла – не все, конечно, но многие. Свет в гостиной Сивцова .погас сразу, а в спальне и кухне предварительно мигнул несколько раз, и только после этого окна стали темными.

Из окна гостиной столбом валил к темному небу подсвеченный луной дым, и там, в этом дыму, что-то лениво горело, подкрашивая его изнутри розовато-оранжевыми трепетными бликами. В этом была своеобразная красота, свойственная тотальному разрушению, но у Званцева не было времени полюбоваться делом рук своих: он еще не закончил.

Отбросив глухо забренчавшую, ставшую бесполезной трубу, он, уже не осторожничая, выхватил из сумки второй фаустпатрон и быстро, почти не целясь, послал снаряд в окно кухни, точно зная, что просто не может промахнуться. Снаряд разворотил кухню, превратив стоявшую там мебель в кучу хлама. Туалет и ванная превратились в руины, холодильник стал похож на консервную банку, по которой долго и метко стреляли из дробовика, супермодерновая газовая плита опрокинулась, и из разорванной трубы с веселым шипением хлынул газ, почти сразу же взорвавшийся и превративший квартиру Сивцова в огненный ад.

Званцев медленно выпрямился, отбросил в сторону трубу гранатомета, стянул с рук беспалые перчатки и спрятал их в карман куртки. Повсюду слышались возбужденные голоса. Разбуженные взрывами жильцы высовывались из своих разбитых окон и живо обсуждали происшествие. Слышимость была отличная – прямо как на Суэцком канале. Кто-то высказал предположение, что это какой-то натовский самолет в потемках проскочил мимо Белграда и влепил две ракеты в соседний дом, так что теперь, сказал этот умник, жди третьей мировой… Званцев сплюнул через парапет, вытер губы тыльной стороной ладони и пошел к лифтовой шахте. «Быдло», – подумал он о жильцах.

Он почти не прятался, спускаясь вниз с технического этажа: в таких случаях умнее всего вести себя как ни в чем ни бывало. И ему действительно никто не встретился – ни на лестнице, ни в лифте, ни в парадном. Сумка осталась лежать на крыше – ему было наплевать на сумку, она могла принадлежать кому угодно.

Он спокойно, не скрываясь, вышел из подъезда, сел в «Мерседес», запустил двигатель и медленно поехал по дорожке между двумя девятиэтажными пластинами, краем глаза наблюдая за бившим из окон седьмого этажа пламенем. Он всегда любил смотреть на огонь, особенно ночью, а этот огонь был особенным: он воскрешал в душе давно забытое чувство триумфа, возникавшее, когда, оглянувшись через плечо на крутой каменистой тропе, он окидывал прощальным взглядом полыхающий неприятельский лагерь или склад ГСМ. Он любил ходить в ночные рейды, и мало кто справлялся с этим лучше него – разве что Забродов. «Черт возьми, – подумал он, – неужели мне и вправду удалось завалить Аса? Наконец-то…»

Он свернул за угол и увеличил скорость: смотреть стало не на что. Через минуту мимо него, хрипло завывая сиренами, пролетели одна за другой три пожарные машины, джип спасателей и микроавтобус «скорой помощи».


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19