Георгий Николаевич Владимов
      Три минуты молчания
      К РУССКОМУ ЗАРУБЕЖНОМУ ИЗДАНИЮ
      Эта книга возникла из опыта моего плавания на рыболовном траулере 849 "Всадник" по трем морям Северной Атлантики. Я был на борту не сторонним наблюдателем, но как палубный матрос участвовал в работе и в жизни экипажа это обстоятельство, возможно пошедшее на пользу книге, предопределило в немалой степени ее судьбу в СССР. Должно быть, доверчивый автор слишком буквально воспринял призывы руководящих товарищей насчет досконального и всестороннего изучения жизни. К тому же, "Три Минуты Молчания" оказались последним крупноформатным произведением, напечатанным в "Новом мире" Александром Твардовским; для тех, кто хотел его свержения, нашлась удобная полноразмерная мишень. Обширная наша пресса, от столицы до окраин, немедля запестрела традиционными заголовками: "В кривом зеркале", "Ложным курсом", "Сквозь темные очки", "Мели и рифы мысли", "Разве они такие, мурманские рыбаки?", "Такая книга не нужна!", "Кого спасаете, Владимов?" и т. п.
      Как ни смешны эти благоглупости, а они свое дело делают. При всем интересе советского читателя к этому роману, книжного издания в родном отечестве не было семь лет. Лишь когда появился на Западе "Верный Руслан", именно благодаря его появлению! - сочли разумным пригласить автора "вернуться в советскую литературу", приотворив ему двери московского "Современника".
      Однако за семь этих лет у автора накопились свои претензии к роману, а сверх того были надежды восстановить, хотя бы отчасти, выгрызенное цензурой и, напротив, опустить места, служившие вынужденно связками разорванному тексту. В издании "Современника" это не сбылось - тому самому автору, от кого только и требовали "коренной переработки", теперь и на шаг не дали отступить от журнальной версии, с которой новый цензор сверялся по каждому слову.
      Версия, в полной мере авторская, предстает русскому читателю лишь здесь, под этой обложкой. Прежде она публиковалась во Франции издательством "Галлимар" в переводе г-жи Лили Дени - пользуюсь случаем печатно принести искусной переводчице мою глубокую благодарность за ее немалый добросовестный труд.
      Г. Владимов
      Москва, 30 июля 1981 года
      Ты не Дух, - он сказал, - и ты не Гном.
      Ты не Книга и ты не Зверь.
      Не позорь же доброй славы людей,
      воплотись еще раз теперь.
      Живи на Земле и уст не смыкай,
      не закрывай очей
      и отнеси сынам Земли мудрость моих
      речей:
      что каждый грех, совершенный двумя,
      и тому, и другому вменен.
      И... Бог, что ты вычитал из книг, да будет
      с тобой, Томлинсон!
      Р.Киплинг
      Глава первая. Лиля
      1
      Сначала я был один на пирсе. И туман был на самом деле, а не у меня в голове.
      Я смотрел на черную воду в гавани - как она дымится, а швартовые белеют от инея. Понизу еще была видимость, а выше - как в молоке: шагов с десяти у какого-нибудь буксирчика только рубку и различишь, а мачт совсем нету. Но я-то, когда еще спускался в порт, видел - небо над сопками зеленое, чистое, и звезды как надраенные, - так что это ненадолго: к ночи еще приморозит, и Гольфстрим остудится. Туман повисит над гаванью и сойдет в воду. И траулеры завтра спокойненько выйдут в Атлантику.
      А я вот уже не выйду. Я свое отплавал. И дел у меня никаких в Рыбном порту не было; просто завернул попрощаться. Посмотрю в последний раз на всю эту живопись, а после - смотаю удочки да и подамся куда-нибудь в Россию. В смысле - на юг.
      Тут они являются, два деятеля. Вынырнули из тумана.
      - Кореш, - кричат, - салют!
      Оба расхристанные, шапки на затылке, телогрейки настежь, и пар от них, как от загнанных.
      - Салют, - говорю, - кореши. Очень рад видеть.
      А на самом деле - никакие они мне не кореши. Ну, с одним-то, с Вовчиком, я корешил недолго, рейса два сплавали вместе под тралом, даже наколками обменялись. У него на пальцах "Сеня" выколото, а у меня - "Вова". Ну, выколото, и ладно. А второго-то, пучеглазого, я вообще в первый раз видел. А он-то громче всего и орал. И с ходу лапаться полез мослами своими загребущими.
      - Гляди, кого обнаружили! Нос к носу вышли - при такой видимости. Как это понимать, Вовчик?
      "А так и понимать, - думаю. - Ты носом своим лиловым всегда кого надо обнаружишь. А раньше всего - денежного человека". Видно же, с кем имеешь дело - с бичами* непромысловыми. Которые в море не
      *Происходит от английского "bеасh" - пляж, берег, морская отмель. "То bе оn the bеасh" - быть на мели, в отставке (морской сленг).
      ходят, только лишь девкам травят про всякие там "штормяги" и "переплеты". Не портовым девкам, а городским. А все-то ихние "переплеты" сползать раз в день отметиться в кадрах, лучше всего - под вечер, когда уже вся роль на отходящее судно заполнена. Ну, и дважды в месяц потолкаться возле кассы, получить свои законные, семьдесят пять процентов. Чем не жизнь? И вечно они кантуются на причалах, когда траулеры швартуются и ребята на берег сходят с авансом. Тут они тебя прижмут - гранатами не отобьешься. "Салют, Сеня! Какие новости? Говорят, в Атлантике водички поубавилось, пароходы килем по грунту чешут, эахмелиться бы надо по этому поводу. Моряки мы или не моряки?" И знаешь ты их, как родных, а все равно - и поишь, и кормишь, потому что любому рылу береговому рад, и душа твоя просится на все четыре стороны.
      - Что, - спрашиваю, - бичи? На промысел топаете?
      - Какой теперь, к шутам, промысел? - пучеглазый орет. - Не ловится в этот год рыбешка. Научилась мимо сетки ходить!
      - А ты почему знаешь?
      - Осподи! Сами ж неделю, как с моря.
      А море он в позапрошлом году видел. В кино. Потому что у нас не море, а залив. Узкий, его между сопками и не видно. А неделю назад я сам вернулся из-под селедки, и тот же Вовчик меня на этом самом причале встретил.
      Смутился Вовчик.
      - Ну где ж неделя, Аскольд? Больше месяца.
      - Да где ж месяц?
      - А где же неделя?
      Уйти бы мне от греха подальше, но, сами понимаете, интересно же - кто сегодня пришел, кого в последний мой день принимают в порту, а верней всего у бичей узнаешь, можно к диспетчеру не ходить.
      - Ладно, - говорю, - считаем: неделя без году. Кого встречаете, Вовчик?
      - Своих трехручьевских, - отвечает мне Вовчик. А он, и правда, к женщине одной, инкассаторше, на Три Ручья*' ездил. Трехручьевские ему, конечно, свои. - Триста девятый пришел, "Медуза".
      *Три Ручья - район Мурманска, расположенный по другую от центра города сторону залива.
      Ну, и пошел, конечно, обыкновенный рыбацкий треп:
      - А куда ходили?
      - К Жорж-Банке*.
      * Джорджес-Банка - обширное мелководье у берегов Канады.
      - А что брали?
      - Окуня брали, хека серебристого.
      - И хорошо брали?
      - Не сильно.
      - Штормоваться пришлось?
      - Что ты! Штиль всю дорогу, хоть брейся. Гляди в воду и брейся. Хотя, окунь-то, он в штиль не любит ловиться.
      - Значит, и плана не набрали?
      - Да почти что в пролове. Премия-то, ясно, накрылась. Ну, гарантийные получат, и коэффициенту набежит; под Канадой - там вроде ноль-восемь.
      Все знают бичи: и кто куда ходил, и как рыбу брали, и кто сколько получит. Зато сами в пролове не бывают.
      - Дак вот, плешь какая, - Аскольд опечалился. - Пришли ребята с Жорж-Банки, четыре месяца берега не нюхали, а их в порт не пускают. Локатор из строя вышел. Со вчерашнего дня и стоят на рейде, видимости ждут.
      - Что ж, - говорю, - целее будут.
      Но это они умеют мимо ушей пропустить. Помолчали для вежливости. Вовчик спрашивает:
      - А у тебя отход на сегодня назначен?
      - Нет, - говорю, - кончилась для меня эта музыка.
      - Списали, значит?
      - Зачем? Сам решил уйти.
      - Что ж так?
      - А так. Надоело.
      - И документы забрал?
      - За этим, что ли, дело - с тюлькиной конторой расчихаться?
      - Н-да, - говорит Вовчик. - Куда ж ты теперь пойдешь?
      - Не пойду, - говорю, - а поеду.
      - На другое море?
      - Люди, Вовчик, не только ж по морю ходят. И на сухом месте объякориться можно.
      - Можно. Да смотря как.
      - Ну, по крайней мере, не как у тебя, по-глупому: ни в море, ни на земле.
      Аскольд стоял и помалкивал, губы развесив, как будто его не касалось. А Вовчика я все же смутил. Да ведь он уже долго бичевал, пообвыкся в бичах, плюнешь в него - утрется.
      - Что ж, - говорит Вовчик, - тут грех отговаривать. Если человек решился. Может, эахмелимся по этому поводу?
      - Да захмелиться-то недолго...
      - А что мешает? Монеты кончились? Вон, Аскольд пиджак может заложить, ты расчет получишь - выкупишь.
      - Монеты не кончились, Вова. Дураки, - говорю, - кончились.
      За такие речи любой моряк дал бы мне по глазам. Но эти уже и забыли, когда и звались по-честному моряками, они только переглянулись, когда я сказал про монеты; Аскольд даже губу лизнул. А все деньги у меня при себе были, в пиджаке, в нагрудном кармане, заколотые булавкой, - тысяча двести новыми. Все, что осталось с последней экспедиции. Мы ходили под селедку в Северное, к Шетландским островам, и рыба хорошо заловилась - иной раз по триста, по четыреста бочек в день брали - поуродовались, как карлы*, зато и премию взяли, и прогрессивку. И тридцать процентов начислили мне полярки**. А
      * Это загадочное сравнение автор объяснить не берется.
      ** Надбавка к жалованью за само пребывание на Севере, по 10% за каждый год. Рассказчик, стало быть, отбыл три года.
      истратил я - на папиросы в лавочке, на лезвия, ну и долги по мелочам роздал, и матери по аттестату. Приход свой, конечно, отметил - рублей на полcта. Но уж в кредит на плавбазах не взял ни на рубль, и на берегу ни одной стерве не перепало. Кончился для некоторых Сенька Шалай, списывается по чистой и аванса не просит! Так вот, я и говорю им:
      - Монеты не кончились, Вова. Дураки кончились.
      - Как это понимать, Вовчик? - Аскольд понемногу обидеться решил, багровый сделался, глазища только на шапку не вылезли. - Это он, выходит, с матросами не желает знаться!
      А Вовчик, друг мой, кореш, засмеялся и говорит:
      - Он же шпак теперь без пяти минут, разве не слышал? Он теперь в Крым поедет, будет там на пляже придуркам травить, какая в Атлантике сильная погода.
      Хотелось мне врезать ему, но ведь кореш все-таки, да и я ему тоже не комплименты говорил, - раздумал и пошел от них подальше. У меня в этот день была мечта - обойти все причалы, пароходы поглядеть, судоверфь, сходить на катере в доки на Абрам-мыс, везде побывать, где я бывал, откуда уходил в море или в ремонте стоял, нес береговую вахту, - а теперь вот сразу и расхотелось. Потому что еще кого-нибудь встретишь и не отвяжешься, такие пойдут беседы.
      - Обожди-ка! - Вовчик мне крикнул. Так они и стояли на пирсе, но уже лица не увидишь, одни ноги свисали из тумана. - Значит, не повстречаемся больше? Так, что ли, кореш? А мне и подарить тебе на прощание нечего.
      - Подари, когда будет, Аскольду.
      - Он и сам тоже предлагает: подарить бы чего дураку. Чтоб хоть память осталась. А хочешь - мы тебе курточку сосватаем?
      - Какую еще курточку?
      - Лопух, в чем же ты уедешь?
      Подошли, и Вовчик меня взял за пальто, раздраил на груди.
      - Срам! Девки на первом броде* засмеют. Ну, флотский!
      * "Брод" - место, где бродят, знакомятся, гуляют, - бульвар, набережная и т. п. (сленг).
      Ну, северный! Бостоном не мог обшиться, макен* позаграничнее нацепить. Жмешься вот, а себе же и прогадываешь. Где он, этот-то, с курточкой?
      * ,,Макен" - макинтош, плащ.
      - Здесь он, - Аскольд куда-то рукой махнул. - Между пакгаузов ходит.
      - Понимаешь, механичек тут один, с торгового, такого курта загоняет: ты во сне увидишь, проснешься и опять скорей заснешь!
      - Норвежеская! - пучеглазый орет. Чем другим, а глоткой Бог не обидел малого. - С мехом, понял, на подстежке. Цветом не то вроде серенькая, а не то, понял, темненькая такая, в дымчик. Что ты! У спекулей разве такую достанешь?
      - А он что, не спекуль? Торгаш* этот.
      * Торгаш - моряк или судно торгового флота.
      - Ну где ж спекуль? - Вовчик мне доказывает. - Сотнягу просит. Можно считать - даром отдает. Ну, бывает несчастье у человека - купил, а не в размер. А на тебя, мы так прикинули, в сам раз.
      А я, в том-то и дело, насчет такой курточки давно мечтал. Сраму-то на мне не было, - вот уж на них срам, это точно! - а у меня пальто было велюровое, с мерлушкой, костюм коверкотовый, шапка тоже в порядке. Но все мое - что на мне надето. Так и затаскать недолго, следить же за мной некому. А главное, во внешнем облике, как говорится, ничего у меня морского-то не было, один тельник полосатый под рубашкой. А все-таки море меня видело, память должна же остаться!
      - Чего раздумываешь? - спросил Вовчик. - Так он тебя и ждал, торгаш, с этой курточкой! Ну-к, стой тут на пирсе, никуда не беги...
      Прихлопнули меня по плечам, и нет их, растаяли. А я стою и жду. А потом думаю: лопух я, вот уж действительно! Доверился бичам, чтоб они мне барахло сватали. Ведь они четвертак еще за комиссию попросят, у них такой прейскурант, за прекрасные глаза ничего не делается. А нужна мне ихняя комиссия! Что я, сам бы не мог торгаша этого повстречать? К тому же, на моих золотых, смотрю, уже два пробило, вот-вот стемнеет.
      И снялся я с места, пошел по причалам, под кранами, вдоль пакгаузов. Потом увидел - ни к чему все это. Да и туман. Хороший я себе денек выбрал для прощания! Но ведь его не выбираешь, проснешься как-нибудь утром - или сегодня, или никогда! А почему именно сегодня, не надо и спрашивать. Как спросишь - так и раздумаешь.
      И все-то я знал в Рыбном порту, любую дорогу отыскал бы с завязанными глазами - только по запаху, по звуку. Вот я слышу: соленой рыбой уже не пахнет, а пахнет мороженым свежьем, аммиаком, - это я на десятом причале, возле рефрижератора. Дальше - мочеными досками запахло, ручники стучат по железу, шофера матерятся, - тарные склады, двенадцатый причал, здесь контейнеры набивают порожними бочками. Еще дальше - нефтяной дурман, и насосы почмокивают, - там уже тринадцатый, там топливо берут и воду.
      Если бы я еще лет пять проплавал, я бы и не это знал - чьи там гудки перекликаются, чья сирена попискивает - водолазов зовет или сварщика, и как этого диспетчера зовут, который в динамик хрипит на всю гавань:
      - "Чеканщик"! Включите радио, "Чеканщик"!.. Буксир "Настойчивый"! Переведите плавбазу "Сорок Октябрей" на двадцать шестой причал...
      Но я, пожалуй, и так слишком долго плавал. Хватило бы мне и года. И ничего бы я такого не переживал. Уехал бы и как-нибудь прожил без моря. А может быть, и не прожил бы, - человек же про себя ничего не знает.
      У Центральной проходной я оглянулся напоследок и ничего не увидел. Туман загустел - кажется, руку протянешь и пальцев своих не разглядишь.
      Однако бичи меня разглядели. Совсем, бедняги, задохлись, но догнали у проходной. И с ними торгаш, с чемоданчиком. А я и забыл про них.
      - Что же ты подводишь? - Аскольд кричит. - Мы к тебе со всем доверием, а ты и закосил. Как это понять, Сеня?
      Торгаш меня сразу глазами смерил.
      - Этот, что ли? Напялим.
      Он в порядке был морячок - ладненький, резвый, шуба-канадка на нем с шалевым воротником, мичманка на месте, козырек на два пальца от брови. Это мы, сельдяные, все больше в пальтишках, в телогрейках. А торгаши себя уважают.
      Мы отошли шага на два, за щиты с газетами, и тут он вытащил свою курточку.
      Какая это была курточка! Просто явление природы, и более того. Поперек груди - белые швы зигзагами, подкладка - сиреневая, скрипучая, карманы внутри на "молниях", и по бокам еще два косых, белым мехом отороченных, и капюшон на меху, а от него до пояса "молния", а в плечах погончики вшитые с "крабом", без всяких там якорей, якоря - это старо, и рукава тоже мехом оторочены. А насчет цвета и говорить не будем - как штормовая волна баллах при восьми и когда еще солнце светит сквозь тучи...
      - Сдохнуть можно, - пучеглазый чуть не навзрыд. -Эх, ты, мой куртярик!
      - Ладно, ты, - Вовчик ему сурово. - Не куртярик, а прямо-таки куртенчик. Ты только руками не лапай, твоим он не родился.
      - Ну как? - торгаш говорит. - Тот самый случай?
      Мне бы спросить, почем твое сокровище, но так же не делается, так только вахлаки на базаре торгуются, надо сперва намерить. Я скинул пальто, дал его Аскольду подержать, а пиджак взял Вовчик. Курточка мне и вправду оказалась "в самый раз", ну чуть свободна в плечах. Но это ведь не на год покупается, я же еще раздамся.
      Они меня застегнули, прихлопали, поворотили на все стороны света, торгаш с меня шапку снял и свою мичманку мне надел, как полагается. Потом открыл чемоданчик - там у него в крышку вделано зеркальце.
      - Не торопись, - говорит, - посмотрись подольше. Надо же знать, какое действие производишь. Акула увидит -в обморок упадет.
      Вид был действительно - как у норвежского шкипера. Только скулы бы чуть покосее. Рот бы чуть пошире. Глаза бы - не зеленые, а серые. И волосы без этой дурацкой рыжины. Но ничего не поделаешь.
      - Сколько? - спрашиваю.
      - Ну, если нравится, то полторы.
      - Как "полторы"? Ты же сотню просил.
      - За такую курточку, родной, не просят. За нее сами дают и говорят спасибо. Кто тебе сказал - сотню? Бичи, конечно, уже по сторонам загляделись.
      - А больше, - говорю, - она не стоит. Торгаш моментально мичманку с меня стащил и куртку расстегивает.
      - Будь здоров, - говорит. - Привет капитану!
      - Постой. - Я уже понял, что так просто мне с нею не расстаться. Сколько, если для конца?
      - Вот для конца как раз полторы. Для начала две хотел, но засовестился. Вижу - идет тебе.
      Я потянулся было за пиджаком, а Вовчик уже, смотрю, вынул всю пачку, развернул платок и сам отмусоливает пятнадцать красненьких. Торгаш их перещупал, сложил картинка к картинке, последнюю - поперек, как в сберкассе, и нету их, сунул за пазуху. Аскольд тем временем надрал газет со щита, завернул мне пиджак.
      - Ну, сделались? - торгаш говорит. - Носи на здоровье.
      - Что ты! - Аскольд ему улыбается и берет под локоть. - Не-ет, говорит, - это мы еще не сделались. Не знаешь ты нашего Сеню. А он у нас добрый человек. Правда же, Сеня?
      Откуда ему, пучеглазому, знать, добрый я или злой? Первый раз человека видит. Добрый - значит, всю капеллу теперь захмели. А торгаш и так на мне руки нагрел, с ихней же помощью.
      - Конечно, - говорю, - добрей меня нету.
      - А замечаешь, Сеня? - все пучеглазый не унимается. - Мы с тебя за комиссию ничего не берем. А вообще - берут. Замечаешь?
      Да, думаю, тяжелый случай. Ну, что поделаешь, раз уж я в эту авантюру влез.
      - Гроши-то спрячь, - Вовчик напомнил. - Раскидаешься.
      Я взял у него пачку, уже завернутую, и булавкой заколотую, и так это небрежно затиснул в курточку, в потайной карман. Как она, эта пачка, не задымилась от ихних глаз? Любим же мы на чужие деньги смотреть!
      2
      И мы, значит, с ходу взошли в столовую - тут же, у Центральной проходной, и сели в хорошем уголке, возле фикуса. А над нами как раз это самое: "Приносить - распивать запрещается".
      - Это ничего, - говорит Вовчик. - Это для неграмотных.
      Одолжил у торгаша самописку и приделал два "не". Получилось здорово: "Не приносить и не распивать запрещается".
      - Вот теперь, - говорит, - для грамотных.
      Но мы все сидели, грамотные, а никто к нам не подходил. Официантки, поди-ка, все ушли на собрание - по повышению культуры обслуживания.
      - Бичи, - говорю, - не отложим ли встречу на высшем уровне?
      - Что ты! - Аскольд вскочил. - С такими финансами мы нигде не засидимся. Сейчас пойду Клавку поищу, Клавка нам все устроит, на самом высшем.
      Пошел, значит, за Клавкой. А торгаш поглядывал на нас с Вовчиком и посмеивался. У них в торговом порту все это почище делается, и никто этих дурацких плакатов не пишет. Все равно же приносят и распивают, только не честь по чести, а вытащат из-под полы и разливают втихаря под столиком, как будто контрабанду пьют или краденое.
      Пришла наконец Клавка, стрельнула глазами и сразу, конечно, поняла, кто тут главный, кто будет платить. Передо мной и с чистой скатерки смела.
      - Мальчики, - говорит, - я вам все сделаю живенько, только чтоб по-тихому, меня не выдавайте, ладно?
      - Сколько берем? - Аскольд захрипел. По-тихому он не умеет.
      - Ну, сколько, - говорю, - четыре и берем, раз уж мы сидя, а не в стоячку. Пора уже вам жизнь-то понимать!
      - Вот это Сеня! Добрый человек! А ты думаешь, Клавдия, почему он такой добрый? А он с морем прощается нежно, посуху жить решил.
      Очень это понравилось Клавке.
      - Вот, слава Богу! Хоть один-то в море ума набрался. Ну, поздравляю.
      - А ты думаешь, Клавдия, мы не добрые? Видишь, как мы его прибарахлили?
      - Вижу. Хорошо, если эту курточку и его самого до вечера не пропьете. Клавка мне улыбнулась персонально. - Ты к ним не очень швартуйся, они пропащие, бичи. А ты еще такой молоденький, ты еще человеком можешь cтать.
      Вся она была холеная, крепкая. Красуля, можно сказать. А лицо этакое ленивое и глаза чуть подпухшие, будто со сна. Но я таких - знаю. Когда надо, так они не ленивые. И не сонные.
      - Кому от этого радость, - спрашиваю, - если я человеком стану? Тебе, что ли?
      Опять она мне улыбается персонально, а губы у нее обкусанные и яркие, как маков цвет. Наверно, никогда она их не красила.
      - Папочке с мамочкой, - говорит. - Есть они у тебя?
      - Папочки нету, зато мамочка ремнем не стегает. Неси, чего там у тебя есть получше.
      - Не торопись, все будет. Дай хоть наглядеться на тебя, залетного...
      Торгаш посмотрел ей вслед, как она плывет лодочкой, не спеша, чтобы на нее подольше глядели, и даже присвистнул.
      - Хорошая, - говорит, - лошадка. И ты уже определенно действие производишь. Я бы уж не пропустил, ухлестнул бы на твоем месте.
      - Что же не ухлестнешь?
      - Своя имеется. Пока хватает.
      - Тоже и у меня своя.
      - Это другое дело.
      Правду сказать, насчет "своей" это я так брякнул. Были у меня "свои", только они такие же мои, как и дяди Васины, - но вот за такими Клавками, крепенькими, гладкими, на портовых щедрых харчах вскормленными, я еще салагой гонялся. И с ними-то я быстрее всего состарился.
      Принесла она "рижского" на всех и закусь, какой и в меню не было, прямо, как для ревизии, - жаркое "домашнее" и крабов, даже копченого палтуса. Поставила передо мною поднос и так это скромненько:
      - Угодила?
      Я и не посмотрел на нее.
      - Ух ты, рыженький, какой сердитый! А говорил - что жизнь понимаешь. Как же ты ее понимаешь, скажи хоть?
      Ни больше, ни меньше захотела знать! Да еще я почему-то рыженький для нее. Ну, есть малость, но никто меня так не называл.
      - Сколько надо, - говорю, - столько понимаю. На все другое боцман команду даст. Что касается тебя - не глядя вижу.
      - Ах, - говорит, - какой залетный!..
      Опять они с Аскольдом ушли, потом он приносит, озираясь, четыре поллитры в телогрейке, и мы с них зубами содрали шапочки, налили по полному и закрасили пивом. Они-то по половинке решили начать - для долгой беседы, а мне - о чем с ними особенно беседовать, хлопнул его весь, ну и другие за мной, ободренные примером.
      - А ты здорово! - торгаш говорит.
      Он и то заслезился, а уж, наверно, отведал там, в загранке, и ромов, и джинов. Стали закусывать быстренько, как будто нас кто-то гнал.
      - Вот, Сеня, - Вовчик ко мне придвинулся и начал проповедовать. Он как выпьет, всегда чего-нибудь проповедует. Тем он мне и надоел. - Видишь, как все красиво, по-мирному получилось, а ты уже и знаться с нами не хотел. А я тебе так скажу, Сеня: не отрывайся ты от бичей, они тебе родная почва. Настоящих бичей, как мы с Аскольдом, мало осталось, все - шушера, никто тебе не поможет. Вот ты с флота уходишь, а никого вокруг тебя нету, один ты по причалам шляешься. Почему бы это, Сеня? А мы тебя и проводим, и на поезд посадим, рукой хоть помашем тебе.
      Торгаш мне подмигнул.
      - Пропаганда.
      Но мне вдруг так жалко стало Вовчика. Ведь спивается мужик, и ничего я тут не поделаю. Я его бить хотел - ну куда его бить! Руки у него трясутся, капли по бороде текут, глаза мутны, в них жилки краснеют. И Аскольда пучеглазого мне тоже стало жалко. Орет, дурень такой, рот у него не закрывается, губы никак не сложит, ну жалко же человека, разве нет!
      И так мне захотелось утешить Вовчика, и Аскольда утешить, и торгаша заодно - наверно, не от хорошей жизни такую куртку толкнул...
      - О чем говорить, бичи! - это я, наверное, во всю глотку рявкнул, потому что набилось тут много портового народа, и все на меня глядели. Вечером сегодня отвальную даю - в "Арктике"! Всех приглашаю!
      Бичи мои взвеселились, Аскольд ко мне обниматься полез, чуть глаз мне не выколол щетиной.
      - Нет, - говорит, - ты мне скажи: за что я тебя сразу полюбил? Вот веришь - не знаю. Но я всем скажу: "Он такой человек! Таких теперь нету. Все умерли!"
      А Вовчик справился с нервами и говорит:
      - Отвальная - это здорово! Святой закон. А сколько ж ты на нее отвалишь?
      - О чем ты говоришь, волосан! - Аскольд ему рот ладошкой прикрыл. Мелко плаваешь, понял. Не хватит у него, так я пиджак заложу. Сейчас вот Клавку позову и заложу!
      - Не надо, - говорю, - поноси еще. Будь другом, поноси.
      - Так, - кореш мой, Вовчик, соображает. - А ежели мы с собой кого приведем?
      - Валяй, приводи свою трехручьевскую. И я свою приведу.
      - Ясное дело, - Аскольд кивнул. - Какая же отвальная без баб? А кто она у тебя? Может, она какая-нибудь тонкая, не захочет с бичами в ресторане сидеть. Не все же такие, как ты, Сеня!
      - Как так не захочет? Раз вы со мной - захочет.
      Вовчик совсем растрогался - опять всем налил по полному, и мы опрокинули, а пивом уже не закрашивали, не до того было, и тут я почувствовал, что не худо бы и кончить.
      Я закусил наспех, а потом встал и качнулся, голова пошла кругом, но все же выстоял.
      - Салют вам, бичи! До вечера.
      - Да посиди ты, - Аскольд меня не пускал. - И не побеседовали, душой не раскрылись. А ведь интересный же ты человек, содержательный!..
      - В "Арктике" побеседуем. Все в "Арктике" будет.
      Тут Клавка подошла, не понравилось ей, что мы так расшумелись, а я ее взял за плечи и поцеловал за ухом, в пушистые завитки.
      - И тебя, дуреха, тоже приглашаю.
      Она и не спросила - куда, только кивнула и засмеялась.
      - Значит, так, - стал Вовчик черту подводить. - Столик на восемь персон. Это двадцатку кладем на первый заказ, ну и официанту на лапу.
      Аскольд авторитетно бровями подтвердил. Черт знает, что у них там за арифметика. В жизни, наверно, за порядочным столиком не сидели, с таких всегда деньги вперед просят. Да мне перед Клавкой не хотелось торговаться. И неудобно было, что деньги у меня в платке, как у какого-нибудь сезонника. Но Клавка не стала смотреть, собрала посуду и ушла, а я развернул всю пачку и отсчитал - и на заказ, и на лапу, и за все, что мы тут имели.
      Торгаш заторопился, надел свою мичманку и снова сделался ладненький, ни в одном глазу.
      - Погоди, - Аскольд мне сказал, - Клавка тебе сдачу сосчитает.
      - Сами сосчитаете.
      Все равно у вас, - думаю, - с Клавкой одна коалиция. Ну, и черт с вами, а я буду - добрый. Помирать мне придется с голоду - вы мне копья не подкинете, знаю. И все равно я буду добрый. Вот я такой. Я добрый, и все тут.
      Торгаш вышел со мною.
      - Ты, - спрашивает, - серьезно это - насчет приглашения?
      - Что за вопрос?
      - А то, что девка правду сказала, ты к ним не больно жмись.
      - Такая же она, эта девка!
      - А не важно, кто учит. Ко всем прислушивайся. Гроши попридержи, не носи с собой. Уродовался, наверно, в море за эти гроши?
      - А для чего ж уродовался? Чтоб скрипеть над ними? Пусть знают мою добрость.
      - Это они знают, родной. А поэтому семь шкур сдерут - и мало покажется.
      Ну, что вы скажете - профессор! Но, между прочим, сам только что полторы шкуры содрал, - от стыда не помер.
      - Будь здоров, - говорю. - Придешь в "Арктику"?
      - Точно не обещаю. А в смысле курточки - вспомнишь меня не раз. Ей сносу не будет. Заляпаешь - потри ацетончиком и опять она новая.
      - Вспомню, - говорю, - потру ацетончиком. Салют!
      3
      Я вышел из порта веселый, и мороз мне был нипочем, вот только пиджак и пальто неудобно было тащить - все, кто ни шел навстречу, ухмылялись: ну и фофан, обарахлился, до дому не утерпел. И я подумал - сколько ни живи с людьми, а что они про тебя запомнят? Как ты глупый и пьяненький по набережной шел. И ладно, какая мне от этого печаль, не вернусь я в эти места никогда.
      Сверху уже не видно было - ни воды, ни причалов, сплошное облако плыло между сопками. Небо загустело к ночи, стало ветреней, и пока я шлепал к общежитию - мимо вокзала, по-над верфью, - понемногу голова засвежела. И тут я вспомнил про бичей. И чуть не завыл - Господи, а зачем я этот цирк затеял! "Всех приглашаю!" Видали лопуха?
      А ведь эти деньги, если на то пошло, уже и не мои были. Вот я им брякнул насчет "своей", - а ведь я правду сказал. Была девочка. И это я из-за нее решил уехать. С нею вместе уехать. Куда - не знаю, это мы еще решим, но кто же нам на первое время поможет? Вся надежда была на эту пачку. А она уже вон как потоньшала - я прямо душой почувствовал, сквозь рубашку.
      Я шел как раз мимо Милицейской, где Полярный институт, и хотел уже дойти до общаги закинуть шмотки, но посмотрел на часы - около четырех, а в пять она кончает работу. Потом ее кто-нибудь провожать пришьется или в кино позовет, в наших местах девочку скучать не заставят.
      Старуха-вахтерша кинулась на меня, но я сказал ей:
      - Мамаша, метку несу.
      А это как пароль. Метят эти ученые деятели пойманную рыбу, цепляют на жабры такие бляшки и выпускают, а рыбаков просят эти бляшки приносить и рассказывать - где эту рыбу снова поймали. Который год они ее метят, а рыба все та же в Атлантике и на палубу сама не лезет. Однако рубль за такую метку дают.
      Так что старуха меня пропустила, только велела вещички на вешалку сдать. А спросила бы - покажи метку, я бы еще чего-нибудь придумал, на то я и матрос.
      На втором этаже ходил по площадке очкарик, что-то в кулак себе шептал. Такой чудак с приветом - отрастил бородку по-северному, как у норвега, а теперь щиплет и морщится. Житья человеку нет.
      - А нельзя ли, - говорю, - вызвать товарища Щетинину?
      - Лилию Александровну?
      - Ага, - говорю, - Александровну. Оживился очкарик. Вот такие, наверное, и пришиваются. Черт-те чего он ей нашепчет, а девка и уши развесила.
      - К вам, - спрашивает, - вызвать?
      - Ага, к нам.
      Уставился на меня с подозрением. Но я прилично держался, в сторонку дышал.
      - Нельзя, - говорит, - она в лаборатории. Простите, рабочее время.
      - Ну, это детали. А главное - к ней брат приехал из Волоколамска. Сегодня же и уезжает.
      И откуда у меня в башке Волоколамск взялся? Старпом у нас был из Волоколамска.
      - Это вы - брат?
      - Нет, что вы? Он там внизу дожидается.
      - Почему же вошли вы, а не он?
      - Знаете, глухая провинция. Стесняется.
      Пошел все-таки звать. Вот тебе и очкарик. С бородой, а не сообразит, что может парню девка просто так понадобиться вдруг до зарезу. Хотя бы и в рабочее время.
      Наконец она вышла, Лиля. И он за ней выглянул.
      - Лиличка, я понимаю, брат, но мы и так не укладываемся...
      Такой он был вежливый, никак не мог уйти, стучал дверьми в коридоре, а мы стояли, как дураки, молча.
      Потом я спросил у нее:
      - Сразу догадалась?
      - Нет. Подумала - кто-нибудь из моих.
      Мы стали у перил. Тишина тут, как в церкви, по всей лестнице малиновые ковры, и всюду, куда ни посмотришь, картинки: какая на белом свете водится рыба и как ее ловят - кошельком, тралом, дрифтерными сетями, на приманку, на свет. Почему-то ни разу я к ней сюда не приходил. А вот "мои" - наверное, побывали.
      - Кто же они, "твои"? Что-то не рассказывала.
      - Два моих сверстника тут приехали. Из Ленинграда. Тени забытого прошлого. Завтра уходят в плавание.
      - На "Персее"?
      Есть у них при институте такое научно-исследовательское корыто, больше чем на две недели не ходит.
      - Нет, они не из Рыбного, это еще школьное знакомство. Хотят на сейнере пойти, простыми матросами.
      - Романтики захотелось?
      - Не знаю. Может быть, просто заработать.
      - Тогда б они на СРТ шли. А то все чего-то на сейнера лoмятся*.
      * СРТ - средний рыболовный траулер - приспособлен для дальних океанских экспедиций. Сейнер - суденышко для местного лова, обычно - в виду берегов.
      - Это я им объясняла. Но им больше нравится говорить "сейнер".
      - Ладно, - говорю. - Покурим?
      Никогда мне не нравилось, если девка курит, но у нее хорошо это выходило, сигарету она разминала, как парень, и когда затягивалась, голову склоняла набок, смотрела мимо меня. А я на нее поглядывал сбоку и думал чем она может взять? Она ведь и угловатая, и ростом чуть не с меня, и жесткая какая-то - руку пожмет, так почувствуешь, - и бледная чересчур, по морозу пройдет и не закраснеется, - и волосы у нее копной, как будто даже и не причесанные. Но вот глаза хорошие, это правда, у нее первой я это заметил, а насчет других и не помню - какие у них глаза. Вот у нее - серые. И не в том даже дело, что серые, а какие-то всегда спокойные. Вот я и думал: это она с другими - и угловатая, и жесткая, а со мною - самая мягкая будет, всегда меня поймет, и я ее только один пойму.
      - Вот так, Лиля...
      - Да, Сенечка?
      - Одни, видишь, в плавание идут. А другие... некоторые - с флота уходят.
      - Совсем уходят некоторые? - поглядела искоса и улыбнулась чуть-чуть. Много мы сегодня выпили?
      - Ну, выпили. Разве плохо?
      - Почему же? Для храбрости, наверное, не мешает. Курточка тоже по этому поводу?
      Я к ней стоял плечом, облокотясь так небрежно на перила, как будто эта курточка была на мне год. Но перед нею-то ни к чему было выставляться. И я как-то почувствовал, не выйдет у меня сказать ей, что хотел.
      - Я тебе что-нибудь должна посоветовать?
      - Не должна.
      - Ты ведь и раньше говорил, что уйдешь.
      - Раньше говорил, а теперь - ухожу.
      - Наверное, тебе так будет лучше?
      Вот бы и спросить: "А тебе?" Но какая-то немота дурацкая на меня нападала, когда я с ней говорил.
      - Учиться мне, что ли, пойти? Тоже дело. - А я еще и за минуту про это дело не думал, - Только вот куда?
      - А тут я тебе и вовсе не советчица. Если даже про себя не могла решить. В свое время я это предоставила решать маме. Наши мамы не всегда же говорят глупости. Вот я никак не могла выбрать после школы - в медицинский или на журналистику. Почему-то все мои подружки шли или туда, или туда. А мама сказала: "В Рыбный". Почему в Рыбный? "Там нет конкурса". Я бесилась, ревела в подушку, хоронила себя по первой категории. А потом - ничего, успокоилась.
      - И теперь не жалеешь?
      - А что я, собственно, потеряла? Талантов же никаких. Самая обыкновенная. Как все.
      Только это я от нее и слышал. "Ничего мне не надо, Сенечка. Я - как все". Да всем-то как раз и хочется: одному денег побольше и чтоб работа не пыльная, другому - чтоб ходили под ним и отдавали честь, третьему только семейное счастье подай, дальше трава не расти. А ее - ну никак я не мог зацепить, ну всем довольна. Но я-то видел, как ей жилось - в чужом краю, без жилья своего, без грошей особенных, без папы с мамой, - она без них не привыкла, письма писала им чуть не каждый день.
      - Что ты вдруг загрустил? - положила мне руку на руку. - Ну, не со мною тебе советоваться, что я в твоей жизни понимаю?
      Бог ты мой, если б она знала - все она мне уже посоветовала. Еще когда я ее увидел. Не она бы, так я бы все жил, как живу, и ни о чем не думал, кидал бы гроши направо-налево, путался с кем ни придется.
      - И ты ведь главное уже все решил. Завидую тебе, честное слово. Чувствую твое блаженное состояние. Может быть, самое лучшее - когда ничего не знаешь, что у тебя впереди.
      В окнах почернело, вахтерша зажгла люстру и пригляделась: чего это мы примолкли на лестнице? А я и не сказал еще - ради чего пришел, не мог даже подступиться. Но впереди была "Арктика", там-то хорошо языки развязываются. Там я скажу ей - или потом, когда пойду провожать: "Уедем отсюда вместе!" Вот так и брякну. "Куда?" - она спросит. "А куда глаза глядят". Лишь бы она не спросила: "Почему вместе?" Но, наверно, что-нибудь же придет мне в голову.
      Я спросил:
      - В "Арктику" не пойдешь сегодня?
      - Знаешь, мои хотят какой-то сабантуй устраивать, прощальный. У меня в комнате. Им же больше негде. Я их в наше общежитие устроила, но там такие строгости, Боже мой... И ты приходи, если хочешь.
      - Спасибо...
      - А почему именно сегодня в "Арктику"?
      - Можно и завтра. Только я уже договорился, компания будет.
      - Просто так или - мероприятие?
      - Отвальную даю.
      - Так полагается по вашим морским законам? Тогда я, пожалуй, приду. Ну, я постараюсь. А что за компания?
      - Обыкновенная. Бичи.
      - Господи, всюду только и слышишь: "бичи", "бичи", а я ни одного живого бича в глаза не видела. Ты знаешь, я, кажется, все-таки приду. А если я своих сагитирую?
      - Как хочешь... Ты ведь их для себя приведешь...
      - Нет, если так, то не нужно. Ладно, я что-нибудь придумаю. Фактически им же только хата нужна.
      - А ты?
      - Ну, и я - до определенного градуса. Но вообще-то они вроде грозились каких-то дам привести. Долго я с ними не высижу. Ты лучше не заходи за мной, я как-нибудь сама...
      Как раз он и высунулся, очкарик. И мы притушили свои окурки.
      - Лиличка, я же просил...
      - Да-да, Евгений Серафимович, куда же вы делись?
      Он на меня сверкнул стеклышками, я ему сделал ручкой и скинулся по лестнице. Снизу мне слышно было, как он ее допрашивал:
      - Где же, простите, брат? Это он и есть?
      И быстренько она ему заворковала. Это она умела - чтоб на нее не обижались.
      Вахтерша на меня заворчала - где же, мол, метка, шашни тут развели, обманывают старого человека, - а мне ее жалко стало: платят с гулькин нос и всякая шантрапа вокруг пальца обводит. Я ее погладил по голове, а она зашипела и вытолкала меня на улицу.
      4
      Из комнаты все разбрелись куда-то. Я повалился на койку вниз лицом, но и минуты не пролежал, как стало укачивать, и пошел в умывалку смочить голову под краном. Тут-то меня и развезло: будто бы с лица не вода текла, а слезы, и вправду мне захотелось плакать, бежать к ней обратно на Милицейскую, умолять, чтоб она непременно пришла, а то я напьюсь в усмерть с бичами, и кончится это скверно, даже и представить боюсь. А с ней мне никто не страшен, мы посидим и уйдем от них, а завтра возьмем билеты. Колеса будут стучать, деревья полетят за окном, все в снегу... Много я еще городил глупостей, но вот когда она мне начала отвечать, тут я и понял: все это бред собачий, не больше. Я с нею часто так разговаривал, и немота проходила, и оказывалось - она меня с полуслова понимала, отвечала мне, как я и ждал.
      Я пошел обратно в комнату, лежал там без света. А когда перевернулся на спину, луна светила в окно, а на полу снег серебрился и чернели переплеты от рамы. Соседи как будто вернулись, посапывают на койках, это значит - за полночь, в "Арктику" я опоздал, проспал все на свете! Но кто-то, я слышу, идет - по длинному-длинному коридору, и отчего-то мне известно: это она ко мне идет. Мне страшно делается - нельзя же ей сюда. Они же проснутся, шуток потом таких не оберешься... И вдруг слышу -шарк, шарк, - громадный кто-то, пятиметровый, волочит свои подошвы. И ржет по-страшному. Она от него кинулась по коридору, а за нею - с топотом, ржанием, с жуткой матерщиной, кошмарные какие-то нелюди, жеребцы, их убивать надо! Она закричала, побежала быстрее, но от них не убежишь, догнали, топчут сапожищами. И я хочу крикнуть ребят на помощь, один же я не спасу ее, и - не могу крикнуть, меня самого завалили чем-то душным. А там ее добивают, затаптывают, и регот несется конский, и вопли, как будто динамик хрипит на всю гавань: "Ее больше нету!.. Есть еще!.. А вот теперь нету!.." Я забился, отодрал голову от подушки...
      Господи, это старуха-уборщица шастала метлой под тум-очками, табуретки ставила на койки ножками кверху. Она мне и удружила, простыню завернула на лицо.
      - Нету! - кричит. - Нету меня тут больше - жеребцов обихаживать!
      - Чего шумишь, нянечка?
      Подскочила ко мне с метлой наперевес.
      - Проснулся, сынок! А банки с-под сайры - это дело под тумбочки шибать! Окурки, обгрызки... Плевательницы нету? Коменданту сказала! Пускай, скажу, вас всех в умывалку переселяют. Там себе живите, там себе гадьте, а меня нету!
      - Это ты неплохо придумала. Все равно, мы тут временные.
      - А! Временные! Ну, так и я тоже временная... Закурить не найдется?
      Я ей дал "беломорину".
      - Все! - говорит. - Ушла я на фиг!
      И вправду ушла. А я полежал еще, сердце у меня жутко как колотилось. Совсем я стал никуда, а ведь двадцати шести еще не стукнуло парню. Но и то спасибо, разбудила к полвосьмому.
      Автобуса я не стал дожидаться - сомлеешь в толчее, и завезут к чертям на рога, куда-нибудь в Росту*, - пошел своим ходом, чтоб совсем развеяло. А возле "Арктики" уже полно было страждущих, и табличка висела: "Мест свободных нет". Но меня-то гардеробщик углядел сразу:
      - Проходи, вот этот, в курточке. У него столик заказан.
      * Северная окраина Мурманска.
      Большой он был спец, даром что однорукий. Кого не надо - не пустит, нюхом определит - при деньгах ты сегодня или же на арапа рассчитываешь. И вот тоже талант у человека - никаких вам номерочков, всех так помнил -кто в чем пришел. Выходишь - пожалте вам пальтишко, и не чье-нибудь, а ваше.
      - Ко мне, - говорю ему, - особа должна подойти. Вы меня с нею видели. Каштановая. Любит зеленую покраску.
      Вспомнил, кивнул. Я ему подал трешку, он ее смахнул в кармашек, снял с меня шапку, отстегнул капюшон.
      - С обновочкой вас! - вот и насчет курточки усек, а спроси его, как меня зовут, ушами захлопает.
      В зале уже надышано было, накурено, хоть топор вешай. На эстраде четыре чудака старались: скрипка, два саксофона и баян, - снабжали музыкой. Но не качественной, а так себе, "Во поле березынька стояла". Бичи мои сидели в углу, держали сдвоенный столик, как долговременную огневую точку, - хоть потертые, но прикостюмленные, Вовчик даже галстук надел. С ними - Вовчикова Лидка трехручьевская и Клавка. Ну, Лидка, скажу вам, очень была не подарок жилистая и злющая, видать, или просто нервная: все щипала свой перманент и глазки на лоб заводила. А Клавка - та королевой сидела, кофта на ней широкая, голубая, с перламутровыми пуговками, в ушах золотые сережки покачивались, и вся-то она розовая была, вся лоснилась и платочком обмахивалась сложенным, вместо веера.
      Бичи мне замахали, и я уже было двинулся к ним, когда вдруг увидел "деда"*.
      *"Дед" - старший механик на судне.
      "Дед" сидел один за столиком, и, верно, давно уже сидел, китель был расстегнут на три пуговки. Рядом еще стоял стул, но прислоненный, - "дед", верно, ждал кого или не хотел, чтоб подсаживались. Заметно он сдал за то время, что мы не виделись, морщины глубже прорезались и мешочки обозначились под глазами. Но плечи еще были прежние, в порядке плечики, только обвисли немного.
      "Дед" меня тоже увидел и не сказал мне ни "здравствуй", ни "салют", а выволок стул и улыбнулся.
      - Присаживайся, Алексеич. Откуда такой красивый?
      Так он меня звал - Алексеичем, как будто я был старпом или хотя бы третий штурман. Тут же и официантка подскочила, как по вызову для начальства.
      - Маленькая, - сказал ей "дед", - нам повторить бы - грамм триста. А чтоб совсем хорошо - четыреста. И один прибор Алексеичу. А заказывать он еще не научился, я сам закажу, мне же и запишешь.
      Меню он поднес почти к глазам и стал шарить пальцем.
      - "Дед"... Понимаешь, я тут с компанией.
      Я ему показал на бичей, "Дед" на них поглядел сурово и покривился.
      - Это они тебе компания?
      Официантка тоже покривилась. Я засмеялся - отчего-то всегда бичей узнают, хотя и прикостюмленных.
      - Затралил ненароком, пришлось пригласить.
      - Выхода, значит, нет никакого? Ну, закажи им там, только не очень, не очень шикуй, и приходи сюда. Мы ведь с тобой полгода не виделись.
      - Больше, "дед". Восемь месяцев.
      Я сходил к бичам - сказать, чтоб заказывали себе чего хотят, а счет бы прислали. И чтоб держали два места, как договаривались. Клавке это не понравилось, но плевать мне было, она с Аскольдом пришла, вот пусть и будет весь вечер Аскольдова.
      Когда я вернулся к "деду", официантка ему принесла коньяк в графинчике, и "дед" его сразу разлил по фужерам.
      - Начнем - за твой приход, Алексеич. Ты когда пришел?
      - Восьмого дня.
      Я тут же язык прикусил: как же так вышло, что я с ним не повидался?
      - А я вот завтра отчаливаю. Ну, ты не красней, меня обнаружить трудненько было. Полмесяца, с утра до ночи, на Абрам-мысу пропадал. В плавдоке стояли.
      - Почему в доке, "дед"?
      - Заплату пришивали на корпусе. Вот за нее тоже. Он первый отпил, понюхал ладонь и зарычал. А мне протянул на вилке лимончик.
      - Ты на каком теперь, "дед"?
      - Восемьсот пятнадцатый, "Скакун".
      Когда-то мы вместе плавали на "Орфее", потом "дед" прихворнул, а я с кепом поругался, - не помню уже, на какую тему, - и разошлись мы на разные пароходы*.
      * Траулеры, конечно, не пароходы, на них стоят дизели, но так их называют моряки.
      - Что ж это делается? - сказал я "деду". - Нам же твой "Скакун" сети передавал в Северном, когда вы с промысла уходили. А я и не знал, что ты на нем.
      - Помнится, передавали кому-то сети... Ну, где же знать? Я даже на палубу не вышел. Так бы хоть перекрикнулись.
      - А заплата - какая? Есть о чем говорить?
      - Да повыше ватерлинии. Но длинная, на две шпации. Все - ржавчина съела.
      - Но хоть заварили как следует? Принял Регистр?
      "Дед" усмехнулся.
      - Тебя что больше интересует - как заварили или как приняли? Свидетельство - имеем. Прикроемся, когда потечет, больше-то на что надеяться? Там уж - ни ангел не явится, ни чайка не прилетит.
      Мне неприятно было, что он так шутит. Знал я, как это делается. Являются три субъекта на судно, щупают заплату пальчиками и морщатся, и все их стараются побыстрее в каюту проводить, выставить им спирту или трехзвездного. Но только у "деда" это было не в обычае. Все-таки здорово он сдал, наверно. Раньше он капитанам головы отвинчивал, а судно у него из порта выходило, как со стапеля.
      - "Дед", давай - за твою заплату.
      - Давай, - он потрепал меня по волосам и успокоил: - Да там хоть всю обшивку меняй, один результат...
      Нет, он еще в силе был. Ведь хорошо уже нагрузился - и ни в одном глазу, другой бы уже Васю под столом вспоминал. Я смотрел на "деда" - он оживился, вроде бы помолодел, оттого что встретил меня; я ведь знал, что он меня любит, и я его тоже любил, - и вот я думал: как же я скажу ему про свое решение? А "деду" я должен был cказать.
      - Ну, а ты как, Алексеич? Месячишко погуляешь?
      - Может, и больше.
      - Больше-то смысла нет. Если бы летом...
      - Нет уж, до лета я не дотяну.
      "Дед" поглядел подозрительно.
      - Ты что-то виляешь. Никогда ты со мной не вилял.
      - И теперь нет. Просто я на берег списываюсь.
      - Надолго?
      - Не знаю. Пока - насовсем.
      "Дед" ничего не сказал. Разглядывал свой фужер.
      - Сказать по совести, хватит мне. Я в армии наплавался*, три года протрубил, и тут столько же. Посуху и ходить
      * Армией моряки называют и военный флот.
      разучусь, все палуба да палуба. А жизнь - она тоже проходит.
      - Н-да, - "дед" вздохнул. Потом улыбнулся, как будто чего-то вспомнил. - А что, Алексеич, может, вместе еще поплаваем?
      - С тобой-то - отчего ж нет?
      - А вот завтра и поплывем.
      Я замотал головой. Ничего он не понял.
      - В другой раз, "дед".
      - Другого раза не будет. На пенсию меня уведут, под белы руки.
      - Тебя на пенсию? Ты шутишь!
      - Почему же не пошутить? Раз ты тоже шутишь. А если по правде, то мне ведь уже нормальную комиссию-то не пройти.
      - Ну, знаешь, "дед"... Наверное, мы все, сельдяные, на пенсию уйдем, а ты останешься.
      - Так вот, Алексеич. Команда, я слышал, недобрана, вожакового не хватает в роли. Я почему знаю - дрифмейстер с помощником сами вожак сегодня укладывали в трюме. Вот ты и пойдешь вожаковым. Это я с капитаном обговорю.
      Я подумал - наверное, не сахар ему на этом чертовом "Скакуне". Когда уже вся команда знает, что ты последнюю экспедицию плаваешь.
      - "Дед", мы ведь не навек расстаемся. Ты иди и возвращайся. И чтобы с тобой ничего такого не приключилось.
      "Дед" вдруг насупился, опустил взгляд. Я-то не заметил, как они подошли, эти двое. А они у меня за плечом стояли: один - Граков, персона, всей добычи начальник, "сельдяной бог", а второй - бывший мой кеп; ну, скажем, один из бывших, у меня их там штук семь было; тоже личность знаменитая в свое время, а теперь - из его прилипал.
      Они к своему столику проходили забронированному, и как бы призадержались невзначай.
      - Что же это с Сергей Андреичем-то может приключиться? - Голос у Гракова был веселый, но как бы и озабоченный. - Привет тебе, Сергей Андреич.
      "Дед" чего-то буркнул в ответ, я и то не расслышал.
      - А кстати, как у тебя с восемьсот пятнадцатым? Отчалите завтра? Ты извини, я, может, не к месту...
      - Да уж такие мы люди, - сказал "дед", - на службе про футбол говорим, на футболе - службу вспоминаем.
      - Чего,чего? Это ты интересно!..
      Граков на шажок поближе к нам пододвинулся. А прилипала-то его просто заклокотал от восторга, даже залысинки у него посветлели.
      - Надо бы наоборот, - сказал "дед", - но не можем.
      - Не можем, это точно! - Тут же опять он сделался озабоченный, Граков. - Но мне докладывали: там вроде бы все зализано.
      - Ну, раз докладывали...
      - Да я ведь и тебя немножко знаю, за тобой проверять не нужно. Ну, одну экспедицию еще попрыгает "Скакунишко" твой, а там и на слом, а?..
      - На слом, - сказал "дед".
      Больше им, вроде, и говорить было не о чем. Но Граков вокруг себя пошарил глазками, и прилипала мигом куда-то шастнул - не иначе, за стульями. А мы их и не приглашали, прошу заметить.
      - И нас самих, наверное, на слом? Как думаешь? "Дед" насчет этого ничего не думал.
      - Значит, последний вечерок сидишь?
      - Значит, так.
      А точно - прилипала уже стулья тащил. А за ним официантка - с бутылкой "Арарата". Для Гракова тут специально держали, другого он не пил. Она было начала распечатывать, но прилипала у ней перехватил бутылку.
      - Нет-нет, дайте, дайте.
      Вышиб пробку ладонью. У него это красочно получилось - покрутил, покрутил и вышиб. Подал бутылку Гракову. А тот уселся - но не прямо к столику, а чуть боком, - и помахал бутылкой: кому бы налить первому. "Дед" свой фужер прикрыл ладонью: у него, мол, налито до половины.
      - Марочный! - Граков удивился.
      - Тем более, мешать не стоит.
      - Тогда, с твоего разрешения, бича захмелим.
      И долил мне. Быстренько, я и не успел свой фужер прикрыть. Ну, и духу не хватило, если по правде. Он-то все-таки бог. Я ему только сказал:
      - Промыслового, прошу не путать.
      - Кто же в этом сомневается? - засмеялся мой бог, даже руку мне на плечо положил. Даже прилипала, который как раз себе наливал, поглядел на меня ласково. Забыл уж, поди, как в свое время орал на меня в рубке. - А дерзкая молодежь, языкастая!..
      Прилипала уже не ласково на меня смотрел, а недовольно.
      - Чем же дерзкая? - сказал "дед". - Просто, достоинство имеет.
      - Ну да, ну да. Достоинство в первую очередь. Потом уже к старшим уважение.
      Официантка стояла, не уходила, Граков поворотился к ней и пальцем показал на столик. Колечко описал. Мол, это все на меня запиши.
      Но тут случился один момент. "Дед" покряхтел и сказал:
      - Ну... Мы-то уж тут давно сидим.
      Это надо вам объяснить, все эти тонкости. В "Арктике" за себя одного не платят. Если моряцкая компания сидит, то каждый спешит первым за всех выложить. Ну, если уж все разом выложили, то официантка решает, с кого брать. Но когда уже вместе посидели, а платят врозь - это враги, это обида. А мы как-никак, но посидели.
      Граков чуть не испариной покрылся. Но недаром же он прилипалу при себе держал. Прилипала-то и спас положение:
      - Димитрий Родионович имел в виду нам двоим чего-нибудь под коньячок. Салатик там фирменный. А горячее -на наш столик подадите, мы потом туда перейдем.
      Она записала и отошла.
      - Ну, а... выпить за тебя - разрешишь? - спросил Граков.
      Я поглядел на "деда". Он на меня. Он взял свой фужер. Я тоже свой взял. Прилипала, тот просто ел своего Родионыча - глазки его медвежьи, носик кнопкой, губки, всегда поджатые. Но весь вид такой, как будто он сейчас самое важное скажет. Ну такое, до чего тебе в жизни не додуматься, и от отца с матерью не услышать, и в книжках не прочесть.
      - Сергей Андреич... Во-первых, сто футов тебе под килем. Это - прими, пожалуйста. Это искренне.
      "Дед" кивнул. У прилипалы сразу лоб посветлел.
      - А во-вторых... Ну, не в каменном же веке мы живем! Про что я - ты знаешь. Пойми, все мы люди, все можем ошибиться, не казнить же нас за это по двадцать лет. Ах, кержак ты эдакий, ископаемый человек! Ведь пора уже кое-что и пересмотреть. Время-то, время какое было. Вот молодость сидит, разве она себе может представить, какое было время?..
      Прилипала то на "деда" смотрел, то на Гракова. И такая у него на лице печаль была - ну действительно не казнить же, ну бросьте вы ваши счеты, ну хоть обнялись бы, что ли. А "дед" молчал и супился. Граков ему руку на руку положил, "дед", я видел, страдал от этого, но руку не убирал.
      Я поглядел по сторонам - никто на нас не смотрел, - и "дед" поглядел на меня, понял, что никто не смотрит, и ему легче стало.
      - Слушай-ка, Родионыч, - сказал "дед". - Для чего ты это начал? Я ведь тебе никаких обид не высказываю. Ну, было, ну, прошло. Только вот пить за что, все я в толк не возьму.
      Граков опять вокруг себя пошарил глазками.
      - Что ж она нам не несет? Хоть минеральненькой - запить...
      Прилипала вскочил, шастнул между столиками.
      - А это мы сейчас сформулируем. - Граков золотой улыбкой заблестел. Как я понимаю, ты последний год плаваешь. А ведь грустно это. Разве нет?
      - Кому грустно? Тебе?
      - Флоту, Сергей Андреич. Флот без тебя осиротеет.
      - Так уж прямо осиротеет.
      - Сергей Андреич, цену себе надо знать. Ты еще много можешь флоту дать, молодым. Такой механик! Могут с тобой нынешние "деды" равняться? Нынешние-то, двадцатипятилетние? Вот и не хочется мне тебя с флота отпускать на пенсию. Ой, как не хочется!
      Прилипала тем временем воду принес, вскрыл ее вилкой, забулькал по всем фужерам.
      - Как, Игнатьич, не отпустим мы Бабилова с флота?
      - Нельзя, Димитрий Родионович, нельзя-а!
      - Вот и я думаю. - Граков уж всю ладонь "дедову" в обеих руках держал. - Ты, верно, по зрению на траулерах не можешь находиться?
      - Ну, - сказал "дед". - Ты уж, поди, в курсе.
      - А если - групповым механиком? Как? Правая моя рука будешь, по технической части. Целый отряд у тебя под началом, двенадцать, пятнадцать судов. Нахождение - на плавбазе, каюта-люкс. Трудненько ведь в твои годы на СРТ, покоя хочется, комфорта. Власти, если на то пошло. Как, сформулировали тостик? За группового механика Бабилова, Сергей Андреича!
      - Да, - сказал "дед", - соблазнительно. Но ты погоди. - Ну-ну, что тебя волнует?
      - А вот, если я твоя правая рука буду, ты меня за минеральненькой тоже пошлешь?
      Мне на прилипалу не хотелось глядеть, на бывшего моего кепа. И все ж я видел, как он вспотел даже, а улыбаться не перестал. А мужик - вида наигвардейского, такому б как раз на параде полковое знамя нести, рапорт почетного караула отдавать. Ужас, что можно с человеком сделать!
      - При чем тут это? - Граков нахмурился..- Я серьезно с тобой.
      - Хочется мне наперед свои обязанности знать. Свое место. Может, и прогадаю по глупости. - "Дед" убрал свою руку, поглядел на прилипалу в упор. - Скажи-ка мне, Игнатьич, ты по мостику не скучаешь?
      Представьте себе, он смотрел на "деда" и улыбался.
      - Ну, а я, - сказал "дед", - без своей вонючей шахты помру, наверное. Так меня из люкса ногами вперед и вынесут, в один прекрасный день. Что же ты, Родионыч, смерти моей захотел?
      Граков улыбнулся через силу.
      - Не вышел тостик?
      - Этот нет, - сказал "дед", - ты что-нибудь другое придумай. Тогда и приходи.
      Граков отставил свой коньяк, поднялся. Прилипала тоже вскочил. Он теперь не знал, улыбаться ему или хмуриться. "Дед" напомнил:
      - Марочный не забудьте.
      - Жаль, - сказал Граков. - Не понял ты меня, Сергей Андреевич. Я к тебе с чистыми намерениями. А ты все же камень за пазухой таишь. Что и доказал наглядно.
      И вдруг он, знаете, чего сделал? Наклонился к "деду" - низко-низко, обнял за плечи и сказал, так задушевно:
      - Ну ладно, еще потолкуем. Сейчас ты, конечно, не в том состоянии...
      Я поглядел, как они уходят. Коньяк свой они, конечно, нам оставили. Не такие дураки, с бутылкой через всю залу переть. Но я ошибся, что никто на нас не смотрит. Вся "Арктика" теперь глядела им вслед. И вся "Арктика" видела, как Граков обнимался с "дедом"... Мне странно вдруг показалось - а было это все на самом деле? Ведь не могло же быть! Но тут у меня в башке, наверно, стало туманиться. Я повернулся к "деду" - он себе отрезал мяса и прожевывал медленно, зубы у него были плохие, у всех у нас такие из-за нашей воды, и мне отчего-то жалко было на него смотреть.
      - "Дед", а ведь он своего добился. Как же ты позволил?
      Он взглянул хмуро и пододвинул мне фужер.
      - Вот это допей и, пожалуй, хватит тебе сегодня.
      - Скажи, а почему ты один сидишь в "Арктике"? К тебе ведь при нем не всякий подсядет.
      - Я с тобой сижу, Алексеич. А глупости будешь пороть - ссядемся. Уяснил?
      - Ладно, - я кивнул. - Ты посидишь еще? - Минут десять, не больше.
      - Почему так спешишь?
      - А как раз Марья Васильевна моя вещички собрала, сидит теперь скучает. Надо же и с ней напоследок посидеть.
      - Понимаешь, ко мне одна девка придет. Просила, чтоб я с тобой познакомил.
      "Дед" улыбнулся.
      - Что-то давно они насчет этого не просят.
      - Ну, не просила, я сам хочу. Подождешь?
      Я пошел в вестибюль. Гардеробщик уже и двери заложил жердиной, а сам в окошко смотрел на улицу.
      - Не подошли. Напрасно беспокоитесь, я не ошибусь.
      Я ему хотел дать трешку.
      - Вот это лишнее. Я ту еще не отработал. Пожалте в залу.
      Те чудаки на эстраде уже качались в тумане, а все старались - как будто их кто-то слушал. Гомон стоял, как на базаре. "Дед" уже расплачивался с официанткой, вручил ей "Арарат" и туда показал, на граковский столик. Она покивала, однако не понесла, спрятала в шкафчик.
      - Опаздывает? спросил "дед". - Марафет наводит. У них это долго.
      - Нет, я повалился на стул. - Вообще не придет.
      - Почему знаешь?
      - Потому что... сука.
      - Ну, ты совсем хорош! Может, ей со мной знакомиться расхотелось. "Дед" поглядел на часы. - На воздух со мной не выйдешь?
      - Посижу еще. - Жутко мне стыдно было перед "дедом": зачем я ее так назвал? - Дождусь все-таки. Ничего, я в порядке. Правду говорю, в порядке.
      - Да не ругайся с ней, обещаешь?
      Я обещал. Мы допили - за тех, кто в море, - "дед" застегнул китель, поднялся, аккуратно задвинул стул.
      - Завтра на причал приходи, попрощаемся.
      Я ему пожал руку, обеими своими, как будто навсегда мы прощались, и смотрел, как он идет к выходу. "Дед" был тяжелый, а между столами тесно, но он никого не задел. Потом я повернулся и сидел как очумелый, глядел в тот угол, на Гракова, ему в затылок. Ладно, думаю, ты у меня попомнишь. Я не человек буду, если ты у меня не попомнишь.
      Я услышал: официантка убирает посуду.
      - Принеси, - говорю, - еще полтораста.
      - Ничего тебе больше не принесу.
      - Думаешь, без денег сижу? Могу показать. - Я расстегнул молнию на куртке и нащупал пачку. - Видишь? Я в море уродуюсь, поняла. И все вы у меня в ногах должны валяться!
      - Поваляюсь, а не принесу. Больше тебе не велено.
      - Кто не велел?
      - А с кем ты тут сидел. Забыл уже. Напиток могу принести, "Освежающий".
      - Неси во-он тому борову. Видишь, лысина светится.
      - Дурачок ты, - говорит. - Ты тише. Зачем тебе пятнадцать суток сидеть?
      Взяла мою руку с деньгами, сунула мне же за пазуху, в карман. Тут крепких баб держат, в "Арктике". И не зря -драться же с ними не станешь, а выставить, если надо, выставят.
      Потом вся зала как-то повернулась - с люстрами, с дымом, с музыкой, - и я уже с бичами сидел, попивал из чьего-то стакана. Все бы хорошо, да эта дура трехручьевская перманент свой щипала и бровки супила - с таким это ко мне презрением, меня зло разобрало.
      - Чего ты все щиплешься? - спрашиваю. - Гляди, облысеешь. И так они у тебя, поди, на трех бигудях помещаются.
      - Фу, - говорит, - до чего я пьяных не выношу!
      - Милочка, оно же и лучше, что я пьяный. Буду я трезвый - ты же у меня за Софи Лорен не сойдешь. А так - пожалуйста.
      Что-то не допоняла она, но плечьми передернула.
      - Какая я тебе "милочка"!
      - Милочка у него - другая, - Клавка ей говорит. Как раз она против меня сидела, обмахивалась платочком, улыбалась во все лицо. - Вот он по ней-то и страдает, а нам достается ни за что, ни про что. Вообще-то она ему верная, только сегодня чего-то подвела.
      - Глупости, - говорю, - моя верная никогда не подведеет!
      - Ты ж видела: он со старичками-то беседует, а нет-нет в вестибюль сбегает, посмотрит: может, все-таки сжалилась, пришлa.
      - Вот-те на, со "старичками"! Да какой же он старичок? Ты ж не знаешь, что ему пережить пришлось... Он и сейчас твоего пучеглазого враз одним пальцем уложит, а в свое время одиннадцать миль проплыл - и не сдох, поняла? Знаешь, что такое - одиннадцать миль?
      Клавка рукой махнула и засмеялась.
      - Ну, пошли мили-шмили!
      И я тоже стал смеяться. Не знаю почему. Ничего она таго не сказала смешного.
      - А прогадал ты, рыженький, - говорит мне Клавка. - Меня пригласил, а сам в сторону. Удивляюсь, чем я тебе не угодила. Не хороша для тебя?
      - Слишком, - говорю, - хороша.
      - А хочется, чтоб у тебя такая была?
      - Не-ет, - смеюсь, - от тебя лучше подальше. У меня таких экипаж был, с меня хватит.
      Вовчикова трехручьевская фыркнула, а Клавка ничего, не обиделась.
      - Ну, и напугали же его! - говорит. - Да ты меня рассмотрел хоть? Чем я такая страшная?
      - Ты из мужиков черт-те что делаешь, не людей.
      - Пока что твоя из тебя сделала. Взяла да не пришла! И правильно не пришла, с вами только так!
      Вовчикова трехручьевская сморщилась, как будто лимон разжевала.
      - Не тронь ты, - говорит, - его самолюбие. Видишь, в каком он состоянии.
      И с такой это жалостью на меня уставилась, - ну, совсем я погибший во цвете лет. А глаза - как у мыши, близко-близко посаженные, меня даже замутило слегка. И тоска вдруг напала жуткая, волчья. Вот она, моя жизнь: с такими корешами сидеть, с такими девками. Слова живого от них не услышишь. "Самолюбие"! "Состояние"! Ах ты, инкассаторшa чертова. Нечуева, что ли, у ней фамилия?
      - Нечуева, - говорю ей ласково, - не чуешь ты души моей переливы.
      - Остроумно! - шипит. И откуда злости в ней столько, и на кого - ума не приложишь.
      - Показал бы я тебе одну женщину - так ты же удавишься, оттого что такие бывают. Клавка опять рассмеялась.
      - А ты бы сбегал за ней, привел. Мне ж тоже интересно. Одним бы глазом взглянуть, как ты с ней управляешься.
      В вестибюле ко мне гардеробщик кинулся, я его оттолкнул шага на три, подергал дверь, а она ведь жердиной заложена, стал ее тащить и чувствую кто-то у меня на плечах повис.
      - Отстань, гад однорукий!
      А это вовсе и не гардеробщик меня двумя руками держал. Это, оказывается, Аскольд за мной выскочил.
      - Чего тебе, филин пучеглазый?
      - Как то есть чего! - и губища-то, губища распустил. -Ты же уходишь. А нам счет принесут!
      - Я сказал - приду.
      - Это еще неизвестно, Сеня.
      - Ах, кисанька! Напугался? На тебе на лапу, за мной не заржавеет, ступай к своей Клавке, вермуту ей закажи!..
      - А торту? Лидка торту хочет бизейного.
      Я ему совал пятерками, ронял при этом, а он подбирал, присчитывал бумажка к бумажке. Гардеробщик, хмурый, стоял сбоку, поглядывал - сколько он у меня берет.
      - Те-те-те, - говорит, - я свидетель.
      Аскольд ему показал, что взято, остальное они мне сунули в карман. Гардеробщик напялил на меня шапку, из-под стойки что-то достал и мне запихнул за пазуху.
      - Капюшон свой не потеряйте.
      Мне плакать хотелось, что я его так обидел.
      - Прости, отец. Давай поцелуемся.
      - Идите, - говорит, - к чертям свинячьим. И не безобразничайте.
      Вытащил наконец дурацкую эту жердину, и я, на него не глядя, прошел на улицу.
      5
      Одиннадцать миль "дед" проплыл еще молодым, в осень сорок первого года.
      В те времена он не рыбачил, а служил мотористом - "мотылем" - на транспорте "Днепр"; как раз перед войной этого "Днепра" спустили и считался он - гордость флота: из первых дизельных, дизеля-то у нас еще в новинку были на судах. В войну его приспособили возить питание гарнизону, боеприпасы, а вывозить - раненых. Конвой ему не полагался, да и не было чем конвоировать; когда из порта шли - одна надежда на кресты милосердия, когда в порт расчехляли два пулемета на мостике. Ну, и винтари были, конечно, - образца девяносто первого дробь тридцатого года.
      Несколько раз им сошло, отбились от самолетов. Но как-то, часа четыре ходу до Кильдина-острова, всплыла рядом с ними подлодка и подала им сигнал следовать за ней к Нордкапу*. "Геен зи битте нах плен, рус Иван!" или вроде этого сказали им немцы в "матюгальничек", - то есть в мегафон, значит, - а капитан на "Днепре" был мужик горячий, с Кавказа, он это не перенес, велел развернуть пулеметы и врезать им по очкам. Те ему на это - из орудия пару зажигательных и устроили на "Днепре" пожар. А тушить не давали, обстреливали, зажигали снова. Так что кеп уже не пожарную тревогу пробил, а - шлюпочную. А перед тем, как покинуть судно, он спохватился, что "Днепр"-то еще на плаву, потушат немцы пожар своими средствами, да и утащат гордость флота на буксире. Тогда он и сказал "деду" - то есть не "деду" еще, а "мотылю": "Надо открыть кингстон". - "Сделаю, - "мотыль" ответил, - сходи в шлюпку, Ашотыч". Кеп ему показал на далекий берег:
      *Мыс Нордкап - самая северная точка материка Европы. Проходящий через него меридиан разделяет моря Баренцево и Норвежское, а также и океаны Северный Ледовитый и Атлантический.
      "Доплывешь с нагрудником?" - "Доплыть не обещаю. А меня не дожидайся".
      Это он потому сказал, что Ашотычу полагалось сойти последним. Но "деду" он был не нужен, "дед" бы и за троих справился. Так что Ашотыч за кингстон был спокоен и сошел в шлюпку. А "дед" - ушел к своим дизелям.
      Многие думают, что кингстон открыть просто, будто бы есть такой специальный рычаг для затопления судна. Никто, конечно, таких рычагов не ставит, все на судне делается, чтоб плавать, а не тонуть, а через кингстон забортная вода идет к двигателю на охлаждение, и нужно еще там крышки какие-то отвинчивать. Так что минут сорок прошло, и за это время команды уже не стало. Ашотыч велел - идти шлюпками "враздрай" и отстреливаться из винтовок : плена-то ведь боялись больше, чем смерти, и тут еще робкая надежда была, что покуда немцы с одной шлюпкой провозятся, другая как-нибудь затеряется среди зыбей. А немцы за двумя зайцами и не стали гнаться, они на одну шлюпку положили снаряд и размолотили в кашу, а другую преследовали, пока там не кончились патроны, потом подошли спокойно, подцепили багром и всех перетащили к себе на палубу.
      Когда "дед" поднялся из машины, лодка уходила на погружение, и "Днепр" тоже погружался, а больше на море живой души не было. Ему только и оставалось, что плыть с нагрудником к берегу. Это одиннадцать миль, не меньше, потом это место установили точно по вахтенному журналу с подлодки. Но "дед" все-таки доплыл до берега, только вот берег был - маленький островишко, он лишь на морских картах и обозначен. А до материка еще было миль двадцать - где же силы взять? "Дед" на другой день попробовал, проплыл милю и вернулся - стал замерзать. Больше не пытался.
      Почти месяц прожил он на этом островишке - без хлеба, без огня, без кровли над головой. Он уже радовался, когда дожди пошли: содрал брезент с нагрудника и собирал пресную воду. "Все ничего, - он мне рассказывал, - а вот без курева было скучновато. Помру, думаю". Наконец его засек наш самолет-разведчик, но сесть нельзя было, летчик ему только банку кинул со сгущенкой. И та - об скалу
      разбились, "дед" потом эту сгущенку слизывал. Тогда, конечно, не до робинзонов было: еще трое суток прошло, пока прислали гидросамолет и сняли "деда" с утеса. Первые дни он и говорить не мог, его в госпитале кормили с ложечки, потом - ожил, рассказал, как погиб "Днепр" со всей командой. Он-то думал - они все погибли. И пришлось ему хуже нет, потому что к нему в госпиталь матери приходили, жены, и каждой расскажи: как погиб Вася, что перед смертью сказал Коля, - а что он мог рассказать?
      Я вот часто думаю: если бы он наплел чего-нибудь с три короба - как вели бой с неравными силами, как он закрыл глаза капитану, как там кто-нибудь, истекая кровью, сказал ему на прощанье: "Плыви, Серега, передай весточку!" - все бы, может, и обошлось. Но он только одно твердил: "Ушел в машину, слышал перестрелку, больше ничего не знаю". И тут один человек из штаба порта выразил сомнение: "А так ли все было, как травит наш уважаемый мотыль Бабилов? Не странно ли, что капитан, которого все мы знали, как настоящего моряка, партийца, покинул судно не последним. А последним почему-то моторист... Не исключено, между прочим, что немцы же его и подбросили на этот островишко. Скажем, он мог дать подписку, что, вернувшись к нам в гарнизон... Я ничего не утверждаю, я только прошу заметить - не исключено".
      "Дед" все допросы прошел - каких нам, наверно, не выдержать, - и ничего против него не доказали. Так что под расстрел не попал. Но загремел он хорошо - на полный червонец, да полстолько же и ссылки ему добавили "подозрение в шпионаже", не баран чихал. В конце войны разыскался в немецком концлагере Ашотыч и еще пяток из команды, рассказали следователю, как все было с "Днепром", как мотыль Бабилов пошел открывать кингстон и суровая волна поглотила славного героя. Да им тогда и самим веры не было, потому что все они шестеро ехали в те же места, что и "дед", и всю эту историю еще на восемь лет забыли. А вспомнили, когда нашелся в архивах вахтенный журнал с той самой подлодки, - ну, он-то, положим, давно нашелся, да не знали, как его к "деду"применить. Выпустить - не посадить, тут думать надо. Так вот, в этом журнале все по минутам было расписано, буквально:
      "11.15. Русский транспорт охвачен пожаром. Команда пересаживается в шлюпки. Однако моими наблюдениями замечен на палубе смертник, оставленный, чтобы способствовать затоплению судна.
      12.00. Русский транспорт погружается. Подобрав восьмерых уцелевших из его команды, и опасаясь, что дым привлечет русские самолеты, сам начал погружение. Ухожу подводным курсом к Нордкапу".
      Что вы, про "деда" целая книжка написана! Журналист из Москвы приезжал, часов пять с ним беседовал, потом прислал экземплярчик. Про лагерь там, правда, вылетело, но насчет пожара и про житье "дедово" на островишке - это все есть, и очень даже красочно, "дед" со старухой как ни прочтут - плачут.
      А я вот что спросил у "деда":
      - И как же вы с ним теперь? По крайности, рыла ему не начистишь?
      - Кому, Алексеич?
      - Ну, кто тебе все это устроил. Он удивился.
      - Это зачем? Он своим рылом начищенным еще и похвалиться побежит: за бдительность ему досталось. Я-то его знаю. И - все ведь другие устраивали, он - только сомнение высказал. Ну, время не такое было, чтоб сомневаться. А ты - поверил бы?
      - Тебе, "дед"?
      - Что человек в нашей воде осенью столько проплывет и сердце у него не лопнет?
      - За это я, честно скажу, не ручаюсь.
      - То-то вот! - сказал "дед". - И я б не поверил. Потому что второй бы раз не проплыл.
      6
      Я шел по снегу, он аж звенел, и мороз палил мне лицо. Капюшон я не стал пристегивать, ведь это куртку надо снимать и перчатки, так и замерзают по дурости. У нас один чудик, бухой, портянки затеял на улице перематывать, и заснул на морозе, устал, а после ему полноги отрезали.
      Я только нос в воротник упрятал и чуть не по полквартала с закрытыми глазами шел. А мог бы и всю дорогу так и не сбился бы.
      Это в большом-большом дворе, на Володарской, пройти под аркой и сразу налево, угловое окошко на четвертом этаже, там она снимала комнату. Там я бывал - четыре раза, там все вещи чужие, ее - только накидка на кровати, коврик, финтифлюшки на столике, а все-таки думаешь - она век здесь живет. "Главное ничего не хотеть, - она мне говорила, - тогда ты еще хоть как-то счастлив. Сегодня это мое, а завтра, может быть, нас и не будет".
      Окошко светилось.
      Я постоял внизу, - нельзя же к ней сразу, пусть немного развеет, - и увидел: кто-то подошел к окну, она подошла, смотрит на двор. А кругом бело, ни скамейки, ни кустика, один я чернею. Нет, не заметила, повернулась туда, в комнату, я только волосы видел, темную копну, и вот она отошла.
      Парень какой-то подошел, повернулся затылком, взлез на подоконник, к нему второй подошел. Разглядеть я их не мог, высоко было, но как будто они там смеялись. Почему бы не посмеяться, если тепло, и выпивка на столе, и кадровая девка под боком, и она им рассказывает, как я ее приглашал в "Арктику", а она вот не пошла, с ними осталась. Господи, думаю, ну и не пошла, свет клином на тебе не сошелся, только врать было зачем? У меня была Нинка, посудомойка с плавбазы, я с ней морскую любовь имел -ивплавании, и на берегу, держал себя с нею по-свински, месяцами не заявлялся, и все же она со мной таких фортелей не выкидывала. А попробовала бы выкинуть, я бы ушел, не оглядываясь. Потому что вот так и делают из тебя нечеловека.
      Вдруг я заметил: стою, как дурак, и считаю этажи. Снизу вверх, потом сверху вниз. А зачем, я подумал, я их считаю? Ну, правильно, мне же надо как-то наверх взобраться! А что я там понаделаю - видно будет, главное взойти. Но только я к подъезду направился, из него какой-то мужик вышел - в черном, лица не видно. Ступил два шага и заскучал, с места не сдвинется. Ему-то, думаю, чего меня бояться? А это, наверное, его "Москвич" под окнами стоял, под брезентом, так он решил - я угонять собираюсь или колеса снимать. Чего-нибудь бы повеселее придумал!
      - Ступай, - говорю ему, - спи, дядя. Не нужны мне твои колеса.
      Он куда-то метнулся вбок и опять встал. Совсем пропащий человек.
      - Ты кто? - спрашивает. Голос, как из бочки. - Откуда взялся?
      - Туда же и уйду. А ты спи.
      Не хотелось мне этого олуха тревожить. Ведь до утра будет своего "Москвичишку" стеречь, замерзнет. Или работу проспит, нагоняй получит. Я уже на улицу вышел - а он под аркой встал и смотрит. Печальный такой и скучный. Пропади ты, думаю, со своими колесами. И вы там тоже все пропадите с вашим сабантуем, уйду я, откуда взялся, вот это верно сказано.
      Конца не было у этой улицы, я шел-шел и почувствовал - худо дело. До какого-нибудь бы тепла теперь дошлепать - до общаги или до "Арктики". Но я от общаги как раз иду, зачем же я лишнего протопал, а в "Арктике" бичи сидят, и Клавка будет смеяться. "А что я говорила, рыженький! Не пошла она с тобой?" - "Ну и не пошла, говорю, очень она мне нужна! И ты мне тоже, стерва розовая, гладкая, пушистая, не нужна, лучше я к Нинке поеду, у нее тепло, у Нинки, она меня спать положит и не ограбит, она добрая, Нинка, она за мной всегда смотрела, не то что другие, которым только деньги давай, у нас с ней любовь, с Нинкой".
      Ну, вот я и до морского вокзала добрался, откуда идут катера через залив; ввалился весь деревянный, насилу кулаки из карманов вытащил. В помещении было жарко от печки, накурено и людей набилось до тыщи - кто в доки ехал в ночную вахту, кто с работы домой, - но все хмурые, гады, ни с кем не поговоришь. К одному дяде я втиснулся на лавку, стал ему объяснять, что я к Нинке еду на Абрам-мыс, потому что я ее не забыл, а он мне:
      - Иди ты со своей Нинкой!
      - Куда же, - говорю, - идти, туман не кончился, катера без локатора не пойдут.
      - Это в башке у тебя туман, а локатора нету.
      - Вот в чем причина, - говорю, - ну, я тогда покемарю, ты меня толкни...
      Я только привалился к нему, и вдруг - кричат:
      - Катер пришел! Кому на Абрам-мыс?
      Дядя схватил меня за грудки, поставил на ноги, а сам побежал. Все куда-то понеслись галопом. Ну, и я тоже, старался не отстать. Долго же мы бежали!
      7
      Катеришко посапывал у причала, и вся публика вниз повалила, в кубрик, а я не пошел - сидеть уже негде там, - сел на кнехт. Туман, и вправду, кончился. Последние хлопья относило ветром с Баренцева, и вода не дымилась, была черная, без морщинки, и в ней стояли огни: красные, зеленые, белые. На том берегу светились доки, и корабли, и домишки на сопках. Там-то и жила моя Нинка. Один огонек был ее. И я, когда возвращался с моря, всегда уже знал, дома она или нет. И ребята мне говорили: "Нинка твоя лампадку засветила". И мне нравилось, что она не ходит на пирс, а ждет, пока я сам приду, по своей воле.
      Скоро мы зашлепали, ветер обжег мне щеку, потом - другую, это мы делали циркуляцию, проходили под пароходами, под их носами и кормами. Шла на судах работа, искры сыпались в воду и шипели, что-то там заваривали, шкрябали борта, красили, висели в беседках, а по трансляции травили джазы. Вдруг вынырнула тюленья башка - отфыркалась, усами подвигала и опять погрузилась. Что им тут делать в заливе, не знаю, рыбы же никакой, разве на нас поглядеть - так чего хорошего увидишь? Однако - с другого борта показался, пронырнул, бродяга, под килем - и опять на меня глядит. Чем-то я ему все же понравился. Наняться бы мне на такой катеришко, работа - не бей лежачего: трап подай и убери, гашу* на кнехт накинь и сбрось, а в основном - сиди, любуйся на воду. Я бы непременно этого тюленя приманил, прозвал бы как-нибудь - "Васька" или "Серега", - он бы выныривал и рядышком плыл от причала к причалу. Все же какая-то жизнь была бы!
      *Гаша - или "огон" - глухая, не скользящая петля на швартовом конце.
      Народ, однако ж, уже повыполз на палубу, потом по мосткам устремился счастье ловить - автобус или попутки, а я, чтоб не затоптали невзначай, пошел тихонечко последним. И закарабкался к Нинке - напрямик, через сопки. Можно и дорогой пройти, только она вьется, гадюка, часа два по ней идешь, я всегда по утесам карабкался. Здесь домишки, как стрижиные гнезда, лепятся один над другим, и клочки земли - как палуба при крене, все время одна нога выше другой. А все чего-то пытаются развести на этой земле, картошку, морковь, но ни черта не вырастает и не вырастет. Мы эту землю отняли у чаек, и сами за это живем, как чайки.
      Долго я лез, весь измок под курткой. А наверху на меня накинулся ветер, заледенил, и я уже думал - конец, полечу с косогора, и крика моего не услышат. Но разглядел Нинкин плетень, вытащил из него жердину, стал ею отталкиваться, как посохом. Окошко у Нинки светилось, я приложился лицом, но ничего не увидел - все затянуло изморозью. Я постучался и пошел к двери, привалился к ней. Так и дождался, покуда Нинка открыла.
      Нинка не напугалась, когда я на нее повалился, удержала меня, только не говорила ни слова. И не прижалась, как всегда.
      - Что ж не встречаешь, Нинка? Я к тебе пришел или не к тебе?
      Губы у меня ползли от холода. Нинка прислонила меня к стенке, как полено, и заперла наружную дверь. Потом прижалась ко мне и заплакала.
      - Горе ты мое, - говорит мне Нинка. - Мучение. Ну и все такое прочее. Я сам чуть не заплакал. Обнял ее покрепче и поцеловал в лоб. Вот уж мучение, так мучение.
      - Погоди ты, я же пришел, никуда не делся, что же ты меня в сенях держишь?
      Она пуще заплакала. Просто сил моих не было. Но все-таки в комнату не повела.
      - Нинка, у тебя там есть кто? Я никак не мог ее руки отодрать.
      - Я ж чувствую, - говорю. - Ну и ладно, неужели же мне нельзя в гости к тебе? Как ты считаешь, Нинка?
      Сам-то я считал - мне уйти надо. Но вот что мне Нинка скажет - это я хотел знать. Она отступила, но сени были тесные, я сразу нашарил Нинкины плечи. Она, оказывается, стояла у двери в комнату, загораживала ее.
      - Ты что, Нинка?
      Лицо у нее было все мокрое.
      - Не пущу. Ты драться будешь.
      Вот именно, думаю, за этим только я к ней сюда ехал.
      - Ладно. Пусти!
      - А будешь?
      - На улицу пусти, я назад пойду.
      - Куда! Ты до причала не дойдешь, замерзнешь.
      - Ну видишь! Что ж теперь делать?
      Нинка тогда открыла, и я вошел за нею.
      Он сидел за столом, в майке и в галифе, чистенький такой солдатик, крепышок, ежиком стриженный. Весь розовый, как из бани. И улыбался мне. А Нинка стояла между нами. Гимнастерка его лежала на койке, на красном стеганом одеяле; я помню, как Нинка его купила. Раньше у нее шитое было из лоскутков. Она тепло любила до смерти и печку топила жарко, я вот так же мог за столом сидеть, в одном тельнике. А теперь она ему пришивала пуговицы. Или - подворотничок, это уж я не знаю; просто увидел - ножницы уже не на гвоздочке висят, на стенке, а лежат на одеяле, рядом - иголка и нитки. Сапоги же его кирзовые она у двери поставила, я их не заметил и повалил. Не нарочно, а просто не заметил. Он так это и оценил, не перестал улыбаться.
      На столе была закусь и водка, полбутылки они уже распили, оттого он и был такой хорошенький, просто загляденье. Только вот ростом не вышел, не повезло Нинке. Ну, и то хорошо.
      - Что стоишь, Нинка, не познакомишь меня с товарищем военнослужащим? Солдат, - говорю, - матросу друг и помощник. Взаимодействие и выручка.
      Нинка не двинулась, стояла между нами, к нему лицом, а ко мне спиною. А он вскочил, как на пружине, протянул мне руку.
      - Сержант Лубенцов. А так вообще Аркадий.
      Я и руку отдернул. Подошел к его гимнастерке, расправил, чтоб видны были лычки. А руку ему подал не сразу, сперва потер об штаны.
      - Сенька.
      - Очень приятно. Семен, значит?
      - Что вы! - говорю. - Семен - это если трезвый. А так Сенька.
      - Ну что ж, - говорит, - корешами будем? Ах, скуластенький, так и набивался на хорошее отношение.
      - Не только, - говорю, - корешами. Может, и родственниками. Все ж таки Нинка нам не чужая.
      Нахмурился скуластенький. А я подошел к столу и сам себе налил в стакан. В Нинкин. Он смотрел, моргал белесыми ресницами. Что же, думаю, ты сейчас предпримешь? Ударишь? Ну, это просто, я туг же с копыт сойду. Но только ведь этим не кончится. Я упаду, но я же и встану. И мне тогда все нипочем: бутылка - значит, бутылка, табуретка - так табуретка. А Нинка чью сторону возьмет? Поможет тебе меня выпроваживать?
      - Прошу к столу.
      Это он мне говорит, скуластенький, и ручкой показывает на стол. А я уже сам себе налил. Вот положение.
      - Да нет, говорю, - благодарен. Только поужинал.
      И полез вилкой в шпроты. Тут он снова заулыбался. Непробиваемая у солдатика оборона. Прошу прощения, - у сержанта.
      - Как жизнь, морячок?
      Это он у меня спрашивает, береговой, сухопутный.
      - Да какая же, - говорю, - у морячка жизнь! Одни огорчения.
      - Ну, это зря!
      - А вот, представьте себе, один мой знакомый... ты его, Нинка, не знаешь... сошел, значит, на берег. Заваливается к своей женщине. На всех парусах к ней летел. А у нее, представьте, другой сидит. Ну, все понятно. Соскучилась женщина ждать. Но кто-то же из них двоих - третий. А третий должен уйти, как в песне поется. Мой знакомый ему и говорит: "Я тебя вижу или не вижу?" А он мужчина строгий, мой знакомый. Правда, уже его нет, удалился в сторону моря. Погиб в неравном бою с трескою. Ну, с кем не бывает. А тот, представьте, моргает и не уходит. Стесняется, что ли, уйти. Тогда мой знакомый, знаете, чего делает?..
      Но тут я на Нинку посмотрел и замолчал. Она уже сидела на койке, ноги скрестила, а руки у ней лежали на коленях. Смотрела на меня и кусала губы. Но я не на губы смотрел, а на руки.
      Я вам сказал или нет? - она судомойкой была на плавбазе. И еще всякие постирушки брала - и в море, и на дом, Всегда у нее полное корыто стояло в кухоньке. Представьте, сколько же она за свою жизнь всего перемыла, и какие у нее могли быть руки! Ей, наверное, и тридцати еще не было, я никогда не спрашивал, но руки еще лет на тридцать были старше, я честно говорю. Как будто с чужих содрали кожу перчаткой и напялили ей, а кожа не приросла, такая и осталась - мертвая, влажная, бледно-розовая, вся в морщинах, в мешочках. Когда я ее обнимал, я только и думал: хоть бы она меня не трогала этими руками, у меня всякая охота к ней пропадала. Я сам не свой делался, хотелось мне бежать от нее куда глаза глядят. Но и она как чувствовала сама от меня их прятала. Вот я их увидел и все тут забыл начисто. Зачем я сюда явился? Что я этому скуластенькому втолковывал?
      - О чем же это я?
      - Про твоего знакомого, Нинка напомнила. Губы у ней дрожали. - Чего же он сделал? Убил их?
      - Да нет же! - Я засмеялся. - Третий-то - он был, вот в чем дело. Сказал он им: "Тогда за ваше счастьице!"
      Солдатик смутился, но я взял его руку и чокнулся с ним.
      - Чего ты смущаешься? - говорю. - Нинка, знаешь, какая женщина! Ты не пропадешь с ней, она тебя и обстирает, и обошьет. С ней сыт будешь, и пьян, и нос всегда в табаке. Ты только не бей ее, это мы все умеем, а что не так скажи ей с металлом в голосе, не тебя мне учить, она и послушается...
      Такого со мной еще не было: я пил и трезвел. И вправду мне вдруг подумалось: может, это оно и есть, Нинкино счастье? Чем черт не шутит, может, ей с ним тепло будет на свете? А я тогда зачем тут стою, почему не уйду? Ведь у меня ж не серьезно с ней, я только лясы буду точить, голову ей баламутить, а у него, может, и серьезно?
      - А ты, кореш, легок на помине, - скуластенький мне сказал.
      Я допил и поглядел на него. Глазки у него повеселели, но что-то осталось в них тревожное. Не верил, поди, что все так добром и кончится, и он останется сегодня с Нинкой.
      - Вот здорово! Что же вы тут про меня говорили?
      - Да нет, не про тебя лично, а просто, Нинок сейчас ножик уронила; надо, говорит, постучать об стол, а то к нам мужчина пожалует. А я говорю: "Суеверие - привычка вредная. Если и пожалует, то вряд ли".
      - Правильно говорите, Аркадий... Как вас там дальше?
      - Васильевич. Я лично, например, в тринадцатое число не верю. И насчет черной кошки - это все глупости. А человек - хозяин природы, всего мировоззрения, он должен твердый курс иметь в поведении. И на все постороннее не обращать внимания. Вот, например, задумал - умри, а сделай. Согласен ты?
      - Да что вы меня-то, у нее спросите.
      - Нет, я о чем? Вот у меня тоже друг. Неустойчивый, все ему чего-то мерещится. А я на него воздействую постоянно. И перелом намечается, определенно. Вот, Нинок его знает...
      Нинка поглядела на меня и вздохнула. Какой же был у него курс, у скуластенького? Сегодня - к ней под одеяло стеганое. А служба кончится - он к себе поедет, дома его другая ждет, запланированная. А Нинка все так и будет на Абрам-мысу жить, как чайка, светить окошком новому трепачу. А я что могу для нее сделать?
      Я снял куртку - мех пристегнуть - и увидал изнутри карман, затянутый "молнией", плотно еще набитый. Вот разве только это. И то - если она возьмет.
      - Выйди со мной, Нинка. Я чего скажу. Он так и примерз к стулу. Но улыбался. Конечно, не уведу же я ее.
      - Что ж так скоро, морячок?
      - Вахта, - отвечаю.
      - Э, хорошая вахта сама стоит!
      Ах, скуластенький, что ты еще про морячков знаешь? Но больше он меня не удерживал. Пожал мне руку - со всей, конечно, силенкой, - но как-то я почувствовал: нет, ненадолго у них.
      Нинка пошла за мной, я пропустил ее в сени, помахал ему рукой и притворил дверь. В темноте я взял ее за плечи и притянул.
      - Сеня! - она сама ко мне прильнула. Вот уж ни к чему. Я же не за тем ее звал. - Прогнать его, да? Скажи только...
      Ничего, я подумал. Особенно она страдать не будет, если у них и ненадолго.
      - Ты брось это, Нинка, выкинь из головы... Все у вас наладится, он, знаешь, верный, такой даром не гуляет. Это мне верить нельзя, а он положительный, ты и сама видишь.
      - Ты за тем меня позвал?
      - Нет, не за тем... Нинка, возьми у меня гроши.
      - Ты что?
      - Ну, на сохранение возьми, я все равно размотаю.
      Я стал ей совать полпачки. Она меня схватила за руки - своими руками! я дернулся, выронил все, рассыпал по полу. Нинка нагнулась и стала шарить впотьмах. Я тоже с нею шарил, Нинка мне их совала в руку, а я опять ронял. Тогда она меня оттолкнула к стенке, стала одна подбирать, потом все сразу затиснула за пазуху, в карман. Я снова за ними полез - она вцепилась и держала меня за руки.
      - Уйди! Уйди по-доброму. Ничего мне от тебя не надо! Сволочь ты, изувер!
      Она уже меня не держала. Один ее голос - из темноты египетской, через слезы, - бухал мне в уши: "Сволочь... Изувер... Палач..."
      - Не гони, я и так уйду.
      - Иди! В последний раз тебя видела! Замерзни, гад...
      Я нашарил щеколду, Нинка меня оттерла плечом и сама открыла дверь. Ветер нас ожег колким снегом. Нинка сразу притихла, - верно, уже не рада была, что гнала меня. Но не ночевать же нам тут втроем, хотя у нее и кухонька была в этой хибаре.
      Нинка спросила:
      - Как же ты дойдешь такой?
      Я ее погладил по плечу и пошел с косогора. Прошел шагов двадцать услышал: стукнула щеколда.
      С катера я все хотел разглядеть ее огонек, и не увидел - расплылся он среди прочих. Вот так весь вечер, думаю, все у меня невпопад, да он еще и не кончился, этот вечер...
      Когда причаливали у морвокзала, матрос вахтенный замешкался, не вышло у него с ходу накинуть гашу, и я к нему полез отнимать ее, - как он меня отпихнет локтем!
      - Отскочи, ненаглядный, в лоб засвечу!
      Так, думаю, ну, быть мне сегодня битым.
      8
      Я только успел сойти на причал, они ко мне кинулись - двое черных, как волки в лунной степи.
      - Сеня! - кричат. - Ну, теперь какие планы? Не знаю, как у бичей, а у меня планы были в общагу идти, спать.
      - А я тебе что говорил! - это Вовчик Аскольду. - Мы-то по всему городу, с ног сбились, в милицию хотели звонить, не дай Бог замерзнет, а он - спать!
      - Как это понять, Сеня? Ты постарел или с нами не хочешь знаться?
      Да, вам таких корешей не иметь. Я от волнения даже сел на причальную тумбу. Ведь и вправду же я мог замерзнуть.
      - Вставай, Сень, не сиди, вредно! - Они меня подняли под локти. - Пошли погреемся.
      Вовчик сбоку плелся, дышал в воротник, а Аскольд - то вперед забежит, то приотстанет - и зубами блестел, рассказывал:
      - Я ему говорю: "Вовчик, грю, это не дело, мы грех берем на душу, что его не разыскали". А он говорит: "Какой грех, он к бабе ушел, нас забыл". Нет, грю, он человек верный, что-то не то, вот так люди и погибают. Ну, мы на моторе к тебе в общагу, все щас перевернем кверху килем, а там тебя знают, Сень, ты человек известный. "Ищите его на Абрам-мысу, - говорят. Бывает, он туда ездит".
      - Это кто ж сказал? Толик? Лысоватый такой?
      - Неважно кто, Сеня! Важно, что нашли тебя - живого-здорового!
      Не иметь вам таких корешей, я честно говорю!
      Так мы и до "Арктики" дошли. А оттуда уже последних вышибали, и двое милицейских на страже стояли, с гардеробщиком. Какой-то малый к ним ломился, ростом с дверь, убеждал сиплым голосом:
      - Папаша, пустите кочегара, у меня ребенок болен. Аскольд к нему кинулся на подмогу.
      - Пустите нас, там наши дамы сидят в залоге.
      - Нету ваших дам, - гардеробщик нам наотрез. -Уехали.
      - Как это уехали? Без нас уехали?
      Мы стали вчетвером ломиться. Да только у нас дверь поддалась - товарищ из милиции высунулся в шубе.
      - Это что за самодеятельность? - говорит. - Ох, и посидит же у нас кой-кто сегодня. А ну, Севастьянов, бери вот этого, в куртке.
      Ну, я эти штуки знаю, никакой Севастьянов меня не поведет, охота ему на холод вылезать. Так что я ботинок просунул в дверь, помощи ожидаю справа и слева. Но Вовчик с Аскольдом скисли тут же и сами же меня оттащили. Дверь и закрылась. Так обидно!
      - Это ничего! - орет мне пучеглазый. - Зато у меня план есть. Сейчас мы в Росту смахаем, у Клавки доберем. Тем более понравился ты ей, Сеня!..
      Ага, думаю, значит, в гости поедем. Ну, она тоже занятная, Клавка.
      - А найдется у ней?
      - У Клавки чтоб не нашлось! Стойте тут, я к вокзалу побежал за мотором.
      Ну, пусть, думаю, сбегает, у него мослы долгие, а вокзал - метров двести, не больше. Но наблюдаю - Вовчика шатает легонько. Стал я его поддерживать. А он - меня. Правильно, надо вместе держаться. Кореши мы или не кореши?
      Долго ли, коротко ли мы с ним корешили, но вот и такси загудело, и Аскольд нам из окошка машет. Мы с Вовчиком полезли, а там еще какие-то двое, да с барахлом. Вовчик-то поместился, а у меня ноги наружу. Ну, да уж как-нибудь.
      - Как-нибудь это ты на своей будешь ездить, - это шеф, значит, голос подает. Вылез, переложил мои ноги внутрь. Оказывается, нашлось для них местечко. - Вам куда, капиталисты?
      - В Росту вези! - пучеглазый орет. - Улица Инициативная, дом семнадцать.
      Ну, все помнит, кисанька! А ведь тоже под газом.
      - Э, мне в Росту ехать - себе во вред. Смена-то кончается.
      - Это не разговор, шеф! - кричит пучеглазый. - Ты сперва счетчик выруби, тогда поговорим. Крути налево! И сам уж там баранку, что ли, вертит.
      - Э! Ты мне не помогай.
      - Все, шеф, мы тебя любим. Умрем за тебя.
      - Не надо, поживите еще. Только у меня пассажиры до Горки, им ближе.
      - Не в том дело, ближе или дальше, а мы как будто раньше сели.
      Это какая-то гражданка сзади меня. Оказывается, я к ней привалился. То-то мне было мягко. Я к ней повернулся, хотел извиниться за наше поведение, а она мне чего-то руками в грудь уперлась.
      - Сидите, - говорит, - спокойно, без этих штук. А то я, знаете, с мужем еду.
      Я и на мужа хотел поглядеть, но шея уже дальше не поворачивалась. А муж - он тут же голос подал:
      - Действительно, - говорит, - уж если мы ради вас потеснились, так не хулиганьте. А то и милицию можно позвать.
      - Хе! - сказал шеф. ~ Какая теперь милиция! И поехал, родной. Да только мы двинулись - кто-то догоняет, приложился носом к стеклу.
      - Ребятки, возьмите кочегара, у меня ребенок болен. Шеф сразу на тормоз.
      - Ты, охламон, отстанешь или нет?
      - Езжай, - орет пучеглазый, - сам отвалится!
      - Куда "езжай", он за ручку держится.
      Стали они там объясняться на морозе. Долго руками махали. Потом шеф снова сел и как рванет с места. Кочегар попрыгал, попрыгал и отстал.
      - Послушайте, - вдруг эта гражданка говорит, - вы в самом деле счетчик выключили? Там уже сколько-то набито!
      - Действительно, - мужнин баритон, - мы уже доедем, потом свои порядки устанавливайте.
      - А тебя кто спрашивает? - говорит ему Аскольд. - Ты кто? Приезжий? Ну и сиди, приезжий, не вякай. Мы, если хочешь знать, и за вас можем заплатить. Видишь вот этого, в курточке? А ты думаешь, он кто? А он капитан-директор всего сельдяного флота. Самый главный капиталист!
      - Рокфеллер! - кричит Вовчик.
      - Про него каждый день в газетах интервью печатают. Он всю страну рыбой кормит. И заграницу всю кормит. Да мы тебя, приезжий, со всеми шмотками купим! Покажи ему, Сеня, какие у нас капиталы!..
      Я засмеялся, сунул руку за пазуху и вынул всю пачку. Хотя это была уже не пачка, а ворох - мы же их с Нинкой не складывали впотьмах, совали как придется. Я этот ворох и показал дамочке, и ее мужу, и шоферу тоже показал, пусть не волнуется, на арапа не едем.
      - Спрячь, - говорит Вовчик, - ослепнут. Они в темноте светятся.
      - Понял, приезжий? - спросил Аскольд. - Тут патриоты едут родного Заполярья. Скромные патриоты! Была бы гитара, я б тебе спел... "Суровый Север нам дороже кавказских пальм и крымского тепла!"
      И Вовчик тоже запел:
      - "И наши северные ворота - бастионы мира и труда!"
      - Газуй, шеф! Крути лапами!
      Эх, и парень же был этот пучеглазый! Ну, и Вовчик тоже дай Бог! А машина не шла, а просто летела над улицей, покрышками снега не касалась, и меня так славно стало укачивать... Потом эти приезжие холоду напустили, пока барахло свое вытаскивали. Муж чего-то там платить набивался, а пучеглазый орал шоферу:
      - Плюнь ты на ихние трешки, ты тоже патриот! Чаевые в нашем городе не берут!
      И только опять поехали, ну минуту буквально - Аскольд меня взбодрил:
      - Товарищ капитан-директор, как спали? Платить надо. Я засмеялся, расстегнул "молнию" на куртке.
      - Давай плати.
      Вовчик сунул руку, вытащил сколько-то там, дал шоферу. А тот, дурень, еще застеснялся:
      - Орлы, я с пьяных больше десятки не беру.
      - Бледный ты, шеф! - пучеглазый орал. - Плохо питаешься. Тебе капитан-директор премию выдает на поправку. Сень, ты подтверди!
      - Ага, - я подтвердил. - Я же у нас добрый.
      И правда - так хорошо мне было, счастливо, оттого что они меня все любят, а я их любил, как родных...
      А совсем я проснулся - от холода; мотоцикл трещал, и я уже не в такси ехал, а в коляске. Когда ж это я в нее пересел? Просто уму непостижимо.
      - Эй, артист! - надо мной товарищ из милиции склонился, в дохе. Сам он сзади сидел, на колесе. - Тебя держать? Не вывалишься?
      - Да хулиган он, а не артист! - еще какие-то орали. Мотоцикл медленно выезжал со двора, и целая толпища нас провожала.
      - Господи, когда же мы от них город очистим?.. Учти, лейтенант, коллективное заявление у нас готово!..
      - Отдыхайте, граждане, - лейтенант их успокаивал. Коллективных не надо, а у кого конкретно стекла побиты. Рядом пучеглазый шел и шептал сиплым голосом:
      - Сеня, они же нас не поймут! Вспомни все лучшее, Сеня!..
      Что же там лучшего-то было?.. Я какие-то обрывки помнил... По какой-то лестнице летел башкой вперед и парадное пробил насквозь, обе двери, то-то она у меня раскалывалась. И лицо горело, как набитое. Да точно, набитое, с кем-то я еще перед этим дрался... Я по лицу провел ладонью и кровь на ней увидел. Господи, да с корешами же я и дрался, с кем же еще! Вовчик меня стукал, а пучеглазый за локти сзади держал.
      Я вспомнил все лучшее и полез из коляски. Аскольд от меня отскочил на шаг. А Вовчика я что-то не видел, друга моего, кореша бывшего.
      - Сиди, - лейтенант мне надавил на плечо. - А ты чего? - у Аскольда спросил. - С нами хочешь поехать, свидетелем?
      Только пучеглазого и видели.
      - Вот так-то. Давай жми, Макарычев, в отделение. Отдыхайте граждане!
      Макарычев на меня поглядел с высокого седла.
      - Ну, арти-ист! - И прибавил газу.
      9
      Глаза у меня слезились от нашатыря, лицо горело, пальцы на правой сочились сукровицей. Лейтенант мне какую-то ватку дал прикладывать, посадил на лавку в дежурке, и они с Макарычевым уехали.
      Я себе посиживал, а дежурный чего-то пописывал за барьером и на меня не глядел. Я уже подумал, не уйти ли мне по-тихому, но тут зашел старшина в тулупе, роста весьма внушительного, личико кирпичное, и прислонился к косяку. Еще была дверь с решеткой, там какая-то баба стояла патлатая, разглядывала меня сквозь прутья. Не знаю, чем она там провинилась, почему за решетку села. А я - почему на лавке. Дежурному видней.
      Он уже был в летах, до майора дослужился, облысел на этом деле. Но пока еще "внутренним займом" пользовался, зачесывал с боков. Я поглядел-поглядел и засмеялся. Тут он и бросил скрипеть перышком.
      - Самому смешно? Сейчас расскажешь мне, я тоже посмеюсь.
      - С удовольствием, - говорю. - Только дайте вспомнить.
      - Это, пожалуйста, дадим. Время у тебя будет, суток пятнадцать. Не возражаещь?
      - Да что там... Ведь от этого ж не умирают.
      - Как фамилия?
      - Ох, - говорю. - А бесфамильного - вы меня не посадите?
      - Ныркин, при нем документы были? Старшина перемнулся с ноги на ногу.
      -Нету.
      Все правильно, я их в общаге в пиджаке оставил.
      - А что при нем было?
      - Деньги. Сорок копеек.
      - Чего-чего! - Я вскочил с лавки, пошел к барьеру. - Каких сорок, вы что-о? У меня тысяча двести было новыми, с рейса остались.
      Майор поглядел на меня и ручку закусил во рту.
      - Правду говоришь?
      - Ну поменьше, я куртку вот купил, в ресторане сидел, на такси тоже потратился. Но тысячу ж я не мог посеять! Майор поглядел на старшину. Тот лишь руками развел.
      - Не знаю, как там тебя...
      - Шалай.
      - Так! Ну, вот и познакомились. Майор Запылаев. Так вот, Шалай. Мы же твои деньги не заначили. Ты же это прекрасно сам знаешь.
      Я пошел обратно к лавке. Когда же их у меня заначили? Все какие-то обрывки... Аскольд, задом к двери, молотил в нее ногою, а Вовчик как сунул палец в звонок, так и держал, пока Клавка не приоткрыла на цепочке. "Кого еще черти?.." - "Отпирай, Клавдия, мы к тебе Сеню специально привезли. Жить без тебя не может!" Она там стояла в халатике с красными и зелеными цветами, смеялась. "И что я с вами, тремя идиотами, буду делать?" За ней трехручьевская, в бигудях, что-то ей шептала. "Ты там, Нечуева, не агитируй!" - это Аскольд все орал. Потом он на диване сидел, тренькал на гитаре: "Пришел другой, и я не виновата, что я любить и ждать тебя устала..." И хохотал при этом. Вовчик свою Лидку обжимал, она его шлепала по рукам и шипела: "Не щекочись, мне смеяться нельзя, не видишь - лицо кремом намазано?.." А я сел на пол у батареи. Клавка мне поднесла стопку и чего-то закусить, хотела со мной чокнуться. А я ее ноги увидел, красивые, с круглыми коленками, и чокнулся об ее коленку. Я ее так любил, Клавку, никого в жизни так не любил!.. Где-то я еще в кухне ее обнимал... Ну да, голову пошел мочить... Куда-то я ее поехать со мной упрашивал, потому что бичи меня ограбят, только она одна меня может спасти... "Ах ты, рыженький, я ведь не железная, тоже голову могу потерять. А если мне твоя верная в глаза кислотой?" Чего-то я еще ей бормотал несусветное. Потом она вырвалась, запахнула халатик, ушла из кухни...
      - Ты что, - спросил майор Запылаев, - совсем ничего не помнишь?
      - Начисто.
      - А с кем в ресторане сидел?
      - С друзьями.
      - На них не думаешь?
      Я не ответил.
      - И куда на такси ехали, запамятовал?
      - К женщине.
      - Что за женщина?
      А в комнате я ее с Аскольдом застал, чуть не в обнимку. Ну, так мне показалось. И я его с дивана швырнул на пол. А сам к ней подсел, стал ее целовать - в шею, в грудь. Она не вырывалась, только хохотала и дула мне в лицо. И вдруг меня пучеглазый стал душить. А Вовчик вроде бы разнимать кинулся, но сам же первый и стукнул, В коридор они меня вытащили метелить. Но там-то я вырвался и врезал обоим хорошо по разу, а в третий раз в стенку попал, себе же на убыль. И уж они меня без помехи метелили. Аскольд держал, а Вовчик примеривался и стукал. "Это ему еще мало. Это он еще не запомнит. А вот так - запомнит. И вот так". Покамест Клавка не выскочила. "А ну, прекратите, звери! Я вас сейчас всех налажу!" Но их наладишь, когда уж они озверели. Открыли дверь и с лестницы меня - головой вниз...
      Баба вдруг подала голос из-за решетки:
      Ты вспомни получше, мальчонка. Милиция - она хорошая, она чужого не берет.
      - Сиди, сиди, Кутузова, - сказал ей старшина, - тебя не спрашивают.
      - Есть, гражданин начальник. Мне мальчика жалко.
      - Нам тоже его жалко. А ты молчи в тряпочку.
      Майор Запылаев повздыхал и сказал:
      - Так как же, Шалай? Не поможешь мне? Я ведь обязан твои деньги найти.
      - Ничего вы не обязаны. Я, по крайней мере, не прошу.
      - Напрасно ты так. Тем, кто это делает, крепко может попасть, а ты покрываешь. Что - и фамилии ее не помнишь?
      ...Когда я эти кирпичики стал кидать - ей в окошко, а попал кому-то другому, тут целый взвод выбежал меня хватать, и мужик какой-то кричал сверху: "Это у Перевощиковой, у Перевощиковой шпана собирается. Я эту квартиру давно на заметку взял!" А Клавка из подъезда: "Больше тебе делать нечего! Смотришь, кто ко мне ходит? А я женщина свободная. Может, мне тоже жизни хочется". Ну, и голосок же был у моей возлюбленной!..
      Но я еще и про Нинку вспомнил: бичи-то ведь знают, что я на Абрам-мыс ездил, милиция докопается, а вдруг у нее деньги в сенях остались, даже наверняка остались, и Нинку вполне замести могут, потом мне ее и самому не выручить. А если и бичей заметут с Клавкой - все равно, какие б они ни были, не стоили эти деньги, чтоб люди из-за них сели в тюрягу. Я всего двадцать суток на губе* сидел, больше не сидел, и все равно я знаю: никакие деньги этого не стоят. Лучше я сам их при встрече возьму за глотку.
      *Армейская гауптвахта (сленг).
      - Ты откуда, Шалай? С тралового?
      - Сам ты траловый!
      - Давай, груби мне. Я все фиксирую.
      - Не траловый я, а сельдяной.
      - Вот и отвечай по существу. Я на тебя официальный документ заполняю. Где живешь?
      - На земле и на море.
      - Ладно, спрошу точнее. Прописан где?
      - Прописан по кораблю.
      - Так... В общежитии, значит. Ну что, две недельки у нас поживешь. За вытрезвление с тебя, так и быть, не взыщем.
      - Спасибо.
      - Ныркин, выдай ему постельный комплект, завтра еще допросим.
      Ныркин пошел было, но тут эта баба из-за решетки заканючила:
      - А меня когда же в туалет поведут?
      - Водили тебя, - сказал Ныркин, - часа не прошло. Потерпишь маленько.
      - Не буду я терпеть. Вот возьму и напущу на пол.
      Ныркин ей сказал добродушно:
      - Напустишь - юбкой будешь вытирать.
      - Еще чего! Юбка у меня - шерстяная.
      "Господи, - я подумал, - вот баба кошмарная. Как ее только земля носит! И ведь это я с нею там окажусь, других же камер нету". Я встал и пошел опять к барьеру.
      - Не поживу я у вас, я лучше в общагу пойду.
      - Ну, милый, это уж мне знать, где тебе лучше. Нахулиганил - значит, у нас лучше.
      - Нельзя мне, майор. Береговые у меня. Я неделю, как с моря.
      - Что ж делать, Шалай? Мы, что ли, с Ныркиным стекла били, покой нарушали трудящихся?
      - И мне завтра по новой в море. Утром отход. На восемьсот пятнадцатом, можете проверить.
      Майор Запылаев бросил свой документ писать, вздохнул.
      - Ныркин, завтра какой отходит?
      - Кто его знает? В диспетчерскую надо звонить.
      - Н-да... Тем более, он же не знает, диспетчер, есть там этот Шалай в роли или нет. Кто у тебя капитан?
      Я пожал плечами. Капитана я еще не успел придумать.
      - В море, - говорю, - познакомимся.
      - Врет, - сказал Ныркин. - А может, и не врет.
      - Ну, а кого-нибудь помнишь? Старпома? Дрифмейстера?
      - Штурманов? - баба сказала из-за решетки. - Механиков?
      - Во! Стармеха помню. Бабилов.
      - Сергей Андреич?
      - Точно.
      Запылаев опять чего-то вздохнул.
      - Телефон-то у него наверняка есть.
      Это правда, телефон был у "деда", его за три года до этого депутатом выбирали в райсовет. Только не нужно ему было знать про мои похождения.
      - Он же спит, - говорю.
      - Ничего, разбудим. Твоя вина.
      - И все я пошутил. Никакой у меня не отход.
      - Врал, значит?
      - Ага, - я снова пошел к лавке, - давай мне, старшина, комплект, я спать лягу.
      Майор Запылаев все-таки набрал номер. Я так себе и представил, - как в длинном-длинном коридоре, где сундуки стоят, корыта, холодильники, а на стенах висят велосипеды, как там звенит, заливается звонок, - пока кто-нибудь, самый нервный, не выскочит, протирая кулаками очи, не нашарит выключатель, потом - в другой конец не зашлепает, к телефону. Потом идут стучать "деду" - тоже подвиг, опять в другой конец беги. Но "деда" нельзя не позвать, его и ругают, и уважают. И вот "дед" поднимается, кряхтит, накидывает бушлат, сует ноги в теплые галоши, идет, и вся квартира, конечно, пристраивает уши к дверям - кому же он понадобился в столь поздний час? Любопытно, любопытно, "майор Запылаев из милиции", то-то нынче пошатывались, когда пришли. Нет, с "дедом" все в порядке, матросик из его экипажа набедокурил, - "в нетрезвом, конечно". Скажите, тысячу рублей размотал, не помнит где. Хорош экипаж! А "деду" он что - сын, племянник? Ах, этот, который все к нему ходил, вроде подкидыша. Хорош подкидыш, с таким жить да радоваться. А старый-то за него просит, унижается, было бы из-за кого. Господи, и Марь Васильна выбежала, Бог своих не дал, вот и носятся с прохиндеем великовозрастным, души не чают... Потом идут они двое, между замочных скважин, и молчат. Запираются в своей комнатешке и друг другу ни слова.
      Майор Запылаев положил трубку, погладил свой "внутренний заем" и насупился: что же теперь ему с официальным документом делать?
      - Оставлю на всякий случай. Жильцы пожалуются. Стекла придется тебе вставить. Договорились?
      Я кивнул. Ничего, сквозь землю не провалился, только лицо как будто пятнами пошло.
      - Я идти могу?
      - Мотай! Хотя подожди, Лунев с Макарычевым тебя отвезут, а то еще где-нибудь попадешься, снова придется Бабилова будить.
      Тут как раз и подъехали Лунев с Макарычевым - злые, как бесы. Макарычев платком ссадину зажимал на щеке, а Лунев высыпал Запылаеву на стол гильзы от пистолета - штуки четыре, - оказывается, в международный конфликт им пришлось вмешаться, возле Интерклуба англичане подрались с канадцами.
      - Веселая ночка! - сказал майор Запылаев. - А придется еще, Макарычев, съездить, бича в общежитие свезешь. Лунев поглядел на меня зверем.
      - Так и будем, значит, работать: мы задерживаем, а ты выпускаешь?
      - Видишь, какое дело, Лунев. Чем ты его воспитывать собираешься? Метлу в руки дашь - улицу подметать? Это ему приятный отдых. А вот он завтра в море идет, в восемь утра, это проверено, так лучшей меры мы с тобой не придумаем. И рыбы мы тоже не наловим для государства, Лунев...
      - Пусть отдохнет Макарычев, - сказал Лунев, - сам отвезу.
      По дороге я Лунева попросил подождать, зашел в один знакомый двор и постоял там, задрав голову. Окошко на четвертом этаже погасло. Я вернулся и сел в коляску.
      Лунев меня довез, разбудил вахтершу и на прощанье помахал мне рукой.
      - Все хреновина, ты не огорчайся. Про деньги ему сказали.
      - Спасибо, - говорю.
      - Счастливо в море!
      Я пришел, скинул только куртку и тут же повалился на койку - лицом вниз. Заснул без снов, без памяти, как младенец.
      10
      Вахтерша свое дело знала. Если кому в море идти, она всю общагу перевернет, но тебя и мертвого поставит на ноги. Постоишь, покачаешься - и оживешь. Но уж соседям, конечно, не улежать. Все мои четверо проснулись, поглядели на черные окна и задымили в четыре рта. Сочувствовали мне. Шутка сказать - вместе неделю прожили! Тем более в одной компании нам уже не встретиться. Сегодня же на мое место другой придет, как в том анекдоте: "Спи скорей, давай подушку".
      Они себе покуривали, а я собирался. Чемоданчик еще был крепкий, две пары белья на смену, три сорочки и галстук, и шапка меховая, и золотые часики, а пальто и костюм я на хранение решил оставить - одолжил у соседей иглу и химический карандашик, зашил в мешковину и написал: "Шалай С. А. Ждать меня в апреле. СРТ-815 "Скакун". Вот все, что я нажил. И еще куртка. Ну, с ней ничего не сделалось. И кровь хорошо замылась, никаких следов. Да, вот и полпачки осталось "беломора", на сегодня хватит, а завтра можно и в кредит брать, в лавочке у артельного. А если сегодня и вправду отойдем, то и деньги мне ни к чему, сами понимаете. Вот если б они были, тогда другое дело. Ну, ладно, что теперь говорить.
      - Счастливо, негритята!
      - Тебе счастливо.
      - Встретимся в море. У Фарер.
      Мы посидели, как водится, потом я всем пожал лапы - еще теплые, вялые со сна.
      Сколько же раз я уходил отсюда - дайте припомнить. Ну, не из этой комнаты, все они на один лад: пять коек с тумбочками, стол под газеткой, потресканное зеркало на стене и картина - люди спасаются на обломке мачты, а на них накатывает волнишка, баллов так на десять - черта лысого спасешься! На другой стене пограничный дозор в серых халатах вглядывается в серое море, старшина ладошку приставил ко лбу - бинокль у него, наверно, в воду свалился. Да, без воды нам, конечно, не обойтись на берегу. Пускай висят. А я пошел.
      При выходе вахтерша меня остановила:
      - Погоди, сынок, у тебя за семь дней не уплачено.
      Вот этого я не учел. Семь дней - это значит, семьдесят копеек. Я вынул свои сорок. Она поглядела на меня поверх очков, вздохнула.
      - У соседей не мог одолжить?
      - Меньше десятки занимать - несолидно.
      - Ладно, сама за тебя заплачу. Запомнишь?
      - Забуду. Вы напомните, пожалуйста.
      - Постой, я тебе пропуск выпишу.
      Я показал ей, что у меня в чемоданчике, а пропуск порвал и кинул в плевательницу. Кому же его показывать? Той же вахтерше.
      - До свиданья, мамаша.
      - Ступай, счастливо тебе в море.
      Была еще самая ночь, когда я выходил, со звездами. Я пошел по тропке, вышел на набережную. Порт переливался огнями, до самых дальних причалов, вода блестела в ковшах*, и весь он ворочался, кипел, посапывал, перекликался тифонами и сиренами, и отовсюду к нему спешили - толпами, врассыпную, из переулков, из автобусов.
      * Ковш - часть портовой акватории, углубление, ограниченное с трех сторон причалами.
      На углу Милицейской я стал. Четверть десятого было на часах. Она уже там. Она минута в минуту приходит. Не то что я к отходу. Монеты у меня для автомата не было, но я зато способ знаю.
      Подошел там к трубке мужчина.
      - Нельзя, - говорит, - она в лаборатории. Мы по личному делу...
      - Ах, какая жалость! А то к ней брат приехал...
      - Из Волоколамска? Так и есть, нарвался на очкарика.
      - Ну, нельзя - не зовите. Только передайте: тот самый звонил, ему сегодня в море, просил ее прийти на причал. - Я ему сказал, какое судно и как найти причал. - Запомните?
      С кем-то он там пошептался и ответил:
      - Хорошо, я постараюсь.
      - Вы-то не старайтесь, пусть она постарается.
      - Она... по-видимому, придет. Если сможет. Больше ничего?
      - Нет, спасибо.
      Так мы с нею и пообщались.
      Мне еще нужно было в кадры - это рядом, на спуске: избенка в один этаж, стены внутри голубые, облупленные, карандашами исписанные вкось и наискось, увешанные плакатами: "Рыбак! Не выходи на выметку без ножа", "Не смотри растерянно на лоно вод. Действуй уверенно, используй эхолот!", "Перевыполним план годового улова тресковых на трам-тарарам процентов". Пять или шесть окошек выходят в коридор - в такое окошко лица не увидишь, только руку просовываешь с документами. И народ здесь толчется с утра до ночи, атакует эти окошки, - кажется, век не пробиться. Но это кажется. Я вломился в коридор и заорал с порога:
      - Бичи! Пустите добровольца!
      Расступились. Девица даже выглянула из окошка.
      - Это ты доброволец?
      - Ага. Выдай мне билетик на пароход. Срочно!
      - Выбирай любой. Какой на тебя смотрит?
      - Восемьсот пятнадцатый.
      - Привет! Ушел уже.
      - Не может быть, - говорю. - Отход на восемь назначен. А сейчас только полдесятого. Вон у тебя и роль еще на столе.
      - Ой, ну надо же! - захлопотала. - Неужели я еще не отнесла!
      Бичи мне дышали в затылок, смотрели, как она меня оформляет.
      - Ты гляди! - Один говорит другому. - В Норвежское идут под селедку. Ну, юмористы!
      - Надеются, значит, - отвечает другой.
      - Ты шутишь! Какая же в январе селедка?
      - Так это ж не я иду. Это ж они идут.
      Девица мне выбросила направление и закрылась. Бичи повздыхали и ушли перекуривать. А я дальше - крутиться по карусели. И часа не прошло, как выкрутился - со всеми печатями.
      На спуске народ уже валом валил по мосткам. Я вклинился и зашагал - как рыбешка в косяке. Снег скрипел под ногами, скрипели доски, и с нами облако плыло, от нашего дыхания; мы в нем шагали, как в тумане. У проходной разделились на три рукава, потекли мимо милицейских. Портовые шли налегке, ну, а меня с чемоданчиком остановили.
      Спиртного при мне не было. Даже милиция выразила удивление:
      - Небось, через проволоку передал?
      - Святым духом, - говорю, - по воздуху.
      - А много? - смеется милиция.
      - Да штуки три.
      - Это еще не много. Вот сейчас кочегара задержали -восемь поллитров в штанинах нес.
      - Анекдот, - говорю. - Конфисковали?
      - Ну, так если вываливаются - это ж не дело! Надо, чтоб не вываливалось.
      - Правильно, - говорю.
      - Счастливо в море!
      Народ растекался по причалам, по цехам, по пакгаузам. Знакомые меня приветствовали - машинист с локомотива, доковые слесаря, девчата с коптильни, с рефрижераторов; я им улыбался, помахивал рукой и шел себе, не задерживался, пока не уперся в шестнадцатый причал. Здесь мой "Скакун" стоял - весь в инее, как обсахаренный. Грузчики-берегаши нaбивали трюма порожними бочками. Кран с берега подавал их в контейнере, контейнер зависал над люком и рассыпался, и бочки летели в трюм с грохотом.
      У трапа чудак скучал с вахтенной повязкой - две синих полосы, между ними белая, поглядывая на берегашей и поплевывая в воду. Не нравилась ему такая работа. Я ему подал направление и матросскую книжку. Он приложил их к пачке, а сам нa мою курточку загляделся.
      - Матросом идешь?
      - Матросом.
      - Хорошо. - Не знаю, что тут особенно "хорошо", но так уж всегда говорится. - А я третьим штурманом.
      - Тоже хорошо.
      - Медкомиссию прошел? В этом году не надо. А венеролога? Не намотал на винт? Ангел меня сохранил.
      Ростом третий штурман был меня ниже, а вида ужасно задиристого. Где-то шрам себе заработал через всю щеку. Когда он смеялся, шрам у него белел, и лицо ощеривалось, вся улыбка из-за этого пропадала.
      - Отойдем сегодня? - спрашиваю.
      - В три часа, наверное. А может, и завтра. Капитана еще нет. А ты почему опаздываешь?
      - Оформляли долго.
      - Оформляли! Дисциплина должна быть. Курточку - не продашь?
      - Нет.
      - И не надо. Раз опоздал - будешь вахтенным. Повязку надень.
      Он мне отдал свою повязку и сразу повеселел.
      - В контору сбегаю. Лоции надо взять и аптеку.
      - Так и скажу, если спросят.
      - Ну, молоток! Последи за берегашами. Видишь - как бочки швыряют. Все клепки разойдутся. Ты покричи, чтоб кранец подкладывали.
      - Покричу обязательно.
      - Надо, знаешь, хоть покричать.
      Мы друг друга поняли. Если кранец подкладывать, покрышку от грузовика, это нужно каждую бочку кидать отдельно. Так мы и через неделю не отойдем.
      - А заскучаешь, - сказал третий, - на камбузе собачка сидит, Волна, поиграешь с ней. Сообразительный песик.
      - Обязательно поиграю.
      - А может, махнешь курточку?
      - Нет.
      Он сбежал по трапу и скрылся. А я пошел устраиваться. Кубрики на СРТ носовые, под палубой. В каютке дрифмейстер с боцманом живут; в двух кубриках, на четыре персоны и на восемь, вся палубная команда. Но туда, где четыре, мне и толкаться нечего, там "Рыбкин"* поселяется, помощник дрифмейстера, бондарь и какой-нибудь матрос из "старичков", из ветеранов этого парохода. Ну, а я уж как-то на любом судне молодой, мне - туда, где восемь. Я скинулся по трапу, толкнулся в дверь, а на меня - дым коромыслом, и пар от горячего камелька, и веселый дух от стола, где трое сидело с дамами.
      * "Рыбкин" - рыбмастер.
      - Здорово,папуасы!
      - Будь здоров, дикарь! С нами идешь? Присаживайся.
      - Нельзя мне. На вахте.
      - А что на вахте - Богу молятся?
      Я поглядел - ни одного знакомого рыла. И койки пока все заняты. Одни шмотками завалены, а в других лежали по двое, обнявшись намертво, шептались; из-за занавесок выглядывало по четыре ноги: две в ботинках, две в туфельках. Так он и будет, этот шепот прощальный, - до самой Тюва-губы. Потому что порт - это еще не отход. Вот Тюва - это отход. Там мы возьмем вооружение: сети, троса, кухтыли, возьмем солярку и уголь для камбуза, проверим компас, в последний раз потопчем берег. Потом отойдем на середину залива, и к нам причалит пограничный катер. Всех нас соберут в салоне, лейтенант возьмет наши паспорта и выкликнет каждого по фамилии, а мы отзовемся по имени-отчеству. Знаем дело, не первый год за границу ездим. А солдаты тем временем обшарят все судно и выведут этих женщин на палубу - отвезти назад, в порт. Дело уже будет к ночи, в Тюве сколько можно прокантуемся, хотя там делов часа на четыре, не больше. Тут мы в последний раз этих женщин увидим под нашим бортом, под прожектором, будем орать им: "Ты там смотри, Верка, или Надька, или Тамарка, гулять будешь - узнаю, слухом земля полнится и море тоже, мигом аттестат закрою, и кранты нашей дорогой любви!" А они снизу: "Глупый ты, Сенька, или Васька, или Серега, говори да не заговаривайся, люди же слушают, когда же я от тебя гуляла, я себя тоже как-нибудь уважаю!" И катер нырнет в темноту, покачивая топовым*, повезет наших наивернейших жен, невест и подружек, - я за них ручаюсь, с кем-нибудь из этих и я вот так же прощался.
      *Белый огонь на топе (верхушке) мачты.
      Одним словом, койки мне сразу не нашлось, а это худо дело, я вам скажу, койка в море - это твое прибежище, в ней не только спишь, в ней читаешь книжки и пишешь письма, в ней штормуешься - это значит, лучше, когда она вдоль киля, а не поперек. Но такой уж я невезучий, это надолго. Ладно, я закинул чемоданчик в верхнюю, у двери, и пошел.
      И только я показался в капе, уже меня какой-то верзила кличет, в безрукавке-выворотке, без шапки, в шлепанцах на босу ногу:
      - Вахтенный! Флажок почему не поднял?
      - Может, он поднят?
      - Нет. Мне диспетчер звонит. Надо поднять.
      Я влез на ростры*, пробрался между шлюпками и поднял флажок - весь замасленный, линялый, в копоти, - разглядит там его диспетчер в бинокль или нет? Я закрепил фал и спустился. А тот меня ждал внизу, на морозе, приплясывал в своих шлепанцах. Ну, такому ничего не сделается - лицо младенческое, румянец по всей щеке, и в пухлых плечах дремучая, должно быть, силища.
      *Шлюпочная палуба.
      - Новенький, аттестат будешь оформлять?
      - Матери в Орел.
      - А бичихи - нету?
      -Нет.
      - И алиментов не платишь? Что ж ты такой?
      - Такой уж...
      - Ну и я такой. - Протянул мне ручищу розовую, в крапинах. - Выбери время, зайди. Ножов моя фамилия. Жора. Второй штурман.
      - Хорошо.
      - Вот так. Свои будем. Стой вахту, не сачкуй. Зашлепал к себе вприпрыжку. Тут меня с берега позвали:
      - Вахтенный!
      Стоял на пирсе мужичонко, весь в бороде, поматывал концом шланга.
      - Воду будем брать ай нет?
      - Обязательно, отец.
      - Ну и валяй, откупоривай танки-то. Какой я тебе отец? Я еще тебя перемоложе.
      Хорошо же я выглядел после вчерашнего!
      - Вода у тебя - питьевая?
      Он для чего-то на шланг поглядел.
      - Нет, вроде мытьевая.
      Я вывинтил пробку, приладил шланг, махнул ему рукой. Тот своему напарнику махнул, такому же бородатому. А тот еще кому-то. Так и домахались до водокачки.
      - Вахтенный!
      Повар кричал с камбуза. Машина привезла продовольствие. Я к ней подвел лебедку, петлей обвязал коровью ногу и затянул.
      - Вирайте!
      Поплыла мороженая нога с причала на камбуз - торжественно, как знамя. Потом еще мешки перегружали - с картошкой, сухофруктами, вермишелью, черт его знает с чем. И только успел управиться - опять голос, с берега:
      - Вахтенный!
      Стоит - в шляпе, под ней уши мерзлые, дышит себе на руки.
      - Кто воду берет?
      - Что значит "кто"? Пароход берет.
      - Кто персонально? Фамилия? Шаляй? Почему, матрос Шаляй, питьевую воду в мытьевые танки заливаете? Очистка денег стоит. Народных. Государственных. За границей, например, за это золотом берут. Валютой.
      - Мы ж не за границей.
      - Тем более. Значит, себя грабим. Кто это приказал?
      - Кто шланг давал, сказал - мытьевая.
      - Персонально кто? Не помните. Как же так получается? А черт ого знает, как это получается. Все руками махали.
      - Что ж теперь, - говорю, - обратно ее качать? Тоже ведь деньги. Народные. Государственные. Опять же, чище помоемся. Тоже ведь проблема!
      Озадачился в шляпе.
      - Да мне-то, собственно... Только если все начнут питьевую... Непорядок! Вот как мы это определим.
      Махнул рукой и пошел. Минуты не прошло, как снова:
      - Вахтенный!
      Это из рубки старпом - его на отходе вахта. Стоял в окне, как портрет в раме, косил мне на палубу. А там, возле трюма, стоял некто - в барашковой шапке, в пальто с шарфом, в теплых галошах, руки за спиной, наблюдал за берегашами - как они бочки швыряют. Так, думаю, сейчас насчет кранцев будет заливать.
      - Ты вахтенный?
      Смотрел на меня холодными глазами и морщился. Капитан, конечно, кто же еще. Они всегда посреди палубы останавливаются, а говорить - не спешат. Капитану в море еще много чего придется сказать, ну, а когда он в первый раз ступает на палубу, спешить не надо, а надо сказать такое, чтобы запомнили. Чтоб прониклись.
      - Скользко на палубе, вахтенный. Люди упадут и ноги переломают.
      Так сразу и переломают. А я думал: он насчет кранцев.
      - Сейчас, - говорю, - посыплю.
      - Так. А чем будешь посыпать? Солью?
      - Нет, говорю, - это инструкцией запрещено. Песком надо.
      - А песок у тебя есть?
      - Нет. Но достану.
      - Новенький, а знаешь. Ну, действуй.
      Сказал он свое капитанское слово и пошел к себе в каюту, легонько этак пошатываясь. А я взял лопату, пошел к бочке с солью и стал ее сыпать. Новенький, а знаю. И он тоже знает. Это один гений в газете написал, что от соли настил гниет. И напечатали. Не спросили только - а чем ее, палубу в море поливает, не солью? Потому что - борец за экономию. Как будто, если я ее песком посыплю, это дешевле выйдет. Песок зимой дороже, чем соль. А летом и посыпать не надо.
      Ну вот, я и с этим покончил, больше никто меня не звал, и сел я на комингс трюма перекурить. Кто-то выполз из кубрика, пошатался в капе, к трюму подошел и встал над люком. Я вскочил и отодвинул его на полшага.
      - Отодвигаешь меня? Ты главный тут?
      - Не главный, но вахтенный. Свалишься - мне отвечать.
      Тут одна бочка выпала из контейнера, еще с высоты, и раскололась по всем клепкам. Не знаю, отчего, так же и другие падали. Наверное, обруч был с перекалиной.
      Он усмехнулся лениво и вдруг сгреб меня за куртку, задышал мне в лицо: гнилью зубной, да с перегаром.
      - А я за бочки отвечаю, понял? Потому что я бондарь.
      - Пусти, - говорю, - порвешь.
      Он хоть и косой был в дымину, но мертво держал, сильней был меня трезвого. И так смотрел из-под серых своих бровей, с такой медвежьей злобой - просто убить хотел.
      Один из берегашей, который внизу был, укладывал бочки в трюме, сказал:
      - Что вы, ребята, как не стыдно! Вы ж в море идете, должны быть как братовья.
      - Ты помалкивай там, - сказал ему бондарь. Но все-таки oтпустил куртку. Зато поднес кулак к самому лицу. - Убивать таких братовьев.
      И пошел обратно в кубрик. Берегаши работу оставили, смотрели ему вслед. Тот, в трюме, спросил:
      - Слышь, вахтенный. Неужели же он из-за бочки? Ну, стоит она? Может, чего не поделили? Так лучше не ходить вместе.
      - Чего нам делить? Первый раз его вижу.
      - Вот дела!
      Действительно, я подумал, дела. Ведь тут ничего не попишешь, если не понравились двое друг другу на пароходе. Не из-за бочки, конечно, а просто рылами не сошлись. В море и те, кто нравится, в конце концов надоедают. А тут мы рейс начинаем врагами и врагами, конечно, разойдемся. Даже не поймем, отчего. Может, и правда, не ходить с ним?
      - Слышь, вахтенный, - сказал мне тот, из трюма, -ты на это плюнь. Ну, спьяна сказал человек.
      - Да чепуха, - говорю, - есть о чем говорить!
      - Ну, правильно. Слышь, пошарь там в камбузе - хлебца не найдется ли? Есть захотелось.
      Ох, уж эти берегаши. Вечно у моряков чего-нибудь клянчат. Как будто прорва бездонная на траулере.
      - Пошарю, - говорю.
      - Будь ласков. Может, и мяску найдешь? Или там курку?
      На камбузе у кандея* пыхтела кастрюля на плите, и два помощника чистили картошку. Сам кандей собачку кормил из миски - рыженькая такая, пушистая, глазенки выпуклые, лобик с зачесиком. Она не ела, а чуть отведывала и ушками все прядала и поджимала лапку. Не верила, что все так хорошо.
      * Повар (рыбацкий сленг).
      - Рубай, Волна, веселей, - кандей ее уговаривал. - Скоро на вахту пойдешь.
      Всех портовых собак зовут Волна. А если кобель, то - Прибой. В Тюве-губе она, конечно, сбежит. Не такие они дураки, портовые песики, с нами в море идти. У них программа четкая - за кем-нибудь увяжутся, чуют судового человека, и по нескольку дней живут на пароходе в тепле и сытости, только бы уши не оборвали от широты душевной. А в Тюве - сбегают на берег и на попутных возвращаются в порт. Я все понять не мог, как они различают, кто в море идет, кто в порт, - ведь к одному и тому же причалу подходят. А наверно, по запаху - с моря-то трезвые возвращаются. И настроение совсем не то.
      Я спросил у кандея, нет ли чего для берегашей. Он поохал, но вынул из кастрюли кус мяса и завернул в газетку с буханкой черного.
      - А сам не покушаешь?
      Я со вчерашнего не ел, но как-то и не хотелось.
      - Ну, компоту хоть порубай, - дал мне полкастрюли и черпак. - Докончи, все равно мне новый варить.
      Сам он лишь папиросу за папиросой курил, худющий, страдальческое лицо в морщинах. Язву, наверное, нажил на камбузах.
      Я ел нехотя и поглядывал на его помощников, как они картошку чистят. Каждый глазок они вырезали. Это у кандея и завтра не будет готово. Они, конечно, старались, но - медленно. А мы не работаем медленно. Мы, черт меня задери, все делаем быстро. Потому что удовольствия мало картошку чистить. Или бочки катать. Вот узлы вязать - это иное дело, это я люблю. Но тут ведь все удовольствие - что делаешь это быстро. А картошка - это, как говорил наш старпом из Волоколамска, "не работа для белого человека".
      Один заметил, что я смотрю, смущенно мне улыбнулся, откинул со лба белесую прядь. Он славный был, но дитя еще пухлогубое.
      - Что, - спрашиваю, - рука онемела?
      - Да нет, чепуха.
      Салаги они, я сразу понял. Моряк старый, конечно, сознался бы. Ничего нет зазорного.
      Я кинул черпак в кастрюлю, взял у него нож и показал, как чистить. Чик с одного боку, чирик с другого - и в бак.
      - Так же много отходов, - говорит.
      - Ну, чисти, как знаешь.
      Второй - смуглолицый, раскосый, как бурят, - посмеялся одними губами.
      - Друг мой, Алик, всякая наука благо, скажи спасибо.
      - Спасибо, - Алик говорит.
      Из салона вышел малый в кепчонке, в лыжной замасленной куртке, взял кочергу и сунул в топку. Потом посчитал, сколько нас тут на камбузе.
      - Шура! - крикнул туда, в салон. - Четырех учти.
      - Я не в счет, - говорю. - На вахте.
      - Сиди ты! Вахтенному - полуторную. - Не улыбаясь, наморщенный, угрюмый, сунул мне пятерню. - Фирстов Серега. Компоту оставь запить.
      Алика отчего-то всего передернуло. Сказал как-то виновато:
      - Пожалуй, и меня не в счет... Я этого не пью. Ни разу не пил.
      Раскосый опять посмеялся одними губами.
      - Ах, он предпочитает шампанское.
      - Разбирайся с вами, котятами, - сказал Серега, - кто чего не пьет!
      Кочерга накалилась, он прикурил от нее и пошел в салон. Мы тоже пошли. А Шура там уже распечатал ящик с "Маками" и сливал из флаконов в чистый котелок. Двадцать четыре флакончика стограммовых - это команде на бритье, но никто еще с ними не брился, все палубные выпивают в день отхода. Штурмана на это не посягают, у них свое законное - спирт из компаса, три с чем-то литра на экспедицию, потом они всю дорогу механикам кричат: "Топи веселей, картушка* примерзает!"
      *Картушка - градуированный диск компаса, насаженный на иглу и плавающий в незамерзающей жидкости - обычно в разбавленном спирте.
      Шура веселыми глазами смотрел - что там творится в котелке. А кандей тем временем шлюпочный ящик вскрывал, с галетами.
      Рядом с Шурой стояла девка - молоденькая, нахмуренная - держалась за его плечо.
      - Шура, - просила его, - когда ж ты со мной поговоришь?
      Он только плечом подергивал. А она даже нас не замечала, только его и видела одного. Ну, я б на ее месте тоже по сторонам не заглядывался - такой красивый был парень, просто первый сорт, - глазастый, темнобровый, зубы как жемчуг. Он, поди, и сам своей красоты не знал, а то бы девки за ним по всем причалам пошли толпою. А может, и ходили. Но все равно, наши ребята себя не знают. Вот и Серега был бы ничего, - хотя не сравнить его с Шуркой, - черен, как деготь, и синеглазый, это ведь редко встретишь, но уж как рыло свое угрюмое наморщит, лет на десять ему больше дашь.
      Шура из котелка разлил по кружкам и мне почему-то первому поставил.
      - Хватани, кореш.
      Сам же не брал себе, пока все не расхватали. Смотрел на меня, улыбался мне весело. Вот с ним-то мы поладим. И с Серегой, наверное, тоже. Не знаю, как объяснить вам, отчего я это почувствовал.
      - Сам откуда, кореш?
      - Орловский.
      - Ну, ты даешь! Земляки почти, я изо Мценска. Давай, земеля, грохнем.
      Даже его провожающая поглядела на меня милостиво. Потом мы грохнули, она тоже пригубила из его кружки и сморщилась, замахала рукою около рта. Мы слегка пригорюнились, быстренько запили компотом и потянулись за галетами. Салаги долго не решались, смотрели на нас - не умрем ли? Нет, живы, - потом раскосый глотнул все разом, подобрал живот и выдохнул в подволок. Алик же пил судорожными глоточками и плавился, истекал слезами.
      - Ничего, - сказал Шура, - с ходу оморячились.
      Алику, однако, плохо сделалось, хотя он и улыбался геройски.
      Кандей вскочил и увел его в камбуз. Мне тоже пора было идти.
      - Да посиди, земеля, - сказал Шура, - не украдут пароход.
      Провожающая взглянула на меня исподлобья.
      - Ну, раз ему идти надо... Вы потом, в экспедиции наговоритесь.
      Я взял сверток и вышел.
      Берегаши, конечно, не грузили, ждали меня и тут же сели закусывать.
      - Ступайте, ребята, в салон, - я им сказал, - там тепло и есть чего выпить.
      Подумали и отказались.
      - Да чо там, нам все равно бесполезно, по холоду выдохнется. А вы уж почувствуйте как следует, ведь три месяца будете трезвенники.
      - Это верно. Три с половиной.
      Я ушел на полубак, сел там на бочку, дымил и поглядывал на причал. Я еще не потерял надежды, что она придет. В прошлый раз она тоже опаздывала, успела к самому отплытию. Вот разве очкарик не передал ей, что я звонил. Но какой ему резон - если я ухожу? И с кем же он тогда шептался?
      До Полярного недолго было и сбегать, или позвонить из диспетчерской, но чертова повязка меня связала по рукам, по ногам. Кому ее передашь, у каждого эти минуты последние. Просто сбежать и все? Никто особенно не хватится, покричат - другого найдут. Но не в том дело, хватятся или нет, а тут у меня определенный свих, я не могу объяснить. Так, наверное, заведено: одним жить в тепле, другим -стынуть и мокнуть. Вот я родился - стынуть и мокнуть. И не сбегать с вахты. Я сам себе зто выбрал, тут никто не виноват.
      Уже смеркалось, когда снова позвали:
      - Вахтенный!
      Было начало четвертого, а к причалу никто не спешил - я бы издалека увидел.
      11
      Позвал меня "дед". Он возился под рубкой, доставал из-за лебедки шланги и футшток - готовился к приемке топлива. И сказал мне, не оборачиваясь:
      - Сейчас прилив начнется, швартовые не забудь ослабить - порвутся.
      - Не забывал до сих пор.
      "Дед" повернулся, оглядел меня.
      - А мне сказали - новенький на вахте. Давай-ка остаток замерим.
      Он вывинтил пробку в танке, я туда вставил футшток, упер его в днище и вынул. "Дед" стоял наклонившись и смотрел.
      - Сколько там?
      Он даже не различал делений. А я их видел с полного роста, да и не темно еще было. Я встал на корточки и пощупал - где мокро от солярки.
      - Тридцать пять вроде...
      - Я так и думал. Завинчивай.
      - "Дед", а почему ты сам замеряешь? Мотыля мог бы послать.
      - А я не сам, - сказал "дед". - Ты вот мне помогаешь. Ничего, я их в море возьму за жабры. Как довезли тебя, в норме?
      - Спасибо.
      - Мне-то за что? А деньги - ты не тужи об них, деньги наших печалей не стоют. Ну, вперед будь поосторожней.
      Я засмеялся. Вот и вся "дедова" нотация. За что я его и любил.
      - Зайдешь ко мне? - спросил "дед". - Опохмелиться дам.
      -Да я уже вроде...
      - Чувствуется. Пахнешь, как балерина.
      - Зайду.
      На СРТ у троих только отдельные каюты: у кепа, стармеха и радиста. Штурмана - и те втроем живут. Но "маркони" тут же аппаратуру держит, это не каюта, а рабочее место. А фактически - у двоих, одна против другой. "Дед", как говорят, "вторая держава на судне". И к нему в каюту никто не ходит. Даже к капитану ходят - по тем или иным вопросам, а к "деду" один я ходил, и то на меня за это косились. И на него тоже. Но мы на это плевали.
      "Дед" к моему приходу разлил коньяк по кружкам и нарезал колбасу на газетке.
      - Супруга нам с тобой выставила, - объяснил мне. -Жалела тебя вчера сильно.
      - Марь Васильну я, жалко, не повидал. Проводить не придет?
      - Она знает, где прощаться. На причале - одно расстройство. Ну, поплыли?
      Я сразу согрелся. Только теперь почувствовал, как намерзся с утра на палубе.
      - Кой с кем уже познакомился? - спросил "дед".
      - Кеп - что-то не очень.
      - Ничего. Я с ним плавал. Это у тебя поверхностное впечатление.
      - Да Бог с ним, лишь бы ловил хорошо.
      - А вообще, народ понравился? Я пожал плечами.
      - Не хочется плавать? - спросил "дед". - Тебя только деньги и тянут?
      Я не ответил. "Дед" снова налил в кружки и вздохнул.
      - Я вот чего решил, Алексеич. Я тебя весь этот рейс на механика буду готовить. Поматросил ты - и довольно. Это для тебя не дело.
      Я кивнул. Ладно, пусть он помечтает.
      - Ты пойми, Алексеич, правильно. Матрос ты расторопный. Я видел - на палубе ты хорош. Но работу свою не любишь, она тебя не греет. Оттого ты все и качаешься, места себе не находишь. И нельзя ее любить, скоро вас всех одна машина заменит - она и сети будет метать, и рыбу солить.
      - Это здорово! Только я ни черта в твоей машине не разберусь.
      - У меня разберешься! Да не в том штука, чтоб разобраться. А чтобы любить. Я тебя жить не научу, сам не умею, но дело свое любить - будешь. Дальше-то все само приложится. Ты себя другим человеком почувствуешь. Потому что люди - обманут, а машина - как природа, сколько ты в нее вложишь, столько она тебе и отдаст, ничего не эаначит.
      Я улыбнулся "деду". Под полом частило гулким, ровным стуком, кружки на столике ездили от вибрации. Света мы не врубили, и не нужно было, в "дедовой" каюте любую вещь достанешь, не вставая со стула, - но я увидел в полутьме его лицо. Тепло ему тут жилось, наверное, когда она день и ночь стучит под полом.
      - Что ты! - сказал "дед", как будто услышал, о чем я думал. - Я как попал в свою карусель, когда народ от всех святынь отдирали с кровью, я только и ожил, когда меня к машине поставили.
      - А что она делала, эта машина?
      "Дед" пододвинул мне кружку и сказал строго:
      - Худого она не делала, Алексеич. Асфальтовую дорогу прокладывала через тайгу.
      - Зверушек, наверное, попугали там?
      - Каких таких зверушек?
      - Да нет, я так.
      Просто я вспомнил - мне рассказывал один, как они лес рубили зимой, где-то в Пошехонье, и трелевочными тракторами выгоняли медведей из берлог. Я себе представил этого мишку - как он вылазит из теплой норы, облезлый, худющий, пар от него валит. Одной лапой голову прикрывает от страха, жалуется, плачет, а на трех - улепетывает подальше, искать себе новую берлогу. А лесорубы, здоровые лбы, идут за ним оравой, в руках у них пилы и топоры, и кричат ему: "Вали, вали, Потапыч!.." Хорошо бы узнать, находят себе мишки новую берлогу или нет. Зимой ведь не выроешь...
      - Я тебе серьезно, - сказал "дед", - а ты мне про зверушек.
      Мне отчего-то жалко стало "деда", так пронзительно жалко. Я и вправду решил к нему пойти на выучку. Может быть, что-нибудь из меня и выйдет.
      - "Дед", не обижайся. Я ради тебя чего только не сделаю.
      Тут меня позвали с палубы.
      - Ступай, - сказал "дед".
      Когда я уходил, он, сутулый, сидел в темноте за столиком и смотрел в окно. Потом убрал недопитую бутылку и кружки.
      - Куда делся, вахтенный? - старпом стоял в окне рубки. Был он, наверное, из поморов - скуластый, широконосый, с белыми бровками. И очень важничал, переживал свою ответственность. - Я тебя час зову, не откликаешься.
      Час - это значит, он два раза позвал. Я не стал спорить. Это самое лучшее.
      - Не ходи никуда, сейчас отчаливать будем. Люди все на месте?
      - Кто пришел, тот на месте.
      - Отвечаешь не по существу вопроса.
      А что ему ответишь? Не пошлет же он меня в город, если кто и опоздал. В Тюва-губе догонят.
      Еще два человека прыгнули с причала, с чемоданчиками в руках, и тут же скрылись в кубрике. Потом показался третий штурман с белым мешком за спиной. Не с мешком, а с наволочкой. В ней он, наверное, лоции приволок и аптеку, он ведь на СРТ и за доктора. Лекарств у него там до фени, каких хочешь, но на все случаи жизни - зеленка и пирамидон, больше он не знает. Зеленка - если поранишься, а пирамидон - так, от настроения. А больше мы в море ничем не болеем.
      За третьим - женщина прибежала, в пальто с лисой и в шляпе. Как раз у трапа они и начали обниматься. Женщина большая, а штурман маленький. Он ее за талию обнимал, а она его - за шею. Едва отпустила живым, набрасывалась, как тигрица. Третий прыгнул на палубу и помахал ей морской отмашкой. Глаза у него блестели растроганно.
      - Иди, - сказал ей нежно, - простудишься. Она постояла, как статуя, и пошла.
      - Хороша? - спросил у меня третий. - За полторы сойдет, верно?
      - За двух.
      - Сашкой зовут. Вчера познакомились.
      Я кивнул.
      - Слыхал новости? Отзовут нас с промысла, рейс не доплаваем. Точно, мне в кадрах верный человек сказал.
      - Это почему отзовут?
      - А не ловится селедка.
      - Неделю назад ловилась.
      - Неделю! За неделю, знаешь, что может произойти? Землетрясение! Черт-те чего! Я те говорю - отзовут.
      Новости, конечно, самые верные. Одна баба слыхала и кореш подтвердил. Всегда перед отходом ползают какие-то таинственные слухи: отзовут, не доплаваем, вернемся суток на двадцать раньше. Иногда, и правда, отзывают. Но я сколько ни плавал, день в день приходили, на сто шестые сутки.
      - Что ж, - говорю, - приятно слышать.
      - Вот! Ты со мной не спорь. Как насчет курточки?
      - Все так же.
      - И зря. Отнеси мешок в штурманскую.
      - Не понесу. Это твое дело. А я с палубы не могу уйти.
      - Резкий ты парень!
      Он поднял воротник на шинели, вскинул наволочку и побежал, полусогнутый.
      - Вахтенный! - старпом позвал из рубки.
      - Ну?
      - Не "ну", а "слушаю". Убрать трап!
      С берега мужичонко, в шапке набекрень, подал мне трап. Больше никого на пирсе не было. Над всей гаванью заревело из динамиков:
      - Восемьсот пятнадцатый, отходите! Восемьсот пятнадцатый, отдавайте концы!
      Старпом в рубке горделиво стоял у штурвала. Рад был, что кеп ему доверил отчаливать.