Спецназ. Офицеры - Автономный дрейф

Владимир Макарычев

Автономный дрейф

Человек счастлив тогда, когда он любит женщину, свою землю и борется за все это.

Глава первая

Училище

До выпуска оставалась неделя. Еще год назад всем курсантам четвертого курса Киевского высшего военно-морского политического училища выдали «мичманки» и присвоили старшинские звания. Кроме этого, произошли и другие изменения в курсантской жизни. Они уже не несли караулов и ходили в наряд по столовой только старшими смены. Женатых каждый день отпускали в увольнение с ночевкой. Холостяки же бегали в город самовольно, через забор.

Для Алексея Коркина последние дни до производства в офицеры тянулись утомительно. Новенькая форма морского офицера была пошита, белая и черная фуражки хранились в ротной баталерке. Все с нетерпением ждали дня, когда на торжественном построении каждому вручат кортик и погоны.

Погода стояла по-летнему жаркая и солнечная, но в тени каштанов, которые окружали училище и зеленым навесом накрывали весь Подол, зноя не чувствовалось. Голуби лениво ворковали и гулькали, при этом медленно и гордо прохаживаясь возле деревьев по выжженному яростным солнцем асфальту. Умные птицы, как и жители этого старинного городского района, предчувствовали приход новых событий. Громкая музыка флотского оркестра, стечение большого количества народа, звон монет, которые по традиции бросали над строем бывшие курсанты, вот-вот должны были взорвать размеренность и кажущуюся тишину большого города. Так происходило каждый год на пятачке, прозванном Красной площадью. Трудно сказать, что привлекало сюда пернатых со всей «сковороды». А сам Г. С. Сковорода[1], отлитый в памятник, безразличными чугунными глазами каждый год наблюдал за живой суетой «сковородинских» голубей и «красноплощадных» курсантов.

Без пяти минут лейтенанты в эти дни упивались наконец-то полученной свободой. Многие вели себя так, словно с окончанием училища жизнь остановилась в своем развитии. Каждый день случались происшествия как в личном, так и в общеучилищном масштабе. Смешное часто шло рядом с трагедиями.

Как-то ближе к обеду, когда будущие офицеры возле баталерки приводили в порядок парадную форму, вбежал курсант второго курса с известием:

– Второкурсников на речном вокзале бьют!

Второй и четвертый курсы являлись одним батальоном, поэтому многие курсанты не только общались, но и дружили. Традиционно перед производством в офицеры выпускники передавали свои расклешенные брюки младшим. Особенно ценились шитые из черной шерсти бескозырки. Не только за эстетичность, но и за дефицит. Выпуск такого морского головного убора был прекращен еще в 60-х годах. Носили старые бескозырки, как правило, на затылке или набекрень. Новые же никто не любил. Моряки пренебрежительно называли их «аэродромами».

В едином порыве выпускники бросились выручать младших собратьев. Смяв дежурившего на КПП мичмана дядю Мишу, толпа из человек сорока устремилась по набережной Днепра к месту происшествия. Многие даже переодеться не успели. Один бежал в огромной офицерской белой фуражке и курсантской форме, другой – в парадном кителе, одетом на голое тело. В это время над крышей курсантского клуба на шесте затрепетала огромная тельняшка, сигнал курсантской тревоги. Самовольщики знали, что если среди дня поднята тельняшка, следует срочно возвращаться в училище. Значит, ожидается внеплановая проверка или произошло чрезвычайное событие.

Все, увидевшие сигнал «курсантской тревоги», начали собираться на набережной Днепра рядом с речным вокзалом. Правда, потасовки не было. Просто два армейских патруля поймали нескольких моряков-самовольщиков. Но те не подчинились и вступили в перепалку с комендантским патрулем. Неприязнь между моряками и сухопутчиками существовала традиционно. Находясь в гарнизонном патруле, моряки придирались к курсантам-армейцам из высшего общевойскового командного училища, а те, в свою очередь, к «мореманам». Постепенно толпа зевак рассосалась, а незадачливых нарушителей воинской дисциплины отправили на гарнизонную гауптвахту. За такие проделки, особенно на первых курсах, из училища отчисляли. В этот раз все обошлось.

Но самые интригующие события в этот период происходили в киевских семьях. Все повторялось с завидной регулярностью, из выпуска в выпуск. Мамаши старались использовать последнюю возможность выдать своих дочерей за будущих офицеров. А завтрашние лейтенанты, особенно закоренелые холостяки, всячески стремились уйти от такой ответственности. Не всем это удавалось, многие попадали в удачно расставленные сети любви.

Матерей можно было понять с чисто практической стороны. Они все три года принимали потенциального жениха, кормили и пестовали его. В конце концов, просто желали счастья своему ребенку. Физически здоровые, с высшим образованием и офицерским будущим, курсанты военных училищ, как племенные бычки, являлись качественным товаром. И все знали его высокую цену. Из выпуска в выпуск передавалась ставшая хрестоматийной история. Мать незадачливой невесты пришла к начальнику политотдела училища со словами:

– Ваш курсант Иванов не хочет жениться на моей дочери, а она от него ждет ребенка. Примите меры и заставьте его стать отцом будущего гражданина Советского Союза.

Для большей убедительности добавила:

– Нужно будет, дойду до ЦК партии, до самого Брежнева! Все увидят, как вы готовите будущих защитников Отечества.

Голос ее звучал с безапелляционной убежденностью, а глаза горели справедливым гневом.

Начальник политического отдела училища повел себя странным образом. Не спеша налил из стоящего на столе графина воды в стеклянный стакан и протянул его сидящей перед ним даме. Увидев в его жесте желание примириться, она с благодарностью потянулась всем телом за стаканом. Убеленный сединой контр-адмирал, наверное, тоже воодушевился, когда увидел внушительную грудь дородной женщины, занявшую половину его огромного адмиральского стола. Но он неожиданно отодвинул стакан. Так повторилось несколько раз. Женщина протягивала руку, а начпо отодвигал стакан с водой. Увидев, что лицо посетительницы медленно, но уверенно покрывается малиновой краской, сказал:

– Вы желаете воды, а я дать не хочу. Вот и спросите у своей дочери, почему она дала?

После короткой паузы, выждав, чтобы женщина лучше поняла смысл его слов, продолжил:

– Все происходило между ними по доброй воле и в первую очередь с согласия вашей дочери. Поэтому я не имею права заставить будущего офицера жениться против его воли. Получается неравный брак. Все равно что при самодержавии. К тому же ваш жених – уже офицер и вышел из-под моего подчинения.

Подобные истории излагались по-разному, но приводили всегда к одному: побеждала офицерская и мужская солидарность. В жизни, однако, все оказывалось гораздо сложнее. Молодые офицеры тогда смутно понимали смысл стихов, которые с юмором читали им курсовые командиры в курилках. Про капитана, ожидающего решения партийного бюро за любовные связи вне брака:

Жизнь твоя тяжелая, нескладная,

Валится из рук твоих перо.

Позади беременная женщина,

Впереди партийное бюро.

Курсантские шалости с женщинами для офицеров частенько оборачивались личными трагедиями. У курсантов – юношеские проблемы, у офицеров – мужские, но все они исходили от женщин.

В один из этих утомительных в ожидании выпуска дней командир роты Щуп, он же капитан третьего ранга Шевляков, пригласил в ротную канцелярию Алексея.

– Скажите, Коркин, вы не передумали идти на Тихоокеанский флот? – сразу же, что называется с порога, спросил ротный.

Распределение прошло еще полгода назад. Оно, конечно, корректировалось, тут не было никакого секрета. В этот ответственный момент родители и близкие будущих офицеров пытались вносить свои изменения в планы отдела кадров, да и самого начальника училища, которые действовали по разнарядке Главного штаба ВМФ.

Алексея такие корректировки «знатных» родителей не очень беспокоили. Он знал, что за него просить некому. Отец и мать – простые нижегородские крестьяне. За все время учебы, в отличие от других курсантов, он не получал от них денег. Приходили лишь посылки с продуктами, которых больше, чем он сам, ждали его друзья. Таких деликатесов, особенно домашних колбас, не купишь ни за какие деньги. Родители с присущей им непосредственностью искренне считали, что будущие офицеры обеспечены всем необходимым. Что они самые уважаемые люди в нашем советском государстве.

Алексей понимал их гордость за сына и не хотел разубеждать сложившееся у них мнение о его житье-бытье. Их непонимание его истинной жизни одновременно и отдаляло Коркина от родных, и помогало. Он знал, что надеяться можно лишь на себя. Сам и определялся по жизни. Порой наугад, инстинктивно. Знал, что за допущенные ошибки останется винить только самого себя. А это уже не так обидно. И к вопросу своей личной жизни Алексей тоже подошел осторожно. Он не был готов на тот момент содержать семью ни морально, ни материально. Просто не знал офицерского быта, но догадывался о тяжелой гарнизонной жизни. Холостяком в разведку жизни идти проще. Да и не каждую девушку можно взять с собой в такой поход. Надежной, любимой женщины тогда он не видел и не знал. Поэтому предложение командира роты не смогло поколебать его настрой. Хотя и было неожиданным. Сам же он давно определился по месту своей будущей службы: здраво оценил свои личные качества, взвесил возможности далекого флота. Аргументом «за» служил объективный факт – все медалисты и краснодипломники рвались на Север, Балтику и Черное море. Особенно не хотели идти служить на Дальний Восток женатики.

«Конкуренция минимальная, а трудности и невзгоды одному пережить легче», – справедливо рассуждал про себя Алексей, направляясь по вызову комроты в канцелярию. Да еще вспомнил курсантскую поговорку: «дальше ТОФа не пошлют, меньше шлюпки не дадут». Это на всякий случай, если служба не заладится. Но о другом месте в жизни Алексей и не думал, хотя из училища ребята уходили даже с последнего курса. Чувствовали, что профессия морского офицера не для них. Дослуживали на срочной службе полгода и шли на гражданку.

Алексей прекрасно понимал, что флот развивается, приходят новые корабли, а значит, и морскую карьеру на современных кораблях, вдалеке от московских интриг, будет сделать намного проще. Тем более что никаких связей у него не было. Но что задумал командир роты, для Алексея оставалось загадкой.

– Нет, не передумал, – ответил Алексей и взял паузу.

Командир роты покрутил в руках остро отточенный штурманский карандаш, видимо желая сделать пометку в лежащем перед ним журнале. Коркин вспомнил, именно с умения правильно затачивать карандаш начиналось их обучение на кафедре кораблевождения. Преподаватель штурманского дела, капитан второго ранга Карагодов, начинал каждое занятие с проверки высоты графита. Точился такой карандаш лишь опасной бритвой. Заводские точилки отвергались.

Незыблемы и не всегда объяснимы морские традиции.

– Появилась возможность отправить вас на Черноморский флот. Я предлагаю вам это официально, – заявил ротный.

– Нет, товарищ капитан третьего ранга, – с твердой уверенностью ответил Алексей и добавил: – Спасибо за заботу. Я же холостяк, предложите Белову. Его Балтика не устраивает, а жена – киевлянка, поэтому Севастополь будет им ближе.

С ротным у Алексея были натянутые отношения, а Белов работал нештатным ротным писарем. К тому же ребята дружили. Своей подсказкой он хотел помочь другу и надеялся вывести ротного из нестандартной для него ситуации.

Ротный сам прервал недолгую паузу.

– Я знаю, что вы с Беловым друзья. Меня же ты недолюбливаешь.

Алексей про себя отметил неожиданную фамильярность своего бывшего начальника. За таким отношением скрывалось изменение его жизненного статуса. Теперь он произведен в офицеры, в такие же офицеры, как этот человек, сидящий напротив. Сейчас в принципе они равны по статусу. Разве что звездочки разные по величине. Но почитание офицера, некий даже страх перед ним вдруг разом куда-то исчезли. Он пять лет мечтал заполучить лейтенантское звание, но не мог и подумать, что все произойдет так быстро, и еще не знал, как себя вести в новом для себя качестве.

Командир роты продолжал разговор:

– Это ты крикнул два года назад на репетиции парада вместо команды «раз!» – Щуп? Можешь не отвечать, я знаю, чей это почерк.

Такой случай действительно имел место быть во время подготовки к ноябрьскому параду. Тогда Щуп был еще капитан-лейтенантом и выказывал свое рвение перед командиром батальона. Строевые занятия были его фишкой. Ротный всех просто замучил мелкими придирками. Коркин и предложил ребятам вместо слова «раз!» крикнуть «Щуп». После этого следовала команда: «Щуп, равнение направо!» Этой шуткой курсанты демонстративно показывали свое пренебрежение к ротному. Расследовать данный инцидент не стали, но у ротного к Алексею появилось особое отношение. С пятницы на субботу он, как правило, стоял в наряде, хотя все шли в увольнение.

– Но это к делу не имеет отношения, – продолжал ротный, – Белов с женой сейчас разводится. Не живет с ней уже год. Я не давал огласки, иначе потащили бы на партсобрание. И испортили парню начало службы. Чтобы развязать их семейный узел, мы решили отправить его подальше от бывшей жены, на ТОФ. А квоты на Тихоокеанский флот все выбраны.

Внезапно ротный замолчал. Пауза длилась очень долго. Видимо, Шевляков думал о чем-то своем. Думал и Алексей. Другу надо помочь, но почему же Белов сам об этом ничего не сказал? Может быть, Щуп таким образом желает отомстить за давнюю шутку?

Его мысли прервал голос ротного:

– Ладно, я буду по-другому решать проблему. ТОФ за вами. Можете идти.

– Товарищ капитан третьего ранга, я с Беловым поговорю. О нашем общем решении мы вам сообщим в течение часа, – сказал Алексей примирительно, подчеркивая свое офицерское равенство, и с достоинством вышел из канцелярии.

Шевляков решил проблему в их общих интересах. Друзья получили направление на Дальний Восток.

Владимир Белов прибыл в отдел кадров политуправления Тихоокеанского флота первым из молодых лейтенантов, выпускников 1981 года. Но прежде, в первый же день лейтенантского отпуска, он уехал к себе на родину, в белорусскую деревню. Два месяца долгожданного отдыха пролетели, не оставив в памяти ничего стоящего. Встречи с одноклассниками, какие-то невнятные отношения с девчонками на танцах – одним словом, праздность как предчувствие главного на тот момент события в жизни. Наблюдая за жизнью своих одноклассников, Белов начинал понимать всю трудность выбранной профессии и ответственность за офицерское звание, которое он только что получил. В основном годы учебы прошли в караулах, на строевых занятиях, в ходе бесконечных занятий в аудиториях. В то же время он с удивлением обнаружил разницу в жизни со своими сверстниками. Те и не стремились получить высшее образование, а отслужив срочную, работали на местных предприятиях. Получал простой рабочий не меньше инженера. Примерно 300 рублей, в то время как первое офицерское жалованье Владимиру начислили в размере 210 рублей. День у парней был не слишком загружен, вечера свободны. Одним словом, гражданка. Но поверхностные наблюдения не могли поставить под сомнение правильность выбранного пути.

Встреча с родителями и друзьями по школе не затянули душевной раны развода с женой. Он задавал себе один и тот же вопрос: почему Лена, как только он перешел на четвертый курс, в категоричной форме отказалась ехать с ним на флот?

Он, конечно, понимал, что ее отец, полковник, начальник кафедры военного училища связи, сможет оставить его служить в Киеве. Но сам-то Белов этого не хотел. Владимир, как и большинство его сокурсников, стремился на флот, на корабли. Именно это он и пытался объяснить родителям своей бывшей жены. В ответ же сталкивался с откровенной насмешкой. А когда теща на очередном семейном совете обозвала его неотесанным деревенщиной, сославшись на неграмотную мать и пьющего отца, Владимир не выдержал. Собрал вещи и ушел. Снял квартиру и предложил Лене пожить отдельно от родителей. Та отказалась и поставила ультиматум: или возвращаешься и мы живем по совету родителей, или сделает аборт и – развод. Тогда они ждали ребенка…

Советоваться было не с кем, и Владимир пошел к своему командиру, капитану третьего ранга Шевлякову. Тот его по-мужски понял. Может быть, на самом деле не хотел огласки, которая могла бы, наверное, помешать его будущей карьере. Шевляков прикрывал Белова целый год и помог распределиться на Тихоокеанский флот. Поэтому Владимиру нужно было как можно быстрее забыть прошлую жизнь и начинать ее заново.

Он прервал отпуск раньше времени и поехал к месту службы. До Москвы – на поезде, до Хабаровска – самолетом. В хабаровском аэропорту задержала непогода. Да и билетов не было.

Лицо советского Дальнего Востока было деревянным, пахнущим хлоркой, давно не мытыми телами пассажиров. Места не хватало, залы ожидания не были рассчитаны на такое количество народа. Люди сидели, лежали, стояли где придется. На лежащих на полу пассажиров не обращали внимания. Приходилось через них перешагивать, а иногда и наступать на человека. Тот лишь жалобно издавал покорные стоны и снова впадал в полудремоту. Все понимали, что неудобства через день-два закончатся, и потому безропотно переносили вынужденное ожидание. К тому же на каждом углу давали бесплатный чай. Незабываемый напиток, настоянный на кореньях лимонника. Выпив его, человек начинал понимать величие края, в который приехал, и всю незначительность временных трудностей. Это был эликсир бодрости духа и жизненного оптимизма.

Динамики, развешанные «черными квадратами Малевича» на желтых стенах зала ожидания, каждые тридцать минут с шипением и треском что-то объявляли. После этого пассажиры еще минут двадцать переспрашивали друг у друга, о чем же им сообщили. В эти минуты зал шипел так же, как только что хрипевший динамик. Желающих улететь было больше, чем авиарейсов. Из этой точки на географической карте Союза авиамаршруты пролегали на Камчатку, на Север и Урал, во Владивосток и Пекин. Особенно сложно было улететь во Владивосток. Хотя это была, как ни парадоксально, ближайшая точка маршрута. Город-то закрытый! Пограничный контроль, пропуска, отметки в паспорте, до минимума сокращенное количество гражданских рейсов создавали порой труднопреодолимые препятствия желающим воочию увидеть красоту бухты Золотой Рог.

Владимир пристроился к очереди в военную кассу. Только здесь принимали воинские проездные документы, по которым как бы бесплатно выдавался билет. Но билеты не продавали уже два дня. Вдруг к очереди подошел офицер с повязкой патруля военной комендатуры и предложил офицерам и членам их семей вылететь во Владивосток транспортным военным самолетом. К удивлению Владимира, очередь без энтузиазма восприняла предложение начальника патруля. Оказалось, что нужно лететь в кислородных масках, и не час, а два. Он согласился и нисколько не пожалел об этом.

Владивосток встретил лейтенанта ярким солнцем и высокой влажностью. Сначала автобусом, а затем на трамвае он добрался до штаба флота и вспотел изрядно. Рубашку можно было хоть выжимать. К тому же пришлось тащить чемодан с личными вещами. В нем едва уместился весь комплект офицерского обмундирования, выданный в училище. Сам город и его жителей разглядывать было некогда, но Владивосток не походил на захолустье, это уж точно, с удовлетворением отметил Владимир. Особенно обрадовали его трамваи и фуникулер, совсем как на Владимирском спуске в Киеве.

Кадровику в политуправлении флота Белов рассказал все как есть. Судя по тому, что ему предложили, Владимир понял, что поступил правильно. А предложили ему службу на современном корабле в должности секретаря комитета ВЛКСМ. К тому же в центре Владивостока, напротив штаба флота.

Когда лейтенант Белов подходил к новому месту службы, он не мог поверить, что самый большой корабль, стоявший у пирса напротив штаба флота, – его новый дом. «В море дома, на берегу в гостях», – пришло на память высказывание адмирала Макарова.

Большой десантный корабль «Хабаровск» на самом деле был огромным: полное водоизмещение – около 14 тысяч тонн, громадные надстройки, поднимающиеся в высоту на 10 метров. Корабль мог перевозить около 50 танков и до шести катеров, три вертолета. Владимир хорошо знал тактико-технические характеристики и основное предназначение БДК – доставка и высадка на морское побережье сил десанта и боевой техники. Служить на таком корабле – предел желаний любого молодого флотского офицера. В мечтах уже виделась огромная, отделанная под красное дерево кают-компания, застеленная белоснежной простынью кровать в отдельной каюте.

Огромная махина боевого корабля возвышалась над пирсом и другими стоявшими рядом кораблями. Она сверкала на солнце светлой шаровой краской, отчего сливалась с голубой волной залива. Белов уверенно поднялся по трапу, держа руку под козырек и отдавая честь военно-морскому флагу. Корабли стояли кормой к причалу и своими стальными форштевнями нацеливались в открытое море. Сразу же обдало особым техническим запахом: краски, железа, резины и сладковатым дымом от работающих механизмов. Лейтенант оглянулся на город, словно полководец с холма на свое войско. А город его манил легкостью свежего морского ветра и красивыми женщинами в легких прозрачных платьях. Еще идя по его улицам, Владимир обратил внимание, как красиво и раскованно одеваются местные девушки, совсем не так, как в Киеве или Минске. По разговорам он знал, что гражданские моряки привозят из-за границы иностранные вещи на продажу, а в Находке существует барахолка, где их можно купить за рубли. У него еще не было гражданской одежды, но Владимир мечтал о ее покупке. Хотя, как он рассуждал, подходя к кораблю, не следует торопиться. После боевой службы за пределами наших вод зарплату выдают бонами. На морскую валюту можно вполне легально купить импортные товары в магазине «Альбатрос». Все эти возможности дает ему новая служба во Владивостоке. Еще Белов отметил, с каким интересом молодые женщины смотрят на его новенькую черную лейтенантскую форму. Она, эта форма, дополняется лейтенантской зарплатой. И это не курсантские 15 рублей, а целых двести с небольшим.

Стоял август, и в Приморье начинался бархатный сезон. Жара отступала, воздух становился свежим, и жители города стремились на золотые пляжи бухты Золотой Рог. Но пока таким желанным и доступным отдыхом воспользоваться ему будет не суждено. Да и в дальнейшем, как он убедится за годы службы, на отдых будет оставаться совсем немного времени. В основном оно будет посвящено службе, труду, борьбе за выживание в прямом смысле этого слова. Те же из его сокурсников, кто изменил этому незыблемому правилу флотской жизни или же по приходе на флот его не понял, будут вынуждены уволиться или надолго поставить крест на своей карьере. Белову повезло, через две недели его корабль ушел в дальнее плавание на семь месяцев.

Жизнь как тельняшка: за черной полосой следует белая. Так и судьбы людей складываются по-разному.

Коркин между тем отгулял свой отпуск полностью. В Хабаровске из-за нелетной погоды задержался на пару дней. Прибыв в отдел кадров политуправления Тихоокеанского флота с небольшим опозданием, он с удивлением обнаружил, что все места на новых кораблях уже разобраны. Оказалось, что многие лейтенанты-выпускники схитрили и вернулись из отпуска раньше. С досадой он узнал, что его друзья получили свои назначения, а Володя Белов уже находится в дальнем плавании.

От службы в береговых частях флота Коркин отказался наотрез. Тогда кадровик предложил ему должность секретаря комитета комсомола на сторожевике. Алексей знал, что это паросиловой корабль, его еще называют маленьким крейсером. Проект постройки пятидесятых годов, и его, наверное, вскоре спишут на иголки[2].

Кадровик заметил смятение лейтенанта и уверенно заявил:

– Сторожевик, конечно, старый, но школу службы следует начинать проходить именно на таких кораблях. Экипаж готовится к боевому выходу в Южно-Китайское море. Для этого встает в Находкинский судоремонтный завод. А завод, как тебе ни покажется странным, – это то место, где формируется офицер-политработник. Будет нелегко. Пройдешь испытание, назначим на самостоятельную должность. Это я тебе обещаю.

Справедливости ради следует отметить, что выпускники-лейтенанты в то время не назначались на должности замполитов кораблей третьего ранга. Для этого следовало прослужить хотя бы год на комсомольских должностях или замполитом боевых частей кораблей второго ранга.

Для большей убедительности Иван Иванович, так звали заместителя начальника отдела кадров, написал на листе бумаги свой служебный телефон, должность и фамилию.

– Через два года позвони, – сказал Иван Иванович. – Там, где будешь служить, год идет за полтора, плюс дальневосточный коэффициент, – подбодрил лейтенанта кадровик.

У Алексея по лицу поползла улыбка. Он вспомнил, что в училище дальневосточный денежный коэффициент называли надбавкой за дикость. Алексей тогда не мог знать, что кадровику он приглянулся своей решительностью и готовностью выполнить любую задачу. К тому же Ивану Ивановичу надоели каждодневные просьбы сослуживцев и начальников устроить «своих» лейтенантов. Все ходоки просили за Камчатку и за службу в подплаве[3]. В этом был шкурный интерес – повышенные северные надбавки и год службы за два. А этот деревенский парень, не ломаясь, принял не самое лестное предложение. К тому же Иван Иванович уже и не рассчитывал, что сумеет подобрать кого-нибудь на эту старую посудину. Должность секретаря комитета комсомола с год была там вакантной.

После ухода лейтенанта Иван Иванович вспомнил первого прибывшего к нему раньше срока лейтенанта Белова. «Одному улыбнулась судьба, – подумал он, – а другому судьба дала первое испытание». Кадровик прекрасно знал, что корабль проблемный, к длительному пребыванию в море не готов, а порт приписки – поселок Тимофеевка. На сленге моряков это означало, что если Тихоокеанский флот – просто задница, то Тимофеевка, а попросту Тимоха, – глубокая задница.

Глава вторая

Тимофеевка – Находка

К месту службы Коркин добирался долго и практически наугад. Поездом до Уссурийска, затем на лесовозе до поселка Тимофеевка. Молодость не заметила дорожных неудобств, слишком велико у лейтенанта было желание скорее прибыть на корабль. Да и окружающая природа не очень его разочаровала. Скорее обрадовала. Дальневосточная тайга напоминала родную нижегородскую природу. Такие же величественные сосны, что плотной стеной стояли вдоль дороги, с первого взгляда выглядели неприступной крепостью, куда человеку вход воспрещен. Свободное место между соснами и кедровником занимали лиственные деревья и пышнотелые кусты лимонника. Лес блистал разноцветными красками и походил на разодетого богатого купца. «Наш нижегородский купец одевается поскромнее», – пришло ему на ум сравнение.

В Тимофеевку Андрей прибыл к ужину. С двумя чемоданами он вышел на пирс, к которому были пришвартованы несколько старых рыболовецких сейнеров и судно вспомогательного флота с облупившимися бортами, плюс тральщик и два сторожевика. Матросы выстроились вереницей и сгружали со вспомогательного судна мешки с мукой и какие-то коробки. На лейтенанта в новенькой форме никто не обратил внимания.

«Поизмялся, конечно», – первой пришла в голову досадная мысль. Но смутило его совсем другое.

Один из боевых кораблей стоял к пирсу правым бортом, другой – левым. В голове у лейтенанта мелькнула флотская примета: как зайдешь на корабль в первый раз, так и служба пойдет. Счастливый знак, когда корабль стоит правым, офицерским бортом. «Судя по всему, служба не пойдет», – подумал Алексей. Его корабль стоял к пирсу левым бортом.

Приняли лейтенанта буднично и равнодушно. Лишь замполит и старпом обрадовались. Замполит сразу загрузил работой – заполнять партийную документацию за прошедшие полгода. Старший помощник командира забил его в график на все корабельные дежурства и вахты. Хотя по уставу, пока новый офицер не сдаст зачеты по знанию корабля, его не имели права заставлять возглавлять дежурную и ходовую службу. В дополнение все нештатные должности повесили на молодого лейтенанта, начиная с общественного дознавателя и заканчивая заведующим офицерской кают-компанией.

Служба в Тимофеевке началась. Через неделю Алексей сдал все зачеты и приступил к исполнению корабельной службы. Дежурным по кораблю он заступал через два дня на третий. Большинство офицеров находилось в разъездах или отпусках, а дежурный отвечал за повседневную организацию работы личного состава корабля. Никакой партийной, комсомольской и в целом воспитательной работы офицеры не проводили. После вечерней проверки они под любым предлогом сбегали с корабля, женатые – домой, холостяки – в местный ресторан. Дежурный офицер оставался вечером и ночью один на один с сотней матросов-срочников.

Рутина постепенно затягивала. Через день – дежурство по кораблю, поездки в штаб и политотдел бригады на совещания, посещение вместе со штурманом гидрографического отдела, поиски сбежавших с корабля в сопки молодых матросов. В то время говорили, что на Тихоокеанском флоте нет такого корабля, с которого бы не убежал матрос. Тогда был сильнейший всплеск неуставных взаимоотношений.

Времени не было, чтобы даже провести комсомольское собрание. Приходилось накоротке собирать свободных от вахт и работ людей, а по ночам заполнять многочисленную комсомольскую документацию.

В ближайшее время кораблю предстояло встать на ремонт в Находке. Семейные офицеры и мичманы любыми путями пытались перейти с корабля куда угодно, лишь бы не идти в ремзавод. Добраться оттуда в поселок, где у них оставались семьи, было делом довольно сложным. Связь между двумя населенными пунктами существовала лишь морем. Раз в неделю из Находки шел пассажирский теплоход до Советской Гавани. Пользовался таким транспортом лишь механик. В отдельной каюте были все условия расслабиться и забыться. «Морской трамвай» заходил в каждый населенный пункт на побережье. Любой мало-мальский шторм он пережидал, укрывшись в прибрежных бухтах. Бывали случаи, что от Находки до Тимофеевки добирались за две недели. Хотя ходу всего было один световой день.

В этот короткий период новой службы с Алексеем произошли два события, которые повлияли на его взгляды и на отношение к нему офицеров и экипажа корабля.

Первое событие произошло в Тимофеевке, второе – в Находке.

К концу ноября погода в заливе Владимира, на берегу которого располагался поселок Тимофеевка, окончательно испортилась. С океана дули сильные ветра, что говорило о зарождающихся там тайфунах. Алексей пока еще и не подозревал об их грозных последствиях для корабля и его экипажа. В голове у него в тот день мелькали обрывки слов романтической песни о моряках, что «только тайфуны и только цунами дарят их женскими именами». Да из радиорубки, где шла утренняя уборка, уже несколько раз подряд звучал голос Юрия Антонова с одной и той же тоскливой песней про осень.

Была суббота. Солнце величаво зависло над сопкой. При порыве ветра оно как будто раскачивалось. Но ветер периодически пропадал, и утреннее солнце снова продолжало свой путь вверх, в облачное небо. До подъема флага оставалось двадцать минут. Стоять дежурным по кораблю Алексею предстояло еще девять часов. Но самое главное – он продежурил без происшествий всю ночь. На прошлом дежурстве у лейтенанта Коровина семь увольняемых моряков в пять утра из дежурной рубки увели отпускные документы и самостоятельно сошли на берег. Офицер забыл закрыть сейф. Пока дежурный спал в каюте положенные два с половиной часа, его помощник, старшина-срочник, отлучился из рубки. А может, и сам отдал документы. В общем, офицер виноват всегда и не было ему оправдания.

По словам старпома, лейтенант Коровин во время дежурства проявил преступное разгильдяйство и, что самое страшное, пошел на поводу у матроса. А матросу, как считал старший помощник командира, только дай сесть офицеру на шею.

Молодые лейтенанты понимали, что если в такой ситуации дать слабину, то вернуть матроса на землю без помощи старпома будет уже невозможно. И это самое страшное из того, что может произойти на службе. Даже страшнее трех заповедей «не нарушай»: не пить в служебное время, не терять секретов и остерегаться женщин из своего подъезда.

Алексей шел по левому борту и делал вид, что проверяет уборку. На самом деле он искал сигнальщика Кукушкина. Молодой матрос сегодня был дежурным сигнальщиком, который каждое утро по четвертому удару рынды и по команде дежурного должен поднимать военно-морской флаг.

Алексей знал, что Кукушкина сейчас прихватили старослужащие на какую-нибудь уборку. Это было нарушением корабельного устава. Вахтенные в приборке и физзарядке не участвуют. Но на корабле офицеры такого нарушения не замечали. Не хотели входить в конфликт с традициями годковщины.

«К подъему флага Кукушкин выйдет в грязной робе и нечищеных прогарах[4]. Это вызовет гнев старпома, и последует выговор дежурному по кораблю. Такое уже бывало, и не только на его дежурстве», – негодовал Алексей.

Кукушкина нигде не было. Экипаж закончил приборочные работы, и Коркин дал команду по корабельной трансляции:

– Экипажу приготовиться к построению на юте[5] для подъема военно-морского флага.

Выдержав секундную паузу, резко прокричал:

– Командиру отделения сигнальщиков прибыть к дежурному по кораблю.

Экипаж не спеша выходил на верхнюю палубу: матросы по левому, офицеры по правому борту. Такое правило было заведено еще в царском флоте. Традиции на флоте чтились, несмотря на разницу в государственном устройстве. А по сути, тем самым поощрялось искусственное разделение матросов и офицеров. Так же, как и в императорском флоте, матрос не имел права без приглашения офицера войти в офицерский отсек и кают-компанию. Причина одна – для матроса офицер должен быть «царь, бог и отец-командир».

В мирное время поддержанию старых традиций уделялось особое внимание. Корабельный устав написан кровью, и тонкая вязь психологии корабельных отношений выдавала свое уравнение в бою. Знаменателем его было беспрекословное подчинение. Почему-то наши российские правозащитники в своих нападках на армию, создавая комитеты по правовой защите призывников, не обратили на этот факт внимания. Наверное, потому, что сами в армии и на флоте не служили. Однако, отменив подобные традиции, они бы окончательно разрушили армию и флот, как это было в 1916 году: гибельной для царской армии стала выборность командиров и отмена воинских званий.

За пять минут до подъема флага в рубку дежурного забежал матрос Кукушкин в сопровождении командира отделения сигнальщиков старшины второй статьи Соколова. Старшине оставалось служить несколько месяцев. Тогда на флоте срочную службу «тянули» три года. Соколов, неосвобожденный секретарь комитета комсомола радиотехнической боевой части, как активист находился в «политическом» подчинении у освобожденного секретаря комитета ВЛКСМ корабля.

Следует оговориться, что такая система противовесов: командир – общественная организация – партийная организация – матрос – действовала довольно эффективно. Самое главное – она устраивала всех. Матросу было удобно, что его интересы, хотя и косвенно, может отстаивать коллектив таких же, как он сам. Для командира это был дополнительный инструмент управления коллективом нестроевыми методами. А главным звеном системы был лейтенант Коркин, штатный комсомольский работник и неосвобожденный заместитель секретаря партийной организации корабля. Учитывая, что секретарем парторганизации был замполит, то партийно-общественный вес Алексея на корабле был достаточно значим. На корабле их было всего два политработника.

– Один – представитель Центрального комитета Коммунистической партии, а другой – Центрального комитета Всесоюзного ленинского комсомола, – говаривал замполит.

Алексей, исходя из такой расстановки сил, старался поддерживать авторитет Коммунистической партии среди личного состава, всячески помогать своему замполиту. Кстати, у освобожденного секретаря комитета комсомола было всего-то три начальника: командир корабля, замполит и инструктор по комсомолу политотдела. Для других офицеров существовала целая цепочка начальников: командир боевой части, старпом, флагманский специалист, замполит и командир корабля. Так что Алексей в служебной иерархии корабля занимал не последнее место. Хотя и было-то ему всего 23 года.

– Соколов, почему Кукушкин опять не вовремя прибывает на подъем флага? – уже спокойным голосом спросил Алексей у старшины Соколова, видя приближающегося матроса Кукушкина.

– Товарищ лейтенант, этот Кукушкин на корабле служит год, а приборку до сих пор делать не научился.

Алексей понимал, что под словом «приборка» подразумевается сложная схема простых ручных работ и матросских взаимоотношений.

– Соколов, это проблемы твоего командира боевой части. Если вы не можете обучить молодого матроса самому простому – приборке, прошу на следующей неделе на открытое партийное собрание. С удовольствием вас с командиром послушаем, – многозначительно предложил секретарь комитета комсомола Соколову, намекая на то, что эту служебную проблему он вынесет на обсуждение тех офицеров, мичманов и матросов, из которых состояла партийная организация корабля. Правда, среди матросов коммунистов было всего-то двое, да и то принятых недавно в кандидаты в члены КПСС. Но этого было бы достаточно для того, чтобы тонкости события дошли до всего экипажа через двадцать минут после окончания собрания. А это имело бы неприятные последствия для командира боевой части старшего лейтенанта Пахомова. Дело в том, что выносить сор из избы никому было не выгодно. К тому же огласка подобных фактов подрывала годами наработанную традицию негласных отношений между старослужащими матросами и командирами боевых частей. Проблему решали своими силами. Старпом же был главным звеном в этой цепочке отношений, поскольку считал, что не на старшинах, а на старослужащих ложится ответственность за порядок в низах.

Конечно, Соколову был ни к чему такой поворот событий из-за какого-то матроса Кукушкина. К тому же может всплыть история о синяке под глазом матроса, которую он с «бычком»[6], старшим лейтенантом Пахомовым, замяли неделю назад. Во время очередной тренировки по приборке в два часа ночи вечно невысыпающийся Кукушкин в полумраке кубрика «ударился» переносицей. Все сошлись на том, что его никто не бил, а Соколова слегка пожурили на комсомольском собрании за нарушение распорядка дня. Коркин не только знал, что это неправда, но и держал в сейфе объяснительную записку матроса Кукушкина, где тот все называл своими именами. Об этой записке знали Пахомов и Соколов, но взять ее у корабельного комсомольца они не могли. Как-никак независимый источник власти. Вот она, система сдержек и противовесов.

Вообще сбор компромата и знание истинной обстановки в коллективе – разные вещи. Шпионаж воспринимается с презрением, а легкий шантаж с психологией интриги вполне допустим. Шантаж интригой витает в воздухе матросских кубриков и офицерской кают-компании. От его результатов зависят очередные воинские звания и десятидневные отпуска на родину. Поэтому-то за полторы минуты разговора Соколов прекрасно понял угрозу, исходящую для него от лейтенанта.

Соколов со страхом вдруг заметил, что Кукушкин до сих пор еще не переоделся в форменку номер три[7]. До подъема флага оставалось пять минут.

– Кукушкин, срочно переодевайся и бегом на шкафут. Опоздаешь – прибью, – грозно сказал Соколов.

Кукушкин успел не только переодеться в форму третьего срока, но и прикрепил к флагштоку[8] новенький военно-морской флаг. Этот положительный факт отметил старпом корабля капитан-лейтенант Постников. Он сегодня исполнял обязанности командира и выходил по палубе шкафута прямо к кормовому флагштоку. Рядом с Кукушкиным, у флагштока, стоял дежурный по кораблю, ожидая старпома.

– Сми-ирно, рав-не-ние на средину! – скомандовал Коркин, когда до старпома оставалось четыре шага. Правильно определить нужное расстояние и вовремя подать команду считалось особым шиком и ценилось в корабельной среде.

– Товарищ капитан-лейтенант, экипаж корабля для подъема военно-морского флага построен, – вальяжно сделав два шага навстречу старпому, доложил Коркин, довольный тем, что наконец-то инцидент с Кукушкиным разрешился самым лучшим образом. К тому же он заметил во взгляде старпома одобрение своих действий, в том числе и отмеренные верно метры.

В это самое время из громкоговорителя послышались удары курантов. Старпом и Коркин синхронно, не опуская правой руки от козырьков черных фуражек, повернулись к Кукушкину левым плечом и замерли. На третий удар курантов дежурный дал команду:

– Флаг поднять!

Он выкрикнул слова команды очень громко, стремясь перекричать треск динамика и усиливающийся порыв осеннего океанского ветра. Трепещущий на ветру флаг медленно пополз к вершине флагштока. Неожиданно он выскочил из рук Кукушкина и начал самостоятельную жизнь. Порывами ветра флаг бросало то вправо, то вверх. Кукушкин никак не мог совладать с вдруг ожившим полутораметровым полотнищем бесценной шерстяной ткани. На белом фоне с узкой голубой полосой гордо смотрела на все происходящее красная звезда с серпом и молотом.

Боевой флаг корабля действительно был бесценен. Хотя материально это лишь кусок материи, вышедший из-под ткацкого станка огромной партией. Упакованные в тюки, флаги из города Иваново развозились на все четыре советских военных флота. На корабле, в руках человека, этот кусок материи наделялся новыми качествами. Он целый световой день не только возвышался над кораблем и моряками, но и являлся святыней. А с заходом солнца его, как младенца, торжественно и бережно снимали с флагштока, аккуратно складывали и запирали на ночь в корабельный сейф.

Между тем флаг держался на одном фале[9] и в любую минуту мог упасть за борт. В море.

Подобных случаев старпом Постников не знал за десять лет своей корабельной службы, но понимал, что это факт позорный. Позорный в первую очередь для него, старпома.

Алексей же, напротив, хладнокровно и спокойно отнесся к этой ситуации, потому что не понимал, что это значит для дежурного офицера. Только поэтому он не растерялся и, не отдавая команды «Вольно!», крикнул Соколова.

А Соколов как будто только и ждал реакции лейтенанта. В несколько секунд он подбежал к Кукушкину и, одной рукой ухватившись за флагшток, завис над кормой. В тот момент, когда он свободной рукой подхватил флаг, у него сорвало бескозырку. Она вместо флага улетела за борт. С опозданием в несколько секунд флаг был поднят и, как прирученный человеком зверь, гордо затрепетал над кормой. Холодный ветер забился в складки его ткани и как бы вдохнул новую жизнь.

Команду «Вольно!» с облегчением подал сам старпом.

– Дежурный, после развода на большую приборку зайдите ко мне, – сказал Постников.

Разговор в каюте старпома состоялся тяжелый. Главный вывод для Коркина был в том, что вырвавшийся флаг – знаковое событие как для корабля, так и для самого дежурного. Своего рода метка о профнепригодности. Алексей до конца так и не понял, чем же ему угрожает этот случай. Служба на сторожевике и так бесперспективна. Молодой лейтенант понял это с первых же дней. Понимали это и служившие вместе с ним офицеры. С перспективой служили здесь одни матросы – покинуть его навсегда в положенный срок.

«Корабль не сможет осилить морского похода по причине старости. Значит, длительный поход, мечта каждого моряка, ему не светит. К тому же в коллективе нездоровая обстановка, и старпом поддерживает во всем старослужащих матросов, – думал Алексей. – Но я-то здесь при чем?» – спрашивал он самого себя.

Старпом ответил на его вопрос вслух.

– Не всем, видно, служить на флоте. Сегодняшнее событие является знаком для тебя, лейтенант, и для меня тоже.

Уже в рубке дежурного Алексей проанализировал происшедшее и решил не принимать дисциплинарных мер ни к Кукушкину, ни к Соколову. В принципе по всему выходило, что виновата дедовщина, процветавшая на корабле. Коркин тогда правильно рассудил, что это не единичный случай, а серьезный сбой в системе человеческих отношений в коллективе. Молодой матрос-сигнальщик находился как в наркотическом опьянении от хронического недосыпания и постоянной работы. Просто ему нужно было выспаться.

И Коркин, к удивлению всех, отправил Кукушкина спать. Даже Соколов с пониманием отнесся к такому решению дежурного лейтенанта. Не понял этого шага только старпом.

«На корабле появился второй Коровин, а с матросом следует быть беспощадным», – решил для себя Постников, сидя в кают-компании.

Алексей же принял для себя решение: забыть о происшествии, а самому продолжать служить с еще большим усердием. Не ожесточаться на провинившегося, а, расположив его к себе, поддержать в трудную минуту. И не идти на поводу традиций и старших начальников, ибо они могут ошибаться. Поступать самостоятельно и нестандартно.

Второй случай произошел уже в Находке, куда корабль пришел, чтобы встать в док.

Алексей заступил дежурным по кораблю с воскресенья на понедельник. Ноябрьская погода в Приморье изменчива, но в этот день было морозно и ясно. Хотя к семнадцати часам пошел мелкий снег.

На борту старшим оставался механик, капитан-лейтенант Иванов. Завтра в десять ноль-ноль должны были начаться приготовления корабля к постановке в сухой док находкинского судоремонтного завода.

Ничто не предвещало беды.

Алексей дал команду провести вечернюю поверку по кубрикам, потому что снег усилился. К тому же он сопровождался резкими порывами ветра. После поверки он спустился в кают-компанию на вечерний чай. Механик сидел в кают-компании в одиночестве и смотрел телевизор.

– Федор Иванович, – обратился Коркин к механику, – в заводе объявлено штормовое предупреждение[10] номер два. Корабль стоит кормой к пирсу. Предлагаю завести дополнительные концы[11] и поставить бортовые кранцы[12]. Может быть, запустить дежурный дизель?

Иванову не хотелось принимать никаких решений. А топлива для дизеля оставалось только для подхода в док. К тому же он сегодня планировал расслабиться. В каюте механика на этот случай стояла бутылка флотского «шила».

– Давай подождем до часу ночи. Может быть, ветер изменится и все обойдется, – ответил механик.

Алексей вышел из кают-компании на верхнюю палубу проверить погоду. Ветер усиливался, и вахтенный у трапа[13] самостоятельно укреплял дополнительный конец.

«Нужно принимать меры безопасности», – подумал Алексей.

Он вызвал на шкафут дежурную швартовую группу и поставил задачу поднять трап на борт корабля, понимая, что при усилении ветра его может сорвать в море. Атмосферное давление продолжало падать, а ветер набирал силу. Корма корабля начинала заваливаться на угол пирса[14]. Но корабельная сталь и ржавое пирсовое железо еще не соприкасались друг с другом. Они лишь, как два бульдога перед схваткой, то приближались, то отступали, глухо рыча и лязгая стальными корабельными бортами как собачьими челюстями.

Что делать в данной ситуации, Алексей знал. Штурманская подготовка в училище и два месяца службы на корабле подсказывали ему, что необходимо срочно предпринять, о чем он доложил старшему на корабле.

По «Каштану»[15] Коркин запросил дежурного по электромеханической боевой части о возможности включить дежурный дизель. Тот ответил, что, не получив «добро» от механика, этого сделать не сможет.

– Так запросите у него разрешение, – резко ответил Алексей. – Доложите через три минуты.

Ответ пришел через минут десять: механика нигде нет. Алексей спустился в офицерский отсек и постучал в дверь каюты старшего на борту. За переборкой стояла мертвая тишина.

«Наверное, пьет», – подумал он.

Решение созрело само собою. Согласно инструкции дежурный вправе принимать самостоятельные решения при чрезвычайных ситуациях. Ответственность за корабль требовала от него конкретных действий по обеспечению безопасности стоянки.

– Ютовых на ют. Шкафутовых на правый шкафут[16]. Швартовной[17] партии готовность номер один. Запустить дежурный дизель-генератор, – скомандовал Алексей по корабельной трансляции.

Совместными действиями дежурных расчетов корабль переместили правым бортом к пирсу. Потом вывалили дополнительные кранцы, чтобы борт не бился о пирс. Швартовая партия под его руководством до утра меняла бортовые кранцы и закрепляла слабеющие от мощных порывов ветра толстые пеньковые тросы. Тем самым удалось избежать навала корабля на пирс.

Уже глубокой ночью к нему вышел старшина Соколов с кружкой крепко заваренного чая.

– Товарищ лейтенант, согрейтесь.

– Соколов, что это за люди? – спросил Алексей, заметив в лучах прожектора выскакивающих на верхнюю палубу из-за перегородки группу матросов в красных спасательных жилетах. – Я уже давно дал команду «отбой» аварийной партии, – резко произнес Коркин. – Люди должны спать.

– Товарищ лейтенант, это добровольцы из числа старослужащих. В швартовой партии одни караси-первогодки. Мы их спать отправили. Ветер-то не ослаб. Мало ли что еще может случиться.

– Опять ты старую песню о годках и старпоме завел, – грубовато оборвал его Коркин.

– Да нет, товарищ лейтенант, – ответил Соколов, – мы лично вас решили поддержать. Нужны вы нашему экипажу.

– А что делает моряк на швартовых[18]? – Алексей рассмотрел в свете прожектора человека, укреплявшего что-то на заведенных на берег тросах.

– Ставит противокрысиные щиты, – буднично ответил Соколов.

Алексей с благодарностью посмотрел в глаза старшины, про себя подумав: «Все детали учли моряки, вот что значит уважение на флоте!»

Видимо, не зря адмирал Макаров говорил своим офицерам об умении обращаться с подчиненными: «Когда матросы видят, что начальник себя не жалеет, об их нуждах печется и дело разумеет, то они… за него постоят»[19].

Коркин посмотрел на часы и дал команду помощнику дежурного записать его действия в вахтенный журнал. Документ имел гриф «секретно», и запись в нем имеет право делать только дежурный по кораблю и старшие начальники. Это уже стало юридической нормой. Хотя на кораблях далекого ТОФ таким «мелочам» внимания не уделялось, вахтенные журналы обязательно изучались в случае серьезных происшествий.

Угроза кораблю навалиться бортом на стенку пирса и получить пробоину отступила.

На следующий день к восьми ноль-ноль на борт прибыли все офицеры. Командир после подъема флага вызвал Алексея в командирскую каюту.

– Лейтенант, одобряю твои действия как старшего на корабле. Флотское спасибо, – добавил командир. – Знаю твои проблемы со старпомом. Теперь они будут моими проблемами. Ты спас корабль. Я тебе верю.

Алексей попытался что-то сказать о своем отношении к командиру и наговорил кучу предложений о совершенствовании корабельной службы. Командир, улыбаясь, слушал его. Алексей понял, что он хорошо говорил, но на командира это не произвело никакого впечатления. Однако его позиция по отношению к старпому и предложения по комсомольской работе как инструменту борьбы с дедовщиной командиру понравились.

– Сдавай дежурство и выспись, – сказал командир. – А флотский офицер из тебя выйдет, – добавил он на прощание.

Каюту механика пришлось взламывать старпому лично. Пьяный «мех» лежал в кресле, свесив руки на палубу, с его пальцев капала кровь. Пока он спал, крысы, которые в большом количестве водились на корабле, изгрызли ему ногти на руках.

«Зря я убедил командира отменить поощрение – за пятьдесят пойманных крыс отправлять матроса в отпуск, – подумал старпом. – Так и меня крысы сожрут».

И тут логика старпома «не давать спуска матросу» потерпела первое поражение. Но он еще этого не понял. Его нелюбовь к матросу в скором времени обернется таким же матросским к нему отношением. В итоге личный состав, как бездушно старпом называл матросов, сломает ему командирскую карьеру. Но это будет еще года через три.

В этот же раз судьба наконец-то слегка улыбнулась Алексею. Ему предложили самостоятельную должность – замполита сторожевого корабля. Он входил в состав бригады охраны водного района Приморской флотилии и базировался в поселке Промысловка. Место базирования находилось рядом с Находкой, в ста пятидесяти километрах от Владивостока. А это уже центры цивилизации Приморья, с ними открываются новые возможности для жизни, службы и любви.

Алексей, давая согласие на эту должность, еще не представлял, какие новые испытания ему приготовила судьба. Достаточно сказать, что его сторожевик в самое ближайшее время уходил на четыре месяца во Вьетнам.

Глава третья

БДК «Хабаровск»

В это самое время у лейтенанта Белова служба складывалась как нельзя лучше. БДК[20] «Хабаровск» два месяца находился в дальнем походе в Индийском океане. За это время состоялся официальный визит в индийский порт Бомбей, и Владимир был доволен тем, как у него шли дела. Они продолжали компенсировать ему личные неуспехи в любви и в семье.

В длительном плавании корабль, согласно Корабельному уставу, является частью территории Советского Союза со всеми вытекающими отсюда правами и обязанностями командного состава. Корабль-государство имел все атрибуты власти, начиная от подъема экипажа под гимн страны и заканчивая абсолютной властью командира. На корабле имелась своя пекарня, парикмахерская, спортивная площадка, кинотеатр и своя тюрьма в виде корабельного карцера. Вместе с тем полномочия командира были ограничены приказами Министра обороны и директивами политуправления флота. Например, командир мог судить и миловать, но посадить в карцер более чем на пять суток не имел права. За выполнением директив и приказов строго следил замполит корабля и представитель особого отдела флота. О любых нарушениях или своевольных действиях командира каждый из них имел право без согласования направить секретную телеграмму в свои инстанции. Правда, замполиту такие телеграммы были не выгодны. По приходе в базу он нес прямую ответственность за все, что делалось на корабле. Партийная комиссия бригады в таких случаях равнозначно наказывала и командира, и замполита. По сути, создавалась система круговой поруки. Вместе с тем представитель особого отдела флота имел полную независимость. Курьезный случай произошел именно с ним и имел положительные последствия для лейтенанта Белова.

Условия жизни на современном корабле были комфортными. Каждый офицер имел отдельную каюту. Соседом у Владимира был прикомандированный на период боевой службы особист[21], старший лейтенант Обухов. Он частенько заглядывал к Владимиру, но к себе в каюту не приглашал. Обухов всегда ходил с оружием, кобура от «макарова» плотно сидела на ремне поверх синей тропической куртки. Такая демонстрация вызывала недовольство офицеров, а матросы его прозвали писателем за то, что он ходил по кораблю и что-то записывал в свой блокнотик.

Прошел первый месяц плавания. Как-то вечером Обухов, по своему обыкновению, зашел к Белову и предложил попить кофейку. Кофе он всегда приносил с собой.

– Ты знаешь, у меня большие неприятности, – многозначительно заметил Обухов, допивая кофе с сингапурским молоком.

Кстати, морской агент[22] все продукты питания закупал в Сингапуре. Тогда было в диковинку, что молоко упаковывалось в бумажные стаканчики с трубочкой. Такого продукта в Союзе не было. На это самое молоко они часто с Обуховым играли в шахматы. У Обухова в холодильнике постоянно лежала коробка такого продукта. Как уж он его доставал, известно было только ему.

– У меня неприятности, – опять повторил Обухов.

Владимир молчал, понимая его прием: спровоцировать на откровенный разговор и ждать ответа. Люди болтливы, сами закончат мысль. Но Белова на такие уловки было не поймать. Не дождавшись реакции молодого лейтенанта, Обухов продолжал:

– У меня увели блокнот. Да ладно, что блокнот. Память тренированная. Я его за одну ночь восстановлю. Самое страшное, что я лишился всех агентурных денег. В валюте.

– Какой валюте? – удивленно спросил Владимир.

– В какой-какой, в американской, – с раздражением ответил тот.

Белов видел доллары лишь на пропагандистских плакатах под заголовком «Истинное лицо американского империализма». В наглядной агитации корабля такие стенды занимали самое видное место. Владимир еще по курсантским разговорам знал, что валютные менялы делают в Киеве состояния. Он даже во сне не мог представить, что через много лет будет держать в руках тысячи этих самых долларов.

– И сколько же денег у тебя пропало? – спросил он Обухова.

– Три тысячи, – ответил особист потерянным голосом.

Много это или мало, молодой лейтенант не представлял, но знал, что курс доллара к рублю составлял 95 копеек. Просчитав сумму, он определил потерю в три тысячи рублей.

– Да, сумма большая, – с удивлением ответил Владимир.

– На эти деньги можно и машину купить.

Сказанные Обуховым слова об агентурных деньгах отбили у Владимира охоту задавать вопросы. Разведка и все к ней относящееся – не его поле. Он знал, что эту тему лучше обходить стороной. Но не почувствовал угрозы, хотя от особистов можно было ожидать всякого. Обухов что-то от него хотел. Но что? Он еще не понимал.

– Ты обратись к замполиту, – подсказал Владимир, уводя от себя возможные просьбы Обухова.

– Не могу, – процедил Обухов.

– Почему? – искренне удивился Владимир.

– Нельзя. Этим я раскрою себя. Попаду в зависимость к замполиту. Не могу позволить, карьеру загубит, – страдая, как от зубной боли, процедил Обухов.

– Я-то чем могу помочь?

– Только ты и можешь помочь, и я скажу как, – ответил уже бодрым голосом особист. – Я уверен, что своровал кто-то из матросов, а ты к ним вхож. Поговори аккуратно, поспрашивай. У тебя же среди матросов есть свои люди?

Свои люди среди моряков у Белова действительно были. В основном комсомольский актив. Среди них были и те, кто так или иначе от него зависел. Главным критерием этой зависимости была его возможность ходатайствовать об отпуске своим активистам и направлять их на различные комсомольские сборы и конференции. Но выдавать Обухову своих людей Владимир и не думал.

– А у тебя что, нет на корабле своей агентуры? – задал он контрразведчику встречный вопрос.

– Есть, но они…

Обухов не договорил фразы. В дверь каюты постучали. На пороге появился приборщик матрос Сомов.

Белову не хотелось продолжать разговор с Обуховым, и приход Сомова должен был поставить точку на неприятной теме. Однако Обухов пригласил его в свою каюту, где и продолжил посвящать Владимира в детали.

Владимир узнал подробности. Дело в том, что деньги и ряд агентурных документов находились в сейфе, под рундуком[23]. Документы остались нетронутыми, а деньги пропали. Ключ находился в замке сейфа.

– Я ключ сам, наверное, забыл в замке, – сказал как бы в свое оправдание Обухов.

– Придется давать шифротелеграмму о происшествии.

Оба понимали, что огласка не нужна ни командованию корабля, ни самому Обухову.

– Сергей Петрович, – сказал Владимир, – я попытаюсь вникнуть в это дело. Обещать результатов не могу. Сам понимаешь.

– Помоги. Выручай. Времени у нас с тобой всего три дня. Может, и ты ко мне когда-нибудь обратишься. Земля-то круглая.

Как раз столько времени нужно было кораблю, чтобы дойти до вьетнамского порта Камрань. Полуостров Камрань когда-то входил в состав Южного Вьетнама, и на его территории находилась американская военно-морская база. Сейчас здесь базировалась 17-я оперативная эскадра советского Военно-морского флота. В Камрани корабль временно терял свою независимость и переходил в полное подчинение командиру базы.

Свою дознавательскую деятельность Белов начал с приборщика каюты Обухова. В разговоре выяснилось, что три раза в течение месяца штатный приборщик не прибирал помещение, поскольку стоял на вахте. Следом Белов с удивлением обнаружил, что замещал все эти дни Сомова помощник корабельного фельдшера матрос Строкин. На корабле он служил два с половиной года и абсолютно ничем не выделялся. О таких говорят – без проблем и проколов.

Напрямую задать ему вопрос о долларах Белов не мог. Понимал, что подозрение – еще не обвинение. Тогда он решил провести внеплановую проверку корабельной амбулатории. При этом Владимир преследовал две цели: найти пропавшие деньги и «накопать» замечания по содержанию медикаментов. В том, что придраться есть к чему, он был уверен. Для прикрытия своей акции в этот же день Белов подписал у командира приказ о проверке медчасти.

Члены комиссии, два старшины и мичман, собрались в амбулатории уже после ужина. Корабельный доктор вызвал матроса Строкина и поручил ему обеспечить комиссию всем необходимым для досмотра помещения. Сам вышел из медпункта.

Белов приказал одному из членов комиссии сесть за стол и фиксировать замечания.

– Приборка делается поверхностно, по углам грязь и пыль. Пакеты с бинтами валяются на палубе. Кладовая замусорена, – диктовал он.

Все его замечания сводились к плохому выполнению обязанностей помощником корабельного фельдшера матросом Строкиным. При этом он то и дело отрывался от диктовки и давал поручения членам комиссии открыть разные шкафы и дверцы. Белов заметил, что Строкин всякий раз, когда открывали дверцу очередного шкафа, как-то странно подергивал левым плечом.

Шел уже второй час безобидного обыска. Все было безрезультатно. Тогда Белов оставил комиссию продолжать работу, а сам пригласил Строкина к себе в каюту. По состоянию матроса он почувствовал его напряжение и нервозность и решил пойти ва-банк.

Когда они остались один на один, Белов мягким и доверчивым тоном спросил:

– Ты понимаешь, почему мы проводим проверку? – И сам же ответил: – Мы не доктора проверяем, а проверяем тебя.

Строкин вдруг покраснел и уперся взглядом в тропические сандалии лейтенанта. Белов боялся повторять свой вопрос, не зная, что дальше спрашивать и в чем обвинять матроса. У него не было уверенности, что Строкин виновен в краже. Он понимал, что заканчивающий службу матрос прекрасно осознает незавидную судьбу корабельного воришки, который стал бы самым презираемым на корабле человеком. Традиционно на кораблях рундуки никогда не закрывались на замок, все было предельно открыто. Матросы без всякой задней мысли делились с «братишками» самым последним и самым лучшим, что имели. А в отпуск или в увольнение на берег моряка собирали всем кубриком.

«Если он мне сейчас сам не признается, замеченные совпадения и доводы придется передать Обухову. Он дело и раскроет. Но такой результат меня не устраивает», – думал Владимир, ожидая ответа Строкина.

Тот продолжал молчать.

Белов пытался заглянуть ему в глаза. Напряженность и их обоюдное молчание нарушила корабельная трансляция, по которой прозвучала команда: «Личному составу, свободному от вахты и дежурства, отбой!», переданная вахтенным офицером мягким, доброжелательным голосом. Это тоже была старая традиция: когда корабль находился в море, команды передавались только для внутренних помещений и, что особенно приятно, дружелюбным тоном. Почти как в телепрограмме «Спокойной ночи, малыши!».

Наконец Строкин, не поднимая глаз, шепотом спросил:

– Товарищ лейтенант, а что мне за это будет? Меня отправят в дисбат?

Обстановка в каюте была почти что домашняя и располагала к откровенности. Ковры, которыми была застелена вся каюта, напоминали Строкину комнату отдыха в приюте для оставленных родителями детей. В нем он провел свое детство и юность. Отца никогда не знал, а мать лишили родительских прав, когда ему было еще лет десять. В приюте все было расписано строго по часам и минутам, как в армии. Поэтому-то, как говорят моряки, службу он понял сразу. Но, как и в приюте, на корабле продолжал жить двойной жизнью. Мотивацией к поступкам являлось стремление создать семью, построить не просто дом, а очень большой дом. Внутреннее убранство будущего дома виделось ему в стенах, завешанных коврами, как в приютской комнате отдыха. Как раз ковры его мечты и висели в каюте лейтенанта.

На людях, подсказывала его природная наблюдательность, следовало поступать, как принято в коллективе. Не высовываться и не выставляться. Если бы он попал в тюрьму, то спокойно перешел бы на действующие там правила общежития. Но его никак нельзя было назвать зависимым и бесхарактерным человеком. Просто Строкин умел легко перестраиваться. Такие люди всегда и всем удобны, потому что они бесконфликтны. В советском коллективе такие качества не очень-то и ценили. Беспринципность, нежелание отстаивать свою позицию, хамелеонство – вот манеры поведения Строкина. Лишь через много лет эти черты характера станут главным достоинством его резюме.

«И последние станут первыми» – так сказано в Библии.

Наконец Белов понял, что переломный момент наступил. Но что он может пообещать Строкину?

– Деньги нужно вернуть сейчас же. Гарантию дам, судить тебя не будут. Хотя наказание, конечно, последует, – уверенно ответил Белов.

Через десять минут Строкин принес деньги, завернутые в газету.

– Об этом происшествии – никому, – предупредил Белов и пригрозил Строкину покачиванием указательного пальца.

С приходом корабля в Камрань Строкина по-тихому отправили попутным кораблем во Владивосток. Через много лет судьба их сведет снова.

Глава четвертая

Учения

Экипаж БДК «Хабаровск» получил в Камрани заслуженный отдых. Белов с моряками каждый день ходили на «американский» пляж, где купались в море, доставали с пальм кокосовые орехи, меняли у вьетнамских моряков банки с тушенкой на кораллы и примитивные пластмассовые безделушки. Такой «ченьч»[24], конечно, запрещался, но командование на эти вещи закрывало глаза. «Колониальными товарами» не брезговали и офицеры. Особым шиком считалось привезти в Союз американские сигареты и восточные ароматные курительные трубочки.

Экипаж готовился к переходу домой.

Всеобщую расслабленность неожиданно нарушил приказ командования базы: срочно выйти в море для слежения за американским авианосцем «Интерпрайс». Видимо, на тот момент «Хабаровск» являлся самым боеспособным кораблем «камраньской» оперативной эскадры. Состав эскадры был непостоянным, состоял из прибывающих кораблей с разных флотов. А экипаж «Хабаровска» за два месяца морей был блестяще подготовлен.

До выхода оставалось три часа. Обед был назначен на час раньше обычного. В таких случаях офицеры не дожидались прихода командира, а садились за стол без привычной команды-приветствия: «Товарищи офицеры, прошу к столу».

Обедали молча, лишь механики вели увлеченный разговор на технические темы. Никто им не смел мешать. Все понимали, что сегодня они главные герои. Хотя говорить о службе во время обеда не приветствовалось корабельными традициями.

В это время на свое место за столом с шумом и пыхтением уселся начальник медицинской службы, выпускник военного факультета Горьковского медицинского института старший лейтенант Мильчин. Он был двухгодичником, эту категорию офицеров снисходительно называли «пиджаки». Отслужив два года, они, как правило, уходили на гражданку. С ними считались как офицеры, так и матросы-срочники. Ценили за профессионализм и пренебрежение к карьеризму. Звание старшего лейтенанта для них было потолком военной карьеры.

Мильчина на корабле уважали как специалиста, и командир был бы не прочь оставить его служить и дальше. Начмед отличался от других офицеров подчеркнуто небрежным отношением к ношению формы и строевым атрибутам. К примеру, не носил шитого краба, одевался в то, что выдавали на складе. При этом шутил о мешковато сидящей на нем служебной робе: страна дала, страна смеется. Мильчин был постоянным объектом шуток кают-компании, незлобных, дружеских подколов. Однако его добродушие могло резко перейти и в обидчивость, если кто-то перегибал палку.

С его прибытием обстановка как будто разрядилась. Кто-то рассказывал несмешной анекдот, а старший механик, прервав свой сугубо профессиональный разговор, вдруг серьезно спросил Мильчина:

– Игорь Сергеевич, с медицинской точки зрения чем отличается индульгенция от импотенции?

Начмед слышал разговор механиков о каких-то коленвалах, ступинах и шпильках. Поэтому в заданном вопросе не заметил подвоха, к тому же и сам был занят подготовкой к предстоящему выходу в море.

– Механик, – нарочито медленно и басом, прожевывая свежий огурец, начал начмед.

Механик в этот момент подобострастно смотрел ему в глаза.

– Механик, – продолжал Мильчин, – индульгенция, батенька…

По-свойски ставя себя по уровню интеллекта выше механика, Мильчин растягивал удовольствие и подыскивал фразу, чтобы подколоть собеседника, да заодно и припомнить значение данного слова. В институте он слышал подобные термины, но на какой кафедре, вспомнить не смог.

Многозначительная пауза затянулась. Сидящие за столом застыли в ожидании очередного каламбура.

– Индульгенция – это высшая форма импотенции! – наконец громко и четко парировал удар механика Мильчин.

Дружный хохот, как волну, бьющую в борт корабля, остановил приход командира. Тот представил офицерам командира бригады надводных кораблей капитана первого ранга Сергеева, высокого и подтянутого человека с широкой плечевой костью и огромными кулаками, в прошлом флотского боксера, выпускника Тихоокеанского военно-морского училища. Сергеев, как опытный командир, молниеносно оценил сам корабль и его офицеров. Впечатление в целом осталось хорошим. Через пару минут он стал своим в кают-компании. Сергеев рассказывал поучительные истории из своей жизни с юмором и привязкой к предстоящему выходу на боевое слежение.

– Главное, чтобы команда сработала слаженно, – продолжал поучать комбриг. – Как в футболе. Результат игры зависит от каждого из нас. А вот и история по этому поводу. Заместитель командующего флотом вице-адмирал Исаков проверил с группой офицеров штаба надводный корабль. И все-то ему не понравилось. Но свое недовольство командованию корабля он выражать не стал. Лишь когда проверяющие спустились с трапа на пирс, разошелся. Молча бросил белую адмиральскую фуражку на землю и стал топтать ее ногами. Покосившись на удивленных и обступивших его офицеров, сказал:

– Не штаб, а хреновая футбольная команда. Но самое страшное, что я в ней капитан!

Уже в море офицеры оценили этот необычный стиль руководства: без многочасовых совещаний, назидательства и нравоучений, без чинопочитания. У Сергеева была прекрасная память на имена, и он даже матросов старался называть по существующей только у подводников традиции – по имени и отчеству. А с главным комсомольцем корабля у него сразу же сложились особо близкие отношения.

Лишь на третий день морского поиска американский авианосец был обнаружен. Экипажи кораблей наблюдали друг за другом на расстоянии десятка кабельтовых. Погода стояла по-южному теплая, но слегка моросил дождь. Поэтому видимость, как говорят моряки, была на «три балла». Однако это не мешало штатным и «нештатным» корабельным фотографам получить снимки американского корабля очень хорошего качества. Многие моряки видели впервые такой величины военный корабль. Да и где его можно было увидеть? Тяжелый авианесущий атомный крейсер «Киев» советского Военно-морского флота, соразмерный авианосцу «Интерпрайс», в это время находился на Северном флоте.

В непосредственной близости советские и американские корабли находились около трех часов. Все это время корабельные подразделения выполняли задачи по боевой готовности номер один, то есть в случае необходимости были в состоянии немедленно ответить огнем по противнику. Хотя расстановка сил была явно не на нашей стороне. Да и как мог один корабль противостоять мощной группировке штатовской эскадры?

Примечания

1

Григорий Саввич Сковорода (1722–1794), украинский философ, поэт, музыкант, педагог. Учился в Киевской духовной академии, на территории которой в советские годы размещалось Киевское высшее военно-морское политическое училище.

2

На иголки – отправить в завод для утилизации корабля.

3

Подплав – служба на подводной лодке.

4

Роба – грубая рабочая одежда, прогары (гады) – рабочие кирзовые полусапоги.

5

Ют – кормовая часть верхней палубы корабля.

6

«Бычок» – командир боевой части, соответствует армейскому командиру взвода или роты.

7

Форма № 3 – черные брюки и синяя фланелевая рубашка.

8

Флагшток – металлическая вертикальная стойка, на которой поднимается флаг.

9

Фал – судовая снасть бегущего такелажа, тонкий канат для подъема сигнальных флагов.

10

Штормовое предупреждение – прогноз-предупреждение об ожидаемом шторме.

11

Конец – в морском обиходе любая веревка или трос.

12

Кранцы – предохраняют борта судов от повреждений и служат для уменьшения контактных нагрузок на корпус.

13

Трап – устройство (лестница) для прохода и высадки людей с корабля.

14

Пирс – причальное сооружение для судов, одним концом примыкающее к берегу.

15

«Каштан» – внутренняя корабельная связь.

16

Шкафут – часть верхней палубы вдоль борта.

17

Швартовка – действия экипажа по подходу судна к причалу, пирсу.

18

Швартов – растительный или стальной трос, с помощью которого судно закрепляется у причала.

19

Академик А. Н. Крылов. Воспоминания и очерки. Изд. АН СССР, М., 1956, стр. 450.

20

БДК – большой десантный корабль, предназначен для перевозки морским путем десанта и техники, высадки его на побережье.

21

Особист – офицер особого отдела военной контрразведки.

22

Морской агент – уполномоченное судовладельцем лицо для обслуживания его судов в иностранном порту.

23

Рундук – ящик для хранения личных вещей.

24

Ченьч – обмен.

Конец бесплатного ознакомительного фрагмента.