Ментовские оборотни

Владимир Гриньков

Ментовские оборотни

Мы снимаем розыгрыши скрытой камерой, это наша работа, а работа, как известно, часто накладывает отпечаток на поведение человека и определяет его привычки и поступки. Профессиональный таксист, оказавшийся в роли пассажира в автомобиле с начинающим водителем за рулем, непроизвольно «жмет педали», которых на его пассажирском месте вовсе нет. Банковские работники, как правило, дотошно въедливы и помешаны на точности. Врачи-психиатры со временем становятся чем-то неуловимо похожи на своих странноватых подопечных. А мы разыгрываем ничего не подозревающих людей, преподнося им сюрпризы – иногда приятные, иногда не очень, – и поэтому даже в своей повседневной жизни некоторые события норовим превратить в сюрприз. Чтобы у всех – удивление, чтобы растерянность на лицах, чтобы оторопь взяла и долго не отпускала. И вот настала очередь Светланы нас всех удивить. Невинным голоском… Как бы между прочим… Ах, мол, чуть не забыла…

– Может, в эти выходные соберемся у меня? Отметим новоселье. Я дом купила. За городом. Хороший дом. Двести пятьдесят тысяч.

Вы ничего не поняли? Поясняю. Одинокая женщина. Наш боевой товарищ и друг. Все время на виду. И никаких тайн. Ни с кем не советуясь. Даже не обсуждая. Вообще ничем себя не выдав предварительно. Самостоятельно. Купила. Дом. Двести пятьдесят тыщ. Долларов. Легко и просто. Как колготки в супермаркете приобрела. Заехала после работы – и купила. А чего тут такого?

У всех нас, кто при этом присутствовал, вытянулись лица. Светлана засмеялась, счастливая.

– Шутка? – подозрительно глянул Илья.

– Не-а.

Значит, не шутка. Сюрприз удался. Ай да Светка!

* * *

Илья Демин, администратор нашей программы «Вот так история!», предложил мне отправиться на новоселье вместе на его машине. Зачем гонять туда-сюда два авто – и его, и мой? К тому же у Ильи роскошный внедорожник, лучшее средство передвижения по загородным проселкам. Светлана, узнав о том, что мы приедем на машине Ильи, несказанно обрадовалась.

– Значит, вы сможете увидеть эту красоту! – объявила она.

– Какую красоту?

– Дорогу старой графини. У нас там лес. Понимаете? Трасса идет через лес. С трассы – поворот на второстепенную дорогу. И по асфальту, через лес, – к нашим домам. Так ездят все. Ничего не скажу, живописно, красиво, но есть еще одна дорога.

И Светлана на чистом листе бумаги набросала схему.

– Вы будете ехать по трассе. Вот этот поворот на второстепенную дорогу, которая асфальтирована, вы увидите, там указатель со стрелкой и написано «Воронцово». Воронцово – это мы и есть, но вы здесь не сворачивайте, а продолжайте ехать по трассе. Через пару километров слева увидите еще одну дорогу, но уже без асфальта – просто колея уходит в лес. Вам – туда.

– Это и есть дорога старой графини?

– Нет. Вы проедете по этой дороге пару километров. Там низкое место, сыро, но проберетесь как-нибудь. Вы увидите развалины, даже не развалины, а остатки фундаментов – это руины монастыря. Огибаете руины и попадаете на дорогу старой графини – это такая насыпь, которая тянется от монастыря через низину, вы увидите, там ошибиться невозможно. И по этой насыпи, засаженной деревьями, – все время вперед. И приедете прямо ко мне. Там, где я купила дом, когда-то было имение графини Воронцовой. Поэтому-то место и называется – «Воронцово». Графиня поселилась там на склоне лет. Специально поближе к монастырю. Настоятель монастыря был духовником графини. А она помогала монастырю деньгами. И даже распорядилась проложить прямую дорогу от имения до монастыря, чтобы ездить было ближе. Насыпь, по которой вы будете ехать, – это и есть дорога старой графини.

* * *

Таким образом Светлана нам преподнесла второй сюрприз, но оценить его мы с Ильей смогли уже только на месте. Мы проехали по трассе мимо указателя на Воронцово, без труда нашли уходящую от трассы в лес грунтовку, свернули туда и поехали по скверной, ухабистой, густо заросшей травой дороге, с обеих сторон зажатой подступающими вплотную деревьями. Здесь, похоже, редко кто ездил, и колея едва угадывалась, пару раз нам на пути попались поваленные полусгнившие стволы деревьев, преграждавшие путь, и будь мы на какой-нибудь легковушке, давно уже попятились бы обратно к трассе, здесь даже развернуться было негде, и лишь молодчага-внедорожник Ильи спасал нас от позора отступления. Илья, сбросив скорость, переваливал через препятствия, и гнилое дерево рассыпалось в труху под зубастыми колесами массивного внедорожника.

Дорога шла под уклон и вскоре, как и предупреждала нас Светлана, мы оказались в низине, где деревьев стало заметно меньше, да и были они чахлые на вид, зато здесь было много мха, а колея оказалась залита водой, мы пробирались по лужам, покрышки чавкали в воде, и когда на глазах мрачнеющий Илья уже был готов произнести вслух в адрес отсутствующей Светланы что-то недоброе, дорога потянулась вверх по склону, сырости поубавилось, и очень скоро мы увидели покрытую мхом кирпичную кладку – все, что осталось от монастыря.

Было такое чувство, будто с тех пор, как много десятилетий назад отсюда ушли монахи, здесь никто больше не появлялся. Зеленый мох казался нетронутым. Густой кустарник скрывал большую часть монастырских фундаментов. Деревья проросли там, где когда-то были монашеские кельи и трапезная, и успели разрастись и подняться высоко, до самого неба, создав над головами случайно оказавшихся здесь путников зеленый и почти не пропускающий солнечные лучи шатер. Жутковатое и таинственное место. Здесь было, как на старом заброшенном кладбище, где впадаешь в состояние тревожного ожидания чего-то такого, что невозможно сформулировать и чему не дашь определения, и только самому себе можешь признаться в проснувшихся вдруг в душе по-детски необъяснимых страхах.

Мы обогнули монастырские руины в полном молчании и с зарождающимся в наших душах благоговейным мистическим ужасом, и это, как оказалось, было непременным условием подготовки к следующему потрясению, испытанному нами на старой графской дороге.

От взгорка, где мы обнаружили монастырские развалины, дорога шла по гребню изогнувшейся дугой насыпи, возвышающейся над редколесной заболоченной низиной и где-то далеко впереди упирающейся в лес, в который нам и следовало попасть. По обе стороны дороги были высажены деревья, и когда мы под эти деревья въехали, они сомкнули над нами свои кроны, будто это был туннель. Этим дубам было лет по двести, не меньше, их сажали еще крепостные старой графини, как мне представлялось, и то ли от сырости здешних земель, то ли оттого, что дубы росли на открытом, продуваемом всеми ветрами месте, а может быть, и от старости своей, от ветхости начавшей разлагаться древесины, стволы дубов имели самые причудливые формы, будто их погнуло-покорежило неведомой силой, отчего стволы местами даже полопались, и не рассыпались в прах они только благодаря известной всем дубовой прочности исходного материала. Изогнутые ветви тянулись к нам руками-щупальцами. Поднявшийся ветер трепал и тревожил листву, отчего казалось, что этот удивительный туннель вдруг пришел в движение. Свинцовые тучи скрыли солнце, добавив атмосфере тревожащего сумрака. И я вдруг узнал эту дорогу. Я видел ее раньше, когда еще был маленький, в какой-то детской книжке. Там была и эта дорога, и эти дубы, и где-то на одном из дубов непременно обнаружится Соловей-Разбойник, подкарауливающий путников и лишающий их разума и способности сопротивляться своим ужасным свистом.

– Как в сказке! – пробормотал не склонный обычно к сантиментам Илья.

Он чувствовал то же самое, что и я. Значит, я не ошибся. Ай да Светка! Вот так сюрприз! Кто бы мог подумать, что такие удивительные места существуют на самом деле, а не только на иллюстрациях к детским книжкам!

* * *

Сказочная дубовая аллея привела нас в лес, и тут обнаружилось, что мы из сказки вернулись в реальность. Вскоре начались деревянные да каменные заборы, столбы освещения и вполне приличного качества асфальт. Здесь вроде бы продолжался лес, но деревья за заборами были прорежены и лес казался слишком упорядоченным и слишком светлым, какими обычно бывают скверы и парки в городах. Я даже испытал легкое разочарование – такое сильное впечатление на меня произвели заброшенные монастырские развалины и сказочная до неправдоподобия дорога, по которой двести лет назад ездила на исповедь старая графиня.

Илья сверился с нарисованной рукой Светланы схемой, остановил машину перед массивными железными воротами и требовательно посигналил, призывая хозяйку встретить нас хлебом-солью. Но после повторного нетерпеливого сигнала вместо Светланы в приоткрывшуюся дверь, прорезанную прямо в створке ворот, выглянула с настороженным видом девчушка лет пяти. Светлана пригласила всю нашу съемочную группу, и кто-то мог, конечно, захватить с собой на природу свое дитя, но лично мне девчушка эта не была знакома.

– Ты чья? – спросил Илья, выходя из машины.

Я видел, как у девчушки расширились глаза, как будто ей показали нечто такое, что поразило ее до глубины души. Илья шел ей навстречу, девчушка смотрела на него, не отрываясь, и вдруг что-то с ней случилось.

– Папа! – вскрикнула она и бросилась к Илье навстречу.

Этот вскрик полоснул меня по сердцу, и Илью тоже, видно, проняло, потому что он вдруг споткнулся на совершенно ровном асфальте, будто наткнулся на бордюр, а девочка не пробежала даже, а пролетела разделявшие их с Ильей метры, вцепилась в Демина мертвой хваткой, исступленно бормоча: «Папа! Папочка! Папочка мой!» Не ожидавший подобной экспрессии Илья растерялся.

– Так тебе эти места знакомы? – выходя из машины, сказал я с неестественной доброжелательностью инквизитора. – Когда-то уже побывал здесь? Успел оставить свой след на земле?

А «след на земле» повис на несчастном растерянном Демине и явно не собирался отказываться от своих прав на новоприобретенного папашу.

Из-за железных ворот выскочила растревоженная мать обознавшейся девчушки, подхватила девочку на руки, оторвала ее от Ильи, и тут откуда-то сбоку раздался голос Светланы:

– Ребятки! Вы воротами ошиблись!

Светлана шла к нам – нарядная и веселая, – и уже было понятно, что мы участки перепутали.

Мать девочки хотела было удалиться, но тут обнаружила мое присутствие, и у нее сделалось такое же точно лицо, как у ее дочурки две минуты назад, когда та в Илье Демине ни с того ни с сего признала папку своего единокровного. Но то ребенок, а это взрослый человек, и уж она все правильно поняла.

– Евгений Колодин! – сказала женщина растерянно. – Женя!

Я шутливо перед ней расшаркался. Она стояла неподвижно, прижимая к себе дочку, но про дочку, кажется, забыла. Где-то я ее понимал. Не каждый день можно увидеть человека из телевизора. Светлана подошла, поздоровалась со своей, как я понимаю, соседкой. Та никак не отреагировала – в таком была ступоре.

– Мой участок вон там, – сказала Светлана, обращаясь ко мне и Илье.

Илья сел в машину. Мы со Светланой пошли пешком. Прошли мимо кирпичного соседского забора, высоченного и внушительного, как кремлевская стена, а дальше был деревянный забор, выкрашенный зеленой краской и оттого кажущийся естественным и неприметным дополнением к этому лесу. Светлана толкнула калитку, и я, прежде чем ступить на ее участок, обернулся. Ни женщины, ни девочки я не увидел. Пустынная улица. Никого.

– Бедный ребенок! – вздохнула Светлана.

– Это ты про девочку-соседку? – уточнил я.

– Да. Она больна, мне кажется.

И тогда я понял, почему меня так зацепило-чиркнуло ее криком. В том крике я уловил нотки ненормальности.

– С головой проблемы? – спросил я понимающе.

– Похоже, что да, – сказала Светлана.

И еще раз повторила:

– Бедный ребенок!

* * *

Пока Светлана забирала из почтового ящика корреспонденцию, я прошел на ее участок и остановился в недоумении. Сюрпризы продолжались, как оказалось. Передо мной был лес. Самый настоящий. И к тому же глухой. Здесь ели стояли плотно, порождая тревожащий сумрак. Где-то в глубине этого леса обеспокоенно вскрикивала птица. И казалось, что если пойти туда, в эту жутковатую глухомань, там непременно наткнешься на Бабу Ягу. К Бабе Яге вела дорога – не прямая и не асфальтированная, как можно было ожидать в этом жилом поселке, а изогнувшаяся петлей, какими обычно и бывают лесные дороги, петляющие меж деревьями, и все отличие этой дороги от взаправдашней лесной заключалось только в том, что дорога эта была вымощена булыжником, что легко объяснялось – не будь здесь булыжника, проехать по ней в пору осенней распутицы не было бы никакой возможности.

Пока мы ехали по коттеджному поселку, я успел оценить ухоженность этого дикого прежде леса. Его расчистили и облагородили, добавив этой местности света, и он теперь не совсем был похож на лес, а больше походил на ухоженный парк, о чем я уже говорил. И только вот этот кусочек, ныне принадлежавший Светлане, так лесом и остался. Здесь не тронули ни единого деревца, сохранив первозданную запущенность и первозданную же глушь.

В распахнутые Светланой ворота въехал на своем внедорожнике Илья, но дальше по булыжной дороге проехать ему хозяйка не позволила, а заставила выйти из машины.

– Дальше ножками, – сказала Светлана. – Пройдитесь по лесу, не лишайте себя удовольствия.

– Мне кажется, что мы пойдем по этой дороге и придем к избушке Бабы Яги, – признался я.

Светлана засмеялась и прикрыла лицо конвертиком. Значит, в конце пути по этой дороге нас действительно ждал сюрприз.

Мы прошли мимо припаркованных в ряд машин гостей, приехавших раньше нас, а потом машины остались позади, и уже ни машин, ни людей – одна только пустынная дорога, петляющая по лесу. Солнце так и не появилось. Свинцовые тучи нависали низко, обещая скорый дождь. Сумрак выползал из-под еловых лап. И вдруг за очередным поворотом дороги нашим взорам открылся сказочно красивый и ярко освещенный дом. Он был деревянный, сложенный из свежеобработанных бревен, и казался игрушечным замком, выросшим стараниями неведомого волшебника до размеров настоящего жилища. Дом оказался не скучным утилитарным объектом в виде четырех стен и возведенной над теми стенами двускатной крыши, а представлял собой сложное затейливое сооружение из пристроек, надстроек, башенок и балкончиков, все это было прикрыто нарядной крышей сложной конфигурации и украшено резными наличниками, нарядными перилами и венчающим самую высокую точку постройки резным же петушком. Из окон этого чудо-дома лился ласковый манящий свет, а над печной трубой вился дымок. Именно так, по моему всегдашнему убеждению, и должен был выглядеть дом, желанное пристанище для утомленного путника, достойная награда за долгий путь.

– Ну как? – со скромностью школьницы осведомилась Светлана.

– А-а… Э-э-э, – попытался сформулировать свои ощущения Илья.

– Впечатляет! – перевел я на русский язык его цветистую речь.

– Да! – подтвердил Илья. – Именно так! Умеет Женька слово нужное подобрать! Сразу образованного человека видно!

* * *

Я хочу жить в деревянном доме. Теперь я это точно знаю. Я определился в этом вопросе в тот самый момент, когда переступил через порог Светланиного теремка. Здесь был сухой, вкусный и какой-то светлый воздух. Пахло деревом и уютом. Весело потрескивали горящие дрова в печи. И ходики с кукушкой были на своем месте – именно в таком доме именно такие часики и должны быть. Мне почему-то захотелось, чтобы уже наступила зима. Чтобы весь этот лес вокруг был завален до неправдоподобия белым снегом, стекла окон разрисованы узорами, а в доме было бы вот так же тепло и потрескивали дрова в печи.

Хозяйственный Демин тем временем оценил обстановку и засомневался.

– Но дом-то не огромный, – сказал он с ноткой удивления в голосе. – Неужели действительно двести пятьдесят тыщ, Свет?

Дороговато получалось.

– Тут цена не столько из-за дома набежала, сколько из-за участка.

– Большой участок? – догадался Демин.

– Два гектара.

– А-а, – уважительно протянул Илья.

Два гектара собственного леса! Я позавидовал Светлане белой завистью. Потому что зима, в конце концов, непременно наступит. И Светлана где-то в дебрях своего никем не тронутого леса отыщет самую-самую красивую елочку, протопчет к ней через снег тропинку и нарядит елку новогодними игрушками – прямо в лесу. Вдоль тропинки и вокруг наряженной елки она расставит много-много свечей – знаете, есть такие свечи в стаканах из матового пластика, они горят долго, часов по двадцать, и им не страшен ветер, – и в новогоднюю ночь Светлана выйдет из своего теремка и пойдет по этой светящейся дорожке к своей подружке – елке. Будет скрипеть под ногами снег, свет десятков свечей мягко оттесняет темноту подальше от тропинки, под еловые лапы, пахнет хвоей и смолой…

– А это мои соседи, – сказала Светлана. – Знакомьтесь!

Супруги. Обоим под пятьдесят. Начавший лысеть мужчина с ухоженным лицом француза, любителя рокфора и бургундского, и его жена, ничем не примечательная женщина, низенькая и сухая.

– О-о! – одновременно расплылись в улыбках супруги. – Евгений Иванович!

Я был для них человеком из телевизора. Будет о чем рассказывать друзьям и знакомым на протяжении ближайшей недели.

– Любим и ценим! – сказал мужчина, не выпуская мою руку из своей. – Кстати, Андрей Михайлович…

– Очень приятно, – ответил я. – Кстати, Евгений Иванович…

Он оценил шутку и раскатисто рассмеялся. И его жена засмеялась тоже.

– Как же, как же! – сказал Андрей Михайлович. – Вас ли нам не знать? А это, кстати, моя супруга, Нина Николаевна.

Нина Николаевна прикоснулась к моей руке так осторожно, словно я был хрустальный. Тем временем ее муж стремительно форсировал процедуру знакомства, и уже через минуту мне казалось, что я его знаю как минимум последние двадцать пять лет.

– Женя! У нас здесь чудесно, вы убедитесь в этом сами! Лес, чистый воздух, от Москвы далеко – красота! А ваша Светлана – она просто чудо! Я когда узнал, кто рядом с нами участок покупает, обрадовался необычайно! Интеллигентные люди, с телевидения – ах, какая прелесть! И вас мы очень рады видеть! Ваша передача для нас – самая любимая! Ах, а как вы коллегу своего разыграли, из новостей! Помните? Как он интервью брал у людей из рязанской глубинки! Приедет в деревню к комбайнеру, поговорит с ним, потом в другую деревню едет, к местному шахматисту, а тот на лицо – один в один тот самый комбайнер, с которым час назад разговаривали. Едут дальше, к какому-то жутко известному гармонисту из местных, приезжают к нему на интервью, а он прямо клонированный близнец тех, с кем раньше встречались…

Я слушал этого «француза» вполуха и только успевал кивать гостям, приветствуя их – в основном это были наши, из съемочной группы, и я практически всех их знал.

В самой большой комнате дома уже был накрыт стол. Светлана порхала вокруг стола, рассаживая гостей, и выглядела совершенно счастливой. Андрей Михайлович как бы невзначай занял место за столом рядом со мной. Светлана села напротив. Она раскраснелась и даже обмахивалась конвертиком, и была чудо как хороша.

Кто-то должен был за столом сказать первое слово. Вызвался Илья, и над столом тотчас пронесся вздох изумления. Общеизвестно, что Демин любит выпить, но не любит говорить. Не Демосфен он, прямо скажем. Не его это призвание. И если уж решился – значит, проняло его.

Илья поднялся, сжимая в своей пухлой короткопалой руке хрустальную водочную рюмку, повел вокруг взглядом и произнес короткую взволнованную речь. Он сказал:

– Светка! У меня нет слов!

И выпил водку. Все зааплодировали, оценив и красноречие оратора, и правдивость высказанной им мысли, и сразу стало шумно, бестолково, весело.

– Какие люди! – восторгался у моего уха Андрей Михайлович. – Как тут у вас сердечно!

Не дожидаясь следующего тоста, он тут же хлопнул вторую рюмку водки и закусил беленьким грибочком. Грибочки так ему понравились, что он миску с ними придвинул к себе поближе.

Светлана отвлеклась на минутку, читая письмо, которое она забрала из ящика, встречая нас с Деминым, и которым смогла заняться только сейчас. Там, наверное, было написано что-то лично для нее приятное. Сначала выражение лица Светланы было озадаченное, потом проступила-проявилась смущенная улыбка, и, наконец, радость и благодарность я угадал в ее взгляде, когда она подняла глаза. Наши с нею взгляды встретились. Я улыбнулся ей.

– От кого? – спросил я, угадав, что она хочет поделиться с кем-нибудь переполнявшими ее восторгом и благодарностью.

И все тотчас заинтересовались.

– От кого-то из соседей, – сказала Светлана. – Я не всех еще здесь знаю. Но так трогательно! Вот послушайте…

Она приблизила к глазам белоснежный бумажный лист с ровными строчками отпечатанного текста.

– Итак, читаю! – произнесла хозяйка с чувством. – «Дорогая Светлана!..»

– О, тут уже знают ваше имя! – оценил Андрей Михайлович.

– Подозреваю, что не без вашей помощи, добрый мой сосед! – шаловливо погрозила ему пальчиком Светлана и засмеялась. – Так, дальше. «Рады видеть вас здесь и желаем вам спокойствия, достатка и счастья в вашем новом доме. Всегда рады видеть здесь вас и ваших друзей и обещаем быть для вас полезными и одновременно ненавязчивыми и тактичными, но ради всего святого, дорогая Светлана, не забывайте и вы о нас!..» И подпись… «Вероника… Лапто»… Лапто – это фамилия?

Сидевший рядом со мной Андрей Михайлович поперхнулся грибочком, и я услышал, как звякнула о тарелку вилка, которую он держал в руках. Светлана с улыбкой смотрела на своих соседей, ожидая ответа.

– Вы знаете такого человека – Веронику Лапто? – спросила она доброжелательно.

Андрей Михайлович не мог ответить, потому что закашлялся, и отвечать предстояло его жене, совершенно растерявшейся, как я мог видеть. Женщина сильно побледнела и выглядела несчастной.

– Да, – пробормотала она. – Знаем. Знали. Это хозяйка.

– Чья? – глянула Светлана непонимающе.

– Этого дома, – произнесла Нина Николаевна непослушными губами. – Раньше здесь жила.

– А сейчас она где?

– А нету! – сказала Нина Николаевна, на глазах цепенея от ужаса. – Умерла она. Ее убили. Полгода назад.

* * *

Люди становятся героями наших розыгрышей по-разному, но чаще всего мы находим нужных претендентов по письмам, которые к нам на передачу приходят мешками. Вы, наверное, видели в титрах в конце каждого выпуска нашей программы контактные адрес и телефон. Вот по этому адресу телезрители нам и пишут. Так, мол, и так, есть такой хороший человек, родственник, или сосед, или просто знакомый, и хорошо было бы его разыграть. А дальше уже наши сотрудники действуют. Встречаются с авторами писем, узнают подробности, изучают на расстоянии кандидата на розыгрыш, и если видят, что может получиться интересно, начинают придумывать сценарий розыгрыша этого конкретного человека. Но начинается все, как правило, с писем, повторюсь.

Мишу Брусникина подставила его собственная невеста, без пяти минут жена. Она прислала к нам на передачу письмо, где все подробно расписала: у меня есть жених, чудесный парень, у нас с ним все хорошо и скоро даже будет свадьба, и почему бы в этот торжественный для нас обоих день вам, телевизионщикам, не устроить бы какой-то классный розыгрыш…

Я открою вам секрет. Разыгрывать кого-либо в тот день, когда у человека свадьба, – одно сплошное удовольствие. У бедолаги и без того голова идет кругом, он, по большому счету, и не соображает ничего – бери его тепленьким и делай с ним что хочешь, он всему верит и ни в чем не сомневается. Поэтому Мишей Брусникиным мы заинтересовались всерьез.

Написавшую нам письмо затейницу-невесту звали Клава, было ей двадцать два года, она водила трамвай от Останкина до Медведкова и являла собой тот тип русской женщины, которая и трамвай на ходу остановит, и в депо, когда надо, войдет. Эту шутку принесла нам Светлана – после того, как встретилась с Клавой и имела с ней продолжительную и обоюдополезную беседу. О Клаве Светлана была высокого мнения. Невеста оказалась девушкой боевой, и на нее можно было рассчитывать в ходе предстоящего розыгрыша. Она изъявила готовность всячески нам помогать, и с этого момента Миша Брусникин был просто обречен на вовлеченность в подстроенный нами розыгрыш, и день свадьбы должен был запомниться ему гораздо сильнее, чем подавляющему числу всех прочих брачующихся в этот день.

В день свадьбы сюрпризы на голову ничего не подозревающего Миши Брусникина начали сыпаться с самого утра, с девяти часов, когда ему позвонили из агентства проката лимузинов и, беспрестанно извиняясь, сообщили о том, что не смогут прислать заказанный Мишей заранее четырнадцатиместный белоснежный и длинный, как океанский лайнер, «Кадиллак», а вместо него готовы предоставить «Волгу», очень хорошую, в «директорском» исполнении, с кожаным салоном и кондиционером, и тоже белого цвета… Это была катастрофа. Жених пытался протестовать и даже качать права, но на том конце провода жутко на Мишу обиделись за его черную неблагодарность, бросили трубку и больше уже к телефону не подходили. Запаниковавший Миша тут же позвонил своей будущей жене Клаве и сообщил ей пренеприятное известие. Подученная нами Клава выдала трехминутную тираду, в которой крайне нелестно отозвалась об организаторских способностях жениха и даже выразила сомнение в том, действительно ли он сможет сделать их будущую семейную жизнь безоблачной и беспроблемной, как он это обещал доверчивой невесте теплыми майскими вечерами и в чем у невесты теперь появились серьезные основания сомневаться.

Дальше неприятности стали нарастать как снежный ком. Из агентства машина все-таки прибыла, но это была даже не «Волга» и уж тем более не в «директорском» шикарном исполнении, а заурядная «Лада» «десятого» семейства, к тому же битая в правое заднее крыло. И хотя машина была украшена подобающими случаю лентами, кольцами и несколько чумазой куклой, криво закрепленной на капоте, выглядел сей экипаж крайне непривлекательно. Взвинченный Миша Брусникин сорвался и накричал на ни в чем не повинного водителя, отчего тот страшно расстроился, сел в машину и хотел уехать, и бедный Миша бежал за ним по дороге метров пятьдесят, пока шофер не сжалился над ним и не остановился.

Мы снимали все происходящее двумя камерами из двух микроавтобусов с затемненными стеклами. Уже одна только пятидесятиметровая пробежка Брусникина в костюме жениха и с цветком в петлице могла бы оправдать нашу подготовку к этим съемкам, но это было только начало.

Когда Миша сел в машину и готов был отправиться за невестой, машина будто бы невзначай закапризничала и долго отказывалась заводиться. В конце концов шофер предложил Мише толкать машину. Брусникин, не смеющий перечить и понимающий, что они уже почти опоздали в загс, покорно подчинился. Он толкал машину сзади, шофер сидел за рулем, и упирающийся изо всех сил взмокший Миша даже не заметил, как дотолкал «Ладу» до припаркованного у тротуара автомобиля «Мерседес». «Мерседес» был большой. Красивый. Черный. «Шестисотый». Водитель «Лады» играл за нас, и он сделал все, как надо, сумев даже на небольшой скорости нанести «мерсу» немалые повреждения. Фара, крыло, бампер – тыщ на пять они с Мишей попали даже по самым щадящим расценкам.

– Ой!!! – испугался Миша, и у него сделалось такое лицо, будто он очень сильно пожалел о том, что когда-то много лет назад мама родила его на свет.

А из покореженного «Мерседеса» вывалился шкафообразный мужчина совершенно бандитского вида, который за свою жизнь явно не только многократно переступал закон, но и лишал людей жизни, как представлялось Мише, ибо таких ужасных типов он прежде видел только по телевизору. В телевизоре такие типы сидели в железных клетках, а руки их были скованы наручниками. Здесь же душегуб был и без наручников, и без конвоя, и беспрепятственно приближался к перепуганному насмерть Мише, и жить Брусникину, как ему самому представлялось, оставалось ровно столько, сколько шкафообразному убийце понадобится на преодоление последних пяти метров, разделявших их друг с другом.

– Ва… Э-э, – сказал несчастный Миша.

– Попал ты, – скорбно подтвердил Мишину догадку душегуб.

– Э-э, – снова вякнул Миша.

– На большие причем, заметь, бабки, – сказал шкафообразный.

Он взял Мишу за лацканы жениховского пиджака и легко поднял в воздух. Мишины штиблеты оторвались от асфальта. Посыпались пуговицы.

– Ты мне тачку раскурочил, – сообщил шкафообразный. – Поехали.

– Куд… куда? – обреченно осведомился Миша.

– Ты мне не кудахтай, – посоветовал душегуб. – Не люблю.

– Я случайно.

– Что – случайно?

– Заикаться начал, – сказал Миша, и у него нервно дернулась щека.

– А-а, – равнодушно протянул душегуб. – Ну тогда поехали.

И снова Миша сказал:

– Ку… куда?

– К тебе, – сообщил ему собеседник. – За деньгами!

– А много?

– Ну ты сам как думаешь? – спросил душегуб почти ласково, и теперь уже никаких сомнений не оставалось, что платить придется много.

– У меня сегодня свадьба, – сказал Миша.

Он, наверное, хотел давить на жалость, а получилось только хуже.

– Так ты при деньгах, – сказал догадливый душегуб и, по-прежнему удерживая одной рукой Мишу на весу, другой бесцеремонно обшарил его карманы и действительно обнаружил толстенную пачку денег.

Эти деньги шкафообразный гражданин, не пересчитывая, спрятал в карман своих брюк.

– Это у меня на ресторан заготовлено! – с запозданием трепыхнулся Миша. – Восемьдесят гостей! Я же все должен оплатить!

– И еще ты мне пять штук остаешься должен, – невозмутимо сообщил душегуб, будто и не слыша слов Брусникина.

– Пять тыщ? Рублей? – уточнил Миша.

– Прикалываешься? – неприятно удивился шкафообразный и встряхнул Мишу в воздухе.

Снова посыпались на асфальт пуговицы. Это возымело требуемый терапевтический эффект.

– А, вы про доллары говорите, – легко угадал Миша.

За догадливость ему была пожалована вольная. Душегуб поставил Мишу на асфальт и даже хлопнул по плечу ободряюще, отчего бедный жених даже присел. Но прежде чем отпустить Мишу на все четыре стороны, шкафообразный забрал у него паспорт. Для гарантии.

– У меня же свадьба! – всполошился бедный Миша. – Загс! Штамп!

– Свадьба – это не когда штамп, а когда горько, – философски заметил душегуб. – В общем, жду я тебя с деньгами.

С тем и ушел.

А Мише уже действительно было горько. Он еще не доехал ни до загса, ни до невесты, а у него уже не было ни денег на оплату ресторана, ни паспорта для оформления всех формальностей в загсе, ни даже более-менее приличного экипажа, пригодного для того, чтобы на нем приехать за невестой, потому как теперь уже дважды битая «Лада» на роль свадебного авто никак не тянула.

Вспомнив про злосчастную «Ладу», Миша Брусникин вспомнил и о ее незадачливом водителе, и тут до него вдруг дошло, что не по адресу были претензии, и что несправедливо душегуб у него, у Миши, заготовленные на свадьбу деньги отнял, потому как, если трезво разобраться, отвечать бы следовало тому, кто за рулем сидел, а не тому, кто сзади толкал заглохшую машину…

Я из своего укрытия увидел вдруг проступившую на Мишином лице яростную решимость, и в следующее мгновение Брусникин бросился вперед, намереваясь выволочь из «Лады» виновника случившихся несчастий, но водитель и не собирался отсиживаться в своем укрытии, а вышел Мише навстречу и спросил озабоченно-участливо:

– У тебя адвокат есть?

– Какой адвокат? – не понял Миша, на всякий случай обмирая.

– Хороший.

– А зачем? – глупо спросил Миша.

– Ну как же, ты машину разбил.

– «Мерседес»?

– С «Мерседесом» понятно, там ты заплатишь, – беспечно отмахнулся водитель.

Тут Миша вскинулся, вспомнив о претензиях, которые он собирался предъявить злосчастному шоферюге, но тот никакого внимания на Мишину экспрессивность не обратил, а продолжил свою мысль.

– Ты ведь «Ладу» грохнул, – сказал чертов водила и посмотрел на Мишу скорбным взглядом прокурора.

– Так это ж ты! – взвился Миша.

– Я – что? – уточнил не испугавшийся водитель.

– За рулем сидел! Ты же рулил, гад! И ты тому «мерсу» в бочину въехал!

Тут водитель вдруг приобнял Мишу за плечи, отчего он стал похож на человека, готовящего своего подопечного к тому, чтобы преподнести ему печальное известие, и сказал душевно:

– Вот пускай я за рулем сидел… И даже в дымину пьяный… А тебя, предположим, не то что тут рядом не было, а вовсе ты где-нибудь у тети своей в Челябинске гостил… И я вот этот «Мерседес» разбил… А виноватым все равно тебя назначат…

И столько скорби было в его глазах, что Миша ни на секунду не усомнился в том, что именно так и будет. Только он еще не понимал – почему.

– Почему? – озвучил он свое изумление.

– Имущество фирмы пострадало, – кивнул на «Ладу» шофер. – И фирма потребует возмещения ущерба. С виновника. С тебя вот, к примеру. Ведь кто-то должен заплатить.

– А ты?

– А я брат.

– Какой брат? – не понял Миша.

– Родной.

– Кому?

– Директору фирмы, – сказал шофер и посмотрел на Брусникина с сочувствием. – Поэтому тебя назначат виноватым.

– А вот дудки! – озлобился Миша. – Я докажу…

– Вот я тебя и спрашивал про адвоката, – мягко произнес водитель. – Ведь будет суд…

– Какой суд?

– Через суд с тебя за ущерб будут взыскивать. По полной, так сказать, программе. И тут очень важно, чтобы был хороший адвокат. Если неопытный какой – тогда пиши пропало.

– Что пропало?

– Все, – сказал водила бестрепетно. – Квартира, дача, машина. Все, что у тебя есть.

– Не понял, – дрогнул Миша.

– У нас ведь юристы хорошие. Напишут столько, что мало не покажется. Типа «Лада» эта была эксклюзивной сборки. Свечи платиновые. Поршни золотые. Электропроводка вся из серебра. В оптике сплошь хрусталь да брильянты. Сто тыщ евро, не меньше.

– А экспертиза? – спросил Брусникин мрачно.

– Экспертиза будет, а как же! – с готовностью подтвердил собеседник. – Без экспертизы судья решение не вынесет. А так – пожалуйста! Удовлетворит иск, дело-то обычное. Спор двух хозяйствующих субъектов, никакой политики. Главное – чтобы денег у тебя хватило, я же говорю.

– Я найму адвоката! – определился наконец Миша.

– Вот! – сказал водила с чувством. – Молодец! Я же с этого и начал! Чтобы все по закону, в общем, чтобы никакой судебной ошибки и чтоб по справедливости, значит! Молодец!

Он похлопал Мишу по плечу. Тут Миша словно очнулся. Будто прежде он находился под гипнозом, а теперь снова стал самим собой.

– Да пошел ты к черту! – возмутился Брусникин. – Какой суд, что за чепуха! Ты виноват, ты и отвечай! Я с тобой еще разберусь! – пригрозил он и развернулся, чтобы уйти.

Но уже шел в их сторону, похлопывая себя по штанине резиновой палкой, давно присматривавшийся к происходящему милиционер.

– Ст-сж-пш! – невразумительно представился он, небрежно отдавая честь. – Что происходит? Документики предъявляем по очереди!

И бедный Миша Брусникин никуда уже не уходил, а вовсе даже обездвижел, потому как документов у него и не было – увез их на своем «Мерседесе» проклятый душегуб. Мишин испуг был тотчас обнаружен многоопытным милиционером, и в милицейском голосе угрожающе звякнул металл:

– Документы, я сказал! Что непонятно?

– А-а… М-м, – замычал Брусникин.

– Нет документов, – догадался милиционер и обратился по рации к кому-то невидимому. – Подъедь ко мне, у меня тут клиент без документов какой-то невразумительный.

А у Миши после пробежек за уезжающим автомобилем и после общения с душегубом, оборвавшим половину пуговиц на жениховском наряде Брусникина, вид был действительно еще тот.

– Понимаете… – жалобно заканючил Миша.

– Понимаю! – безжалостно отрезал милиционер, всем своим видом давая понять Брусникину, что неприятности у того еще только начинаются, а то, что было до сих пор, – это тьфу, пустяк, плюнуть, растереть и забыть.

– Товарищ старший сержант! – елейным голосом проговорил-пропел молчавший до сих пор водитель. – Я вам сейчас все расскажу подробненько! Мы немножко тут не могли завестись, и я попросил молодого человека немножечко меня подтолкнуть, он подтолкнул…

– И немножечко въехал в «Мерседес», – закончил хмуро милиционер.

– Охо-хо! Наша милиция все видит и все знает! – подобострастно захихикал водитель. – Но все уже улажено, ни у кого ни к кому никаких претензий…

– Кроме того, что он удрать хотел! – ткнул палкой в направлении Брусникина милиционер. – Платить не хочет, да? С места происшествия скрывается?

Он вдруг отчего-то так озлобился, что в одно мгновение откуда-то в его руках оказались наручники.

– Я хочу! И даже очень! Платить, в смысле! – поспешно сообщил Брусникин, вдруг обнаруживший, что свадьба его может сегодня вовсе не состояться. – Я ж со всей душой! Я хоть сейчас! Я ж как раз за деньгами шел! Вот, думаю, расплачусь и с чистой совестью, так сказать, под венец!

– Под какой такой венец? – мрачно глянул страж закона.

– А у него свадьба сегодня! – сообщил водитель голосом таким медовым, что хоть на хлеб его намазывай.

При этих словах водитель вдруг зачем-то пожал руку старшему сержанту, и Миша Брусникин только в последний момент узрел в милицейской руке стодолларовую бумажку, которую старший сержант незамедлительно спрятал в карман.

– Так это другое дело – если свадьба! – убежденно сказал служивый. – Тут я просто не имею права, как говорится, воспрепятствовать и вовсе даже счастья вам желаю, – козырнул, развернулся и пошел прочь, оставляя на свободе не на шутку перетрусившего Мишу.

Водитель покровительственно похлопал Мишу по плечу и сказал деловито:

– Я ему пятьсот баксов отвалил, чтобы тебя отмазать. Потом отдашь.

Миша, который видел, что долларов на самом дело было всего лишь сто, вскипел от подобной наглости, но выпустить пар не успел, потому что водила был начеку и всю Мишину ярость погасил всего одним вопросом, озвученным им с видом озабоченно-деловитым:

– Мы не опаздываем?

А они уже действительно опаздывали. И Миша безропотно сел в покореженную «Ладу», оставив на потом разбирательство со своим не в меру ушлым собеседником. Брусникин уже пребывал в состоянии легкой невменяемости. Он даже еще не доехал до своей невесты, а с ним столько всякого разного уже случилось, и еще он всем вокруг был должен кучу денег, только не хотелось сейчас об этом думать.

* * *

В подробности сценария предстоящего розыгрыша невеста Клава была нами посвящена в самых общих чертах, поэтому и для нее появление Миши Брусникина в столь плачевном состоянии оказалось настоящим сюрпризом, и изумление Клавы было очень естественным, такое не сыграешь.

– Эт-то ш-ш-тооо?!! – округлила глаза нарядная невеста, обозревая костюм помятого и приобретшего бомжеватый вид незадачливого женишка.

– Клава! – нервно сказал Брусникин. – Не время сейчас! Мы опаздываем! Надо ехать! Где все?

– Уже уехали! Ждут в загсе! – соврала Клава, как мы ее учили.

Мы намеренно вывели из игры многочисленных родственников и друзей брачующихся, чтобы оставить молодоженов один на один с созданными нами для них проблемами.

Увидев побитый свадебный автомобиль с чумазой куклой на капоте, Клава не выдержала и расхохоталась, оценив, по-видимому, комичность нашей задумки, но со стороны это выглядело как истерика изнервничавшейся невесты, и бедный Миша даже стал успокаивать свою ненаглядную Клаву. Ему было нелегко сейчас, ведь он еще носил в себе эту ужасную тайну про отобранные деньги, приготовленные для оплаты ресторана, но все эти ужасы он откладывал на потом, предпочитая разбираться с неприятностями по мере их поступления.

У здания загса Мишу Брусникина поджидал очередной неприятный сюрприз. Хотя правильнее будет сказать, что до загса молодожены даже не доехали. Их туда просто не пустили. Гаишник тормознул машину метров за двести до вожделенных дверей. И вообще прорваться к загсу не было совершенно никакой возможности, потому что кроме гаишника доступ к зданию преграждала цепочка милицейского оцепления.

– У нас свадьба! – нервно крикнул в открытое окошко Миша Брусникин и выразительно показал на часы.

– Мне хоть свадьба, хоть похороны, – сказал равнодушно инспектор. – Не положено!

– Да как же не положено! – все еще не осознавал размеров надвигавшейся катастрофы Брусникин. – Нам назначено! Можете даже в загсе спросить!

– Щас! – равнодушно сказал служивый и отвернулся.

– Вы не имеете права! – взвился Миша. – Где ваш начальник?

Вот говорят: не буди лихо, пока оно тихо. Зачем про начальника упомянул? Только еще хуже получилось.

Из-за милицейского оцепления вдруг смерчем вылетел неприметного вида человечек в штатском с рацией в руке, и его появление тотчас превратило гаишника в статую, да и все служивые вокруг тоже как-то подобрались.

– Что за шум?!! – прошипел человек в штатском с таким страшным выражением лица, что им можно было бы пугать не только маленьких детей, но и трудновоспитуемых подростков.

– Ттаааварищ мамайор! – очень натурально испугался гаишник. – Туут я-яа ааастанавил…

А майор уже и сам увидел.

– Кто такие? – спросил он тоном, не предвещавшим ничего хорошего.

Это как если бы партизаны в лесу встретили незнакомых людей. Что им ни ответь – все равно пустят в расход.

– У нас свадьба, – испуганно вякнул Миша Брусникин.

– Где? – хищно глянул по сторонам человек в штатском, будто примеряясь, где было бы удобнее расстрелять этих чертовых лазутчиков.

Брусникин неуверенно указал направление куда-то поверх фуражек милицейского оцепления.

– До свидания! – хмуро сказал человек в штатском. – Завтра приезжайте!

– Да как же завтра! – взмолился Миша. – У нас свадьба! Сегодня!

– А у нас мероприятие! Государственной важности! И тоже сегодня! – сообщил человек в штатском. – Людей там видите? Закладка камня на месте будущего памятника российско-гондурасской дружбы.

– Не гондурасской, а гватемальской, – поправил кто-то из оцепления.

– Да какая, на хрен, разница! – махнул рукой человек в штатском. – Главное, что президент приехал…

– Наш?! – благоговейно обмер Миша.

– Не наш, а ихний, – сказал человек в штатском. – А все равно – ответственность и меры безопасности!

– А долго еще? – безнадежно осведомился Брусникин.

Ему никто не ответил. Ежу понятно – государственная тайна. И еще понятно, что свадьбе не бывать.

Клава вышла из машины, чтобы получше рассмотреть президента дружественной страны, вставшего на пути Клавы к семейному счастью.

– Сядьте в машину! – нервно сказал человек в штатском. – Не положено!

Но загнать обратно в машину он Клаву не успел, потому что в чопорной компании собравшихся у здания загса людей вдруг произошло какое-то движение, и уже бежал оттуда гонец с чем-то очень важным, если судить по скорости его перемещения.

– Невеста? – крикнул он еще издали, тыча пальцем в оробевшую Клаву. – Очень хорошо! Президент Гватемалы хочет лично вас приветствовать! Сюда идите! Быстренько! Жених где? Где жених?

Он очень торопился и сильно нервничал. Миша поспешно выбрался из машины. Увидев его растерзанные одежды, гонец изменился в лице и сказал с чувством:

– Бляха-муха! Ты откуда такой урод выискался на мою голову?

Миша не сразу понял, что речь идет о нем, и даже оглянулся по сторонам, желая своими глазами увидеть этого урода, который так расстроил гонца, но тот уже ухватил Мишу за одежды и сказал с ненавистью:

– Как я тебя в таком прикиде президенту покажу? Ты зачем Россию так позоришь, гад? Страна день и ночь нефть качает за бугор, чтоб таких козлов, как ты, импортными шмотками обеспечить, а ты, бляха-муха, на свою собственную свадьбу наряжаешься бомжем! Э-эх! – выдохнул он обреченно.

И стало ясно, что конфуз международный обеспечен и чьи-то головы непременно полетят.

– А можно в форму переодеть, товарищ подполковник! – подобострастно подсказал человек в штатском, который до сих пор в присутствии гонца не смел рта раскрыть.

– В какую форму? – глянул бешеным взглядом подполковник.

– А вот хотя бы в эту, – ответил человек в штатском и подтолкнул вперед себя похожего на статую гаишника.

Гаишник шагнул вперед на ватных ногах.

– Да вы с ума все посходили! – взвыл от бешенства подполковник.

– Но форма-то красивая! – поспешно сказал человек в штатском. – И бляха вот опять же. Блестит!

Он шевельнул бляху на груди статуи инспектора. Бляха действительно блестела.

– Скажем, что жених – офицер президентской гвардии! – уже увереннее сказал человек в штатском. – Откуда им там в своем, прости господи, Гондурасе знать, что это форма гаишная?

Подполковник с тоской посмотрел на замершую в ожидании президентскую свиту. Деваться было некуда. Тут или грудь в крестах, или голова в кустах.

– Переодевайся! – сказал он Мише с ненавистью. – И попомни мое слово, урод… Если хоть одна душа там догадается, что ты не офицер, а хмырь болотный… Я тебя самолично на запчасти разберу, это я, подполковник Байстрюков, тебе обещаю!

– А где? – дрогнувшим голосом спросил проникшийся важностью поставленной задачи Миша. – Переодеваться, в смысле…

– Тебе еще кабинку примерочную?! – изумился подполковник Байстрюков.

И Миша понял, что если еще хоть слово он вякнет – его отметелят прямо здесь, на глазах президента то ли Гондураса, то ли Гватемалы, и бить будут сильно.

Милицейское оцепление сомкнуло ряды, закрывая происходящее от взоров заморских гостей, и Миша Брусникин поспешно разделся до трусов. Гаишник отдал ему свою форму. Миша напялил ее, хотя руки его предательски не слушались. Когда подполковник Байстрюков увидел Мишу в новом наряде, его чуть кондратий не хватил. Форма Мише оказалась широкой в плечах, но коротковатой по длине, поэтому выглядел Миша крайне комично.

– Ну за что мне это все! – простонал Байстрюков.

И снова ему на помощь поспешил его подчиненный в штатском.

– А можно ему навешать цацок! – подсказал он.

Байстрюков не услышал про цацки, но услышал про «навешать», и сказал кровожадно:

– Да я ему потом с удовольствием навешаю, но сейчас же бить нельзя…

– Я не про то! – произнес человек в штатском вкрадчиво. – Я говорю – цацки ему на грудь! Побольше! Ну, будто это ордена! Все будут на ордена смотреть, а на форму они уже не так внимательно…

– Давай! – кивнул Байстрюков. – Чтоб в две секунды!

Откуда-то будто по мановению волшебной палочки вдруг появилась целая россыпь разномастных значков и медалей, из которых Байстрюков собственноручно отобрал самые достойные. Они и украсили грудь безмолвно-покорного Миши Брусникина. Среди множества знаков отличия на его груди красовался орден «Мать-героиня» второй степени, значок «Отличник ленинского зачета» и даже памятный знак, выпущенный по случаю трехсотпятидесятилетия со дня основания города Харькова.

– Годится! – сказал мрачно подполковник Байстрюков. – Пошли, урод!

Оцепление расступилось, и пара молодоженов под присмотром подполковника Байстрюкова отправилась спасать репутацию России на международной арене.

– Ты, главное, не трясись, – шепнула Клава жениху. – Подумаешь – президент. Если бы еще хоть наш, а тут вообще из Папуасии какой-то.

– Из Гондурасии, – поправил Миша непослушными губами.

– Это без разницы, Миш. Кто в войне победил? Мы победили. И балет у нас лучший в мире.

– И автомат Калашникова! – очень кстати вспомнилось Брусникину.

– Вот! – подтвердила Клава с чувством. – И Гагарин наш первым в космос полетел! А у папуасов этих что? Одни бананы? Так у нас и у самих бананов этих на рынках сколько хошь!

– Р-р-разговорчики! – рыкнул им в спины подполковник Байстрюков. – На все вопросы президента отвечать только «да» и «нет». И улыбаться! Улыбаться так, будто вам только что квартиру подарили!

Таким образом Миша с Клавой предстали пред президентскими очами с неестественными улыбками на лицах.

Президент был не стар, смуглолиц, усат и мил и тоже улыбался. Он заговорил по-испански, и переводчик, хотя и с акцентом, но достаточно понятно донес его мысль до присмиревших и глупо улыбающихся молодоженов:

– Господин президент хотель приветствоваль вас в такой ваша торжественный день и желал вас как хотель…

Тут президент заговорил снова, переводчик умолк и лишь потом завершил фразу, изреченную патроном:

– …И желал вас как хотель вы сами для себя и даже еще больше!

При этом президент благосклонно кивал, давая понять, что именно это он и имел в виду. Президентская свита бесцеремонно пялилась на нарядную невесту. Стоявшая рядом с президентом расфуфыренная девица строила Мише Брусникину глазки.

Президент заговорил, и переводчик с готовностью перевел:

– Президент имель такой красивый пара видель первый раз, и русски самий красивий лубовник весь мир!

Президентская свита с готовностью закивала. Да, мол, много ездим по миру, многое видим, но такой красотищи отродясь не видали.

– Вы офицер? – перевел переводчик вопрос президента.

– Да! – легко и просто ответил Миша.

– Это твой ордена? – продолжал светскую беседу президент.

– Да! – отвечал Миша, поражаясь той легкости, с которой ему удавалось общаться с главой иноземной державы.

– А за что ордена?

– Да! – брякнул Миша, не подумав.

Обнаружил, что сказал что-то не то, побагровел, исправился:

– Нет!

Понял, что снова ответил невпопад, и обмер, потому что иссяк уже его словарный запас, ведь кроме «да» и «нет» что-либо другое говорить было не велено.

– Не понималь, – озадаченно посмотрел переводчик, пытаясь уяснить, что именно должен он доложить ожидающему ответа президенту.

– Что же ты вытворяешь, урод! – сказал за спиной Миши подполковник Байстрюков с такой лучезарной улыбкой, с какой гордящийся успехами своего отпрыска папаша мог бы представлять гостям сына, только что выигравшего шахматную олимпиаду.

Миша побагровел еще больше, и был он так смущен и так мил в эту минуту, что расфуфыренная девица, стоявшая рядом с президентом, не удержалась и захлопала в ладоши. И вся свита тоже зааплодировала. Девица что-то сказала президенту. Президент перестал улыбаться и посмотрел на Мишу так, будто в этом русском парне ему открылись какие-то новые черты. Миша подумал, что это как-то связано с его нелепым внешним видом, и на всякий случай расправил плечи и подтянул живот. Президент что-то говорил девице, совсем неслышно, почти шепотом, и со стороны казалось, будто он ее уговаривает о чем-то, а девица надувала губки и хмурилась недовольно. Свита тренированно заскучала, делая вид, что все происходящее их нисколько не касается. Миша тянул подбородок к небу, чтобы казаться настоящим офицером. Клава переминалась с ноги на ногу.

Президент вдруг сделал шаг в направлении Миши Брусникина, взял его под локоток и увлек за собой, при этом выражение лица у президента было такое, будто он собирался сделать Мише какое-то чрезвычайно непристойное предложение. Миша обеспокоенно обернулся, выискивая глазами свою Клаву, но уже подпирал его сзади переводчик, и подполковник Байстрюков тоже следовал за ними неотступно, чтобы чего важного не пропустить.

Президент заговорил с видом все еще смущенным, но что-то Мише подсказывало, что президент проявит настойчивость и будет добиваться своего. Переводчик перевел:

– Президент приглашаль посетить его страна как личный гость и жить личный дворец президент.

– Да! – тут же согласился Миша, потому что «нет» в данной ситуации мог сказать только круглый идиот, а в употреблении всяких прочих слов подполковник Байстрюков Мишу очень кстати, как оказалось, ограничил.

– Лететь вместе президентский самолет окончании государственный визит, – продолжил свою мысль ободренный сговорчивостью собеседника президент.

– Да! – с прежней легкостью подтвердил Миша.

Он заметно воодушевился, представив себе, наверное, как приятно будет провести вместе с Клавой медовый месяц в далекой Латинской Америке.

– Но без жена, – тут же донес до Миши президентское условие переводчик. – Вообще пока свадьба не надо.

– Нет! – запротестовал изумленный Миша, использовав, наконец, второе слово из двух, разрешенных к употреблению.

– Подожди, не переводи пока! – тронул переводчика за рукав подполковник Байстрюков, который был начеку все это время, как обнаружилось. – Ты ему вот что скажи – что жених согласен, но про самолеты тоже забывать не будем. Есть контракт – есть жених. Нет контракта – я этого жениха прямо сейчас веду в загс, и никаких вам гондурасов.

– Какие самолеты? – обеспокоенно спросил у подполковника Миша, в то время как переводчик что-то лопотал по-испански президенту.

– Да, ненадежный товарищ нам попался, – сказал с хмурым видом Байстрюков. – Приехал с визитом, должен был контракт на закупку самолетов подписать… На полтора миллиарда баксов, между прочим… Уже все согласовано было… Уже банкет назначен… А этот урод вдруг уперся. Надо согласовывать еще, говорит. Я бы ему согласовал, паскуде! – скрипнул зубами подполковник. – Дали бы его мне… На пару часов… На Лубянку… Я бы его за два часа подписал… И на самолеты… И на облигации внутреннего займа! – плюнул в сердцах Байстрюков.

Оробевший Миша проводил испуганным взглядом подполковничий плевок.

– Самолеты обсуждать! – устами переводчика пообещал президент, но по глазам было видно – обманет. – А лететь жених сейчас!

– Э-э, пусть он лапшу нам на уши не вешает! – сказал многоопытный Байстрюков. – Сначала самолеты, а жених потом! Вы нашего жениха поматросите и бросите, а у нас полтора миллиарда соскочили!

Переводчик взялся переводить. Миша воспользовался паузой.

– Так я насчет Клавы хотел уточнить, – начал он робко.

– Какая, к черту, Клава? – невнимательно отмахнулся подполковник. – Если я сейчас этого гондураса уболтаю, ты один с ним полетишь. Без Клавы этой своей.

– Как же так?! – очень сильно удивился Миша, который до сих пор никак не мог понять, что за сюрприз приготовила для него злодейка-судьба.

– Ты что, не понял ничего? – в свою очередь неприятно удивился подполковник Байстрюков и посмотрел на Мишу так, будто только что обнаружил, что все это время он общался со стопроцентным идиотом. – Президентская дочка глаз на тебя положила. В гости тебя зовет. Ну и на хрена там твоя Клава? Только все испортит.

– Я без Клавы не хочу!

– Ты слушай сюда, урод, – сказал подполковник Байстрюков ласково. – Ты дочке президентской на фиг не нужен. У нее дольше месяца еще никто не задерживался, сведения точные. Поматросит она тебя месяцок, потом ты ей наскучишь, она тебя подарками одарит, и ближайшим рейсом Аэрофлота вернешься домой. Поди плохо? Там же подарков будет – на многие тыщи. Может, даже «Мерседес» тебе подарит.

При упоминании о «Мерседесе» тень пробежала по лицу Миши Брусникина. Вспомнилось ему, на какие деньги он попал сегодня.

– Прилетишь с деньгами, – продолжал вещать подполковник Байстрюков. – Отдохнувший, весь из себя загоревший. А тут тебя Клава ждет, ясное дело.

Зря он про Клаву брякнул. Потому что Брусникин будто очнулся сразу.

– Не-е, – сказал Миша. – Я не согласен.

– Слушай сюда, урод, – тяжело вздохнул подполковник. – Ты хоть раз свою жизнь страховал?

– В смысле? – обмер Миша, заподозрив неладное.

– Ты хоть раз в страховую компанию обращался, чтобы полис страховой оформить – на случай травмы, к примеру, или вовсе даже на случай смерти, если вдруг она случится?

– Чьей смерти? – все больше пугался Миша.

– Твоей, естественно, – пояснил подполковник Байстрюков и посмотрел на собеседника нехорошим глазом.

– Н-нет, – пробормотал Миша. – В страховую фирму – никогда. Но меня страховали однажды. Когда я на поезде ехал. На случай… ну, несчастный… перелом там, допустим… другая какая травма… или еще чего похуже…

– И сколько же к выплате там было назначено? Если случится еще чего похуже. По максимуму, так сказать.

– Пять тыщ.

– Долларов? – глянул подполковник насмешливо.

– Не-е. Рублей.

– Теперь ты понял, сколько жизнь твоя стоит, Козявкин? И что такое твоя жизнь на фоне полутора миллиардов долларов? Ты прикинь, Козявкин. Вот он ты, а вот бюджет. Что стране дороже?

Миша прикинул и заметно приуныл. Байстрюков стал ковать железо, пока оно горячо.

– Стране нужны инвестиции, бляха-муха! – веско сказал подполковник. – Чтоб золото-валютные резервы! Чтоб подъем экономики! Чтоб ВВП в два раза! И если вдруг какие-то козлы, Козявкин, на нашем пути встанут и нам будут мешать…

Подполковник решительно рубанул рукой воздух, и окрест пробежал легкий ветерок, как показалось присмиревшему Мише Брусникину.

– Президент соглашаться, – сообщил переводчик. – Самолеты есть, жених тоже есть.

– Вот и ладненько, – сказал с облегчением подполковник и отер со лба пот.

Миша посмотрел на томившуюся в отдалении Клаву, собрался с духом и вдруг сказал срывающимся голосом:

– Я не согласен!

Я мысленно ему поаплодировал.

– Чё ты сказал?! – неприятно удивился подполковник Байстрюков, который, наверное, уже успел себя увидеть полковником, и вдруг какой-то урод снова его в подполковники разжаловал.

– Я не полечу, – пробормотал отчаянно трусивший Миша. – Без Клавы, в смысле.

– Я же тебе неприятности организую по полной программе!

– Я согласен! – сообщил Миша с таким видом, будто его уже вели на эшафот.

– Я тебя в тюрьму закатаю!

– Согласен!

– Без права досрочного освобождения.

– Ну и пусть!

– Лет на десять.

– Я не против!

– Или вовсе даже на двадцать.

– Пусть!

– Ты чего такой смелый? – неприятно удивился подполковник.

– Нет, я боюсь, конечно, – откровенно признался Миша.

– Тюрьмы? – заинтересованно уточнил подполковник.

– Клавы, – вздохнул Миша.

Подполковник оценивающе посмотрел на невесту.

– А чего ж ее бояться? – спросил он с сомнением.

– Она знаете какая! – сказал Миша и судорожно вздохнул. – Она справедливая, конечно. Но строгая.

– Дерется? – догадался Байстрюков.

– Еще как! – закручинился Миша, вспомнив. – Мы с ней однажды в деревню должны были поехать. За дешевой картошкой. А я с друзьями пиво пил. И вспомнил поздно. На два часа опоздал. А она меня ждала на платформе Перерва. С пустыми ведрами. И я потом был две недели на больничном.

– Почему? – приподнял бровь подполковник.

– Я ж говорю, – вздохнул вконец расстроившийся Миша, – она с ведрами меня ждала. Хорошо еще, что с пустыми.

– Поня-я-ятно, – протянул подполковник, которому вся картина теперь была видна как на ладони. – Поди-ка сюда! – махнул он рукой призывно Клаве.

Та приблизилась.

– Из-за тебя сделка срывается, – сразу взял быка за рога Байстрюков. – На полтора миллиарда долларов. Или как мы, интеллигентные люди, говорим – на полтора арбуза.

– Ух ты! – сказала Клава уважительно.

– И надо это как-то все решить, чтобы всем было хорошо. Ты как вообще? – испытующе глянул Байстрюков.

– В смысле? – не сразу поняла Клава.

– В смысле – чтобы ко всеобщему удовольствию, – пояснил туманно Байстрюков.

– Удовольствие – это хорошо, – не стала кривить душой Клава.

– Вот я и говорю! Казне – доходы! Гватемале – наши самолеты! Тебе – новый трамвай!

– Какой такой новый? – обмерла Клава, не смея поверить в близкое счастье.

– Ты ж в трамвайном депо? На трамвае каждый день катаешься? Я договорюсь, чтоб тебя на новый трамвай перевели!

– Ох! – засветилась от счастья Клавдия.

– А Мишку твоего пока в командировку, – как бы между прочим сказал Байстрюков. – В Латинскую Америку. Он не против.

– Я не поняла, – нахмурилась Клава.

– Клава! Я против! – поспешно произнес Миша Брусникин. – Я вот и товарищу тоже говорил!

– Ты трамвай новый хочешь? – спросил подполковник Байстрюков, глядя на Клаву гипнотизирующе.

– Для меня семейная жизнь важнее! – правильно расставила приоритеты в своей жизни Клава.

– Замуж хочешь, – догадался подполковник Байстрюков.

– А кто же не хочет! – зарделась Клавдия, будто разговор пошел о совсем уж неприличном.

– Я не хочу, – сказал Байстрюков серьезно. – Ладно, давай, грузи свои пожелания – за кого замуж хочешь выйти.

– За Михаила!

– Ну это, допустим, не желание, а данность, – рассудительно заметил Байстрюков. – Взяла, что под руку попалось. А вот если по полной программе, для души – чтобы полное счастье и чтобы все подруги в трамвайном депо обзавидовались.

– Да ладно вам! – засмущалась давно уже не верившая в чудеса Клавдия.

– Ты поскорее! – строго глянул подполковник Байстрюков. – У меня тут полтора миллиарда под вопросом, а тебе все хиханьки!

– А вы как будто все можете! – сказала дерзко Клавдия.

– Кого угодно! – клятвенно заверил подполковник Байстрюков. – Ты только назови – и будет он вот тут стоять и руки твоей просить!

– Ой! – не поверила Клава. – И кого угодно можно назвать? Хоть даже Филиппа Киркорова?

– Киркоров подойдет? – деловито уточнил подполковник Байстрюков и уже тянул из кармана мобильник.

Потерявший дар речи и ничего не понимающий Миша Брусникин следил за происходящим остановившимся взглядом. Казалось, еще совсем немного – и его без помощи психиатра в чувство уже не привести. Тронулся умом касатик.

– Филипп? – сказал в трубку подполковник. – Это Байстрюков… Ну, здравствуй, здравствуй… Да не надо меня с днем рождения поздравлять, я его два месяца как отпраздновал… Ладно, слушай сюда, время не ждет… Ты Бабушкинский загс знаешь? Бабушкинский! Ты где сейчас вообще? Вот! Тебе тут близко! Десять минут ехать! Значит, слушай сюда. Через десять минут я жду тебя у загса! Все! Время пошло! Отбой!

Подполковник Байстрюков утопил свой мобильник в кармане пиджака и нервно хрустнул пальцами.

– Все! – сказал он, обращаясь к Клаве. – Сложилось так, что лучше не придумаешь! И всем хорошо! Стране – валюта! Тебе – Филипп! Мишке твоему – Латинская Америка! Мне – полковничьи погоны!

– Я не согласен! – попытался было протестовать Миша Брусникин, жизнь которого за последний час так кардинально изменилась, что происшедшее не поддавалось осмыслению и не укладывалось в голове.

Но подполковник Байстрюков взял Мишу за один из значков, блестящих на Мишиной груди, и произнес с отеческой мудростью в голосе:

– Твое дело теперь десятое, Козявкин.

И было понятно, что за свои полковничьи погоны подполковник Байстрюков отдаст что хочешь. Хоть даже жизнь Миши Брусникина.

Филипп Киркоров примчался так быстро, будто за углом ближайшего дома прятался. Вдруг подкатил диковинный длиннющий белый автомобиль, открылась дверца, и божественный Филипп ступил на пыльный асфальт. Давно уже присматривавшаяся и ничего пока не понимающая толпа любопытных взвыла и прихлынула. Милицейское оцепление не без труда сдерживало истерично визжащих школьниц. Миша Брусникин превратился в статую.

Об участии Филиппа Киркорова в съемке нашего розыгрыша договаривался Илья Демин лично, и за успешное решение задачи нашему администратору можно было при жизни ставить памятник. Потому что прибытие Филиппа на место событий окончательно довершило процесс превращения взрослого человека и без пяти минут мужа в неразумное дитя с признаками замедленного умственного развития. Это я про Мишу Брусникина, разумеется. Вот не приедь сюда Филипп, предположим… Или приедь вместо Филиппа его двойник… В общем, сделай мы хотя бы чуть-чуть, но все же по-другому… И тогда мы не добились бы такого эффекта. Потому что у Миши в подсознании где-то все-таки жила бы, копошилась мыслишка, и не мыслишка даже, а просто чувство такое, до конца им самим не понятое – что как-то странно это все, что на реальную жизнь не похоже совсем, а похоже скорее на бред… Но вот ужасный этот подполковник Байстрюков позвонил Филиппу, и Филипп явился собственной персоной – он был здесь, и его даже можно было потрогать руками, он был реален, как реальна сама жизнь, и все окружающее вокруг, следовательно, тоже было реальностью.

Подполковник Байстрюков без всяких церемоний взял Филиппа за рукав и увлек его за собой, и они медленно шли мимо неподвижной статуи Миши Брусникина и его улыбающейся восторженной улыбкой жены.

– Тут такое дело, Филипп, – говорил подполковник Байстрюков. – Жениться тебе надо.

– Так я вроде как уже, – отвечал озадаченный Филипп, явно удивляясь тому, что товарищ подполковник мог запамятовать.

– Так я не понял, – не понял Байстрюков. – Ты что – женат? Или вроде как?

– Ну, в общем, мне кажется, что я женат, – сказал Филипп, подумав.

– Да?! – очень правдоподобно изумился Байстрюков. – А на ком?

– На Алле, – сказал Филипп. – На Борисовне, в смысле.

– Ты что – серьезно? – удивился подполковник. – Я-то думал, это фишка у вас такая. Для прироста популярности. На потребу желтой прессе, так сказать.

И только слышавший весь этот разговор Миша Брусникин воспрял было духом, как подполковник Байстрюков его снова огорчил и всяческих надежд лишил начисто.

– Ладно, с Аллой я решу! – сказал подполковник, и по его уверенному виду можно было догадаться, что за ним не заржавеет. – Я тебе жену нашел, Филипп. Справная девка. Кровь с молоком. Еще меня благодарить будешь.

И он эти слова в аккурат тогда произнес, когда они нос к носу с Клавой очутились. Клава глупо хихикнула и сделала книксен.

– Вот! – сказал подполковник Байстрюков. – Уже и в белом платье. Хоть прям сейчас под венец.

– Нет, ну нельзя же так вот сразу, – капризно произнес Филипп.

– Именно сразу! – сказал с нажимом Байстрюков.

– Нет, я не хочу, – продолжал капризничать Филипп. – Ну что это такое, в самом деле! Да и Алла…

– А Алла с тобой уже, считай, в разводе, – сказал безжалостный подполковник Байстрюков и посмотрел на собеседника холодным взглядом инквизитора. – Ты забыл, что на гастролях в Сыктывкаре отчебучил?

– А вы откуда знаете?! – дрогнул Филипп.

– У меня работа такая – все знать. И у тебя теперь два пути. Или ты ведешь эту красавицу в загс, или я веду тебя к прокурору, – сказал словами киношного героя Байстрюков. – Но к прокурору – это я тебе очень не советую, Филипп. Реальный срок. На зоне тоже можно петь, конечно. В художественной самодеятельности. Но Алла тебе туда передачки возить не будет.

– Почему? – заметно занервничал Филипп.

– У нее ж гастроли, – сказал Байстрюков рассудительно. – Творческий человек себе не принадлежит, он служит искусству. Сам знаешь, где-то не доешь, где-то не доспишь, а культуру в массы нести надо, это святое. Тут не до тебя, ты же понимаешь.

Филипп посмотрел задумчиво на Клаву, как будто взвешивал для себя, что для него ужаснее: тюрьма или семейная жизнь с этой вот девахой. Чтобы он сдуру не выбрал тюрьму, подполковник Байстрюков подсказал вкрадчивым голосом:

– А тут тебе никакой тюремной самодеятельности, Филипп, а сплошная семейная жизнь со всеми ее, бляха-муха, прелестями. Пирожки с капустой, водочка по пятницам и совместный просмотр телепередачи «Поле чудес». Поди плохо?

Кажется, Филипп испугался нарисованной картины даже больше, чем тюрьмы, да теперь уж этого не узнать, потому что пребывавший в крайне расстроенных чувствах Миша Брусникин вдруг чему-то сильно удивился и молвил изумленно:

– А Филипп-то ненастоящий!!!

И снова очень по-киношному получилось.

– Как – ненастоящий?! – поразился подполковник Байстрюков и посмотрел на Мишу Брусникина.

– Как – ненастоящий?! – поразился я и посмотрел на Илью Демина.

– Женька! – вскинулся Илья. – Так получилось, ты пойми!

Я захлебнулся воздухом и таращился на монитор, где был, как мне казалось, взаправдашний Киркоров.

– Ну не сложилось с настоящим, Женька, – бубнил у моего уха Демин. – А двойник был чудо как хорош! И экономия опять же, все-таки тут мы, считай, что за бесплатно…

– Но похож-то как! – сказал я потрясенно.

Это Миша Брусникин, который, в отличие от нас, находился с этим лже-Филиппом буквально нос к носу, что-то подозрительное там в конце концов углядел. А издали – вылитый Киркоров.

– Я не хотел говорить раньше времени, – бубнил Илья. – Думал, что обойдется. Ты же сам видишь, любо-дорого было смотреть.

– Тут только одна проблема, – сказал я. – Понимаешь, мы Клаве обещали присутствие настоящего Киркорова. Она только ради этого своего Мишку и подставила. Чтобы потом при случае рассказывать о том, что у нее на свадьбе сам Киркоров был. Так что тебе теперь придется с нею объясняться.

– Ой! – сказал насторожившийся Илья. – Что угодно, Женька, только не это! А ну как осерчает? Мы с ней в разных весовых категориях все-таки. Ты ведь можешь запросто администратора лишиться, Колодин. Тебе меня не жалко?

* * *

Кого мне было жалко, так это Светлану. Съемки наши закончились, я отдавал последние распоряжения, прежде чем отбыть восвояси, и тут краем глаза увидел Светлану. Не человек, а тень. И лицо такое серое, будто пеплом обсыпано. Я нагнал ее уже возле машины.

– Привет! – сказал я жизнерадостно. – Как тебе сегодняшняя съемка?

Она посмотрела на меня затравленным взглядом. Значит, делать вид, что все нормально, не получится.

– Ты все из-за письма того дурацкого? – сказал я понимающе.

Светка кивнула в ответ.

– Чья-то неумная шутка, – сказал я. – Выбрось из головы.

– Шутка не неумная, а злая, – поправила меня Светлана. – И вообще на шутку это не очень-то похоже.

– Брось! – удивился я ее словам. – Покойники не воскресают. И писем не пишут.

– Я не о том. Если мне там было хорошо и все нравилось, а теперь разонравилось и я боюсь – это ведь уже не шутка. Правильно?

– Но чего же там бояться? – попытался я ее приободрить.

Не получилось.

– Жень! Ты никогда не задумывался о том, что взрослые и дети могут видеть вроде бы одно и то же, но воспринимают это «одно и то же» по-разному? Вот я была взрослым человеком, когда покупала тот дом. Мне все там нравилось. И уединенность эта – потому что взрослому человеку требуется такое приватное пространство, где можно остаться одному. И лес этот сказочный – потому что красиво. И далеко от Москвы – потому что где ты в ближнем Подмосковье так задешево купишь два гектара леса. А теперь вдруг я из взрослого человека превратилась в ребенка. Я боюсь этого леса, я боюсь этой глухомани, где в случае чего не докричишься – не услышат. Я боюсь, в конце концов, что из-под елок этих в сумерках вдруг вылезет ужасный дед Бабай…

– Что это за дед такой?

– Это из детства, Женька. Страшный старик, которого я никогда не видела, но которого очень боялась. Дед Бабай приходит к тем детям, которые не слушаются и манную кашу не едят, и…

Светлана запнулась, обнаружив вдруг, что не знает, каким таким ужасным образом поступает страшный старик с непослушными детьми. Да это и не важно, вдруг подумал я, что именно вытворяет Бабай. Потому что неосознанный страх страшнее. Неизвестность держит в напряжении сильнее, чем то, что уже стало свершившимся фактом.

– Все изменилось, Женя, – горько сказала Светлана. – Я боюсь там находиться. Я боюсь туда возвращаться. Мне там страшно.

Я прекрасно понимал, о чем она говорит. День у телевизионщика долгий, и разъезжаемся мы обычно уже ночью. Потом Светлане еще полтора часа по загородной трассе. И где-то за полночь она приезжает в свой лес. А там такие шутки.

– Писем больше не было? – спросил я.

– Нет! – нервно дернула плечом Светлана.

– Может, больше и не будут так шутить? – высказал я предположение.

Светлана судорожно вздохнула. Не очень-то ей в это верилось, похоже.

– Ну хочешь, сегодня поедем к тебе? – предложил я.

Как-то само собой с языка сорвалось. Просто мне хотелось хоть чем-то ей помочь.

– Да! – с готовностью отозвалась Светлана.

Это выглядело так, как бывает у измученных долгой ноющей болью людей. Уже сил терпеть не остается, и тут им предлагают сделать обезболивающий укол.

– Хотите? – спрашивают.

– Да!!!

А какого можно было ждать ответа от человека, долгое время остававшегося с этой своей болью один на один, и никого вокруг, и все его покинули. Как вдруг нашелся кто-то, кто вызвался помочь. Пусть не насовсем, а лишь на время облегчить. Ну хотя бы так. И за это спасибо.

* * *

– Мне никто ничего не говорил про прежнюю хозяйку, – рассказывала Светлана. – Дом этот я покупала через фирму. Владельцем дома была записана фирма, юридическое лицо, а не конкретный человек. Я все делала через агентство недвижимости. Они проверили бумаги – бумаги в порядке. Заключили договор продажи-покупки. Все выглядело очень прилично и респектабельно.

Конец бесплатного ознакомительного фрагмента.