Сталин и народ. Почему не было восстания

Некоторые даже нашествия японских самураев ожидали как спасения. К середине 1930-х годов подобные настроения довольно резко пошли на убыль. Один из спецпереселенцев, бывший «зажиточный труженик», как он себя назвал, А. И. Панов (Северный край) в апреле 1936 года писал Сталину: «Нет никаких оснований опасаться, что в случае войны эти люди станут вредить словом или делом. Давно прошло то время, когда они мечтали о войне, как об избавлении и средстве восстановления царского строя. Было это да прошло! Давно они поняли, что победа японцев ли, германцев ли будет означать великую кабалу, что в результате таковой придется выплачивать все многомиллиардные царские долги с процентами за многие годы, что все лучшие земли отойдут победителям, что мы окажемся тем навозом, на который будут насаждать свою “цивилизацию”, свою “арийскую” или “самурайскую” “культуру”, что миллионы молодежи – цвет наций, населяющих Советский Союз (а в том числе и их дети), погибнут и т. д.». И. В. Сталин, прочитав это письмо, передал его Я. А. Яковлеву (заведующий Сельхозотделом ЦК), который написал: «Письмо умного, хитрого врага»[113].

Судя по этой резолюции, Сталин не поверил в искренность автора письма. И напрасно. Письмо было, безусловно, искренним, и в нем отражался наступивший перелом в сознании основной массы спецпереселенцев относительно своего поведения в случае иностранной военной интервенции – от потенциально коллаборационистского к патриотическому.

Десятки трудпоселков были организованы в непосредственной близости от государственной границы СССР. По данным на 1 января 1938 года, дислоцированными в пограничной зоне (на расстоянии менее 100 км от границы) являлись 129 трудпоселков с количеством трудпоселенцев в них 55 969 человек, из них в Мурманской обл. – соответственно 8 и 16 513, Ленинградской – 2 и 3494, Таджикской ССР – 17 и 9434, Казахской ССР – 12 и 5241, Дальневосточном крае – 43 и 12988, Украинской ССР – 44 и 7108, Красноярском крае – 3 и 750[114]. Причем в понятие «граница» входило и побережье морей. Так, все указанные выше трудпоселки, находившиеся в Украинской ССР (территория нынешней Херсонской области), были отнесены к пограничным на том основании, что они располагались на расстоянии менее 100 км от Черного моря.

Некоторые трудпоселенцы убегали за границу. Но это были единичные случаи. Что касается основной массы трудпоселенцев, проживавших в непосредственной близости от границы, то чекисты и пограничники никогда не усматривали в их поведении каких-либо признаков, которые можно было бы истолковать как намерение уйти в сопредельные страны (Финляндию, Афганистан, Китай). Такое поведение трудпоселенцев нельзя объяснять только боязнью задержания при попытке перехода границы и последующего сурового наказания. Оно проистекало из традиционной крестьянской психологии, согласно которой другие страны рассматривались как чужой, «басурманский» мир. Свое же государство, которое хоть их и ограбило и выселило из родных селений, по-прежнему считалось своим государством, своей страной, родиной в широком плане. Трудпоселенцы были составной частью той геополитической и этносоциальной общности, называвшейся тогда советским народом, хотя судьба и забросила их как бы на обочину этой общности. Но только на обочину, а не вне ее. Несмотря на серьезные претензии к собственному государству, эти люди не могли преодолеть в себе психологический барьер, позволявший перейти в «басурманский» мир, в чужую этносоциальную среду. К тому же было ясно, что за кордоном им земли не дадут, что их там скорей всего ожидает участь безземельных чужаков и изгоев, а трудпоселенцы по духу оставались крестьянами, нацеленными на ведение индивидуального сельского хозяйства.

В 1930-х годах шел не только процесс направления людей в «кулацкую ссылку», но и имел место незначительный обратный процесс – процесс освобождения оттуда. Например, только в 1934–1938 годах из «кулацкой ссылки» было освобождено 31 515 человек как «неправильно высланных»[115]. Десятки тысяч людей были освобождены в связи с направлением на учебу, вступлением в брак с нетрудпоселенцами, передачей на иждивение и по другим причинам. Однако эти факты освобождения не имели широкого размаха и не могли серьезно подорвать «кулацкую ссылку».

Одним из каналов освобождения из «кулацкой ссылки» являлась передача на иждивение. В циркулярном распоряжении ГУЛАГа от 29 декабря 1931 года подчеркивалось, что передачу на иждивение следует производить только в крайних случаях[116]. На практике же эти «крайние случаи» исчислялись десятками тысяч. Коменданты трудпоселков вынуждены были оформлять передачу на иждивение одиноких инвалидов, больных неизлечимым недугом, престарелых, которые не могли самостоятельно обеспечить свое существование. Передача этих людей их родственникам – свободным гражданам, а также в дома старчества и т. п. осуществлялась только после того, как выяснялось, что в трудпоселках некому взять их на иждивение. Только в 1934–1938 годах из «кулацкой ссылки» было освобождено посредством передачи на иждивение 33 565 человек[117].

Первым правовым актом, реализация которого стала впоследствии (в конце 1940-х – начале 50-х годов) одним из главных каналов ликвидации «кулацкой ссылки», было постановление СНК СССР № 1143-280с от 22 октября 1938 года «О выдаче паспортов детям спецпереселенцев и ссыльных», текст которого приводится ниже полностью:

«Детям спецпереселенцев и ссыльных при достижении ими 16-летнего возраста, если они ничем не опорочены, паспорта выдавать на общих основаниях и не чинить им препятствия к выезду на учебу или на работу.

В целях ограничения въезда их в режимные местности, в графе 10 в выдаваемых паспортах делать ссылку на пункт 11 постановления СНК СССР № 861 от 28 апреля 1933 года, предусмотренную постановлением СНК СССР от 8 августа 1936 года за № 1441»[118].

Согласно этому постановлению, дети трудпоселенцев, если они лично ничем не были опорочены, по достижении 16-летнего возраста на персональный учета Отдела трудовых поселений ГУЛАГа НКВД СССР не ставились. 16-летние юноши и девушки получали паспорта на общих основаниях и могли покинуть трудпоселки, но с ограничением проживания в режимных местностях. Однако в первые месяцы после выхода этого постановления никаких освобождений не производилось, так как сотрудники Отдела трудовых поселений, ОМЗ УНКВД и комендатур не знали, по какому принципу это делать. Причем они никак не могли получить соответствующего разъяснения от вышестоящих инстанций. В одной из докладных записок Отдела трудовых поселений в ЦК ВКП(б) говорилось: «Необходимо разъяснение, как применять постановление от 22/Х – 1938 года к достигшим 16-летнего возраста: к моменту издания постановления и позже или же ко всем детям трудпоселенцев, которые в момент высылки были моложе 16 лет. СНК дать такое разъяснение отказался. Необходимо ведомственное разъяснение, так как на местах идет большая путаница в этом вопросе»[119].

В разъяснении зам. наркома внутренних дел СССР В. В. Чернышева от 27 января 1939 года, направленном начальникам управлений РК милиции республик, краев и областей, указывалось, что паспорта «выдаются только детям спецпереселенцев и ссыльных, которым сейчас исполнилось 16 лет, если они лично ничем не опорочены и если они из спецпоселков и мест ссылки выезжают на учебу или на работу»[120]. Из этого разъяснения вытекало, что круг претендентов на освобождение по постановлению СНК СССР от 22 октября 1938 года ограничивался узкими возрастными рамками 1922–1923 годов рождения, да и то с оговорками (выезд на работу или учебу, отсутствие порочащих данных). В 1939 году по указанному постановлению СНК СССР из «кулацкой ссылки» было освобождено 1824 человека, что составляло менее 0,2 % от общей численности трудпоселенцев на 1 января 1939 года[121].

Практика освобождения и выдачи паспортов по постановлению СНК СССР от 22 октября 1938 года только для лиц 1922–1923 годов рождения вызывала недовольство десятков тысяч трудпоселенцев более старших возрастов, но которые в свое время в момент поступления в «кулацкую ссылку» были моложе 16 лет. От них и их родителей в различные инстанции поступали соответствующие прошения. В ряде случаев местные органы НКВД, а также местные партийные и советские органы признавали доводы этих людей вполне справедливыми и отмечали это в своих отчетах и докладных записках в республиканские и общесоюзные органы.

Все это возымело действие. В докладной записке зам. председателя СНК СССР А. Я. Вышинского от 11 ноября 1939 года на имя В. М. Молотова выражалось несогласие с разъяснением В. В. Чернышева от 27 января 1939 года. «…Так как это разъяснение ограничивает право выезда на учебу и на работу детей спецпереселенцев и ссыльных, достигших шестнадцатилетнего возраста до издания вышеуказанного Постановления СНК СССР, – отмечал А. Я. Вышинский, – полагаю необходимым указанное разъяснение НКВД СССР отменить. Т.т. Вознесенский и Булганин проголосовали за отмену этого разъяснения. Прошу Ваших указаний». На этом документе В. М. Молотов поставил резолюцию: «За отмену незаконного распоряжения т. Чернышева. В. Молотов»[122]. В письме А. Я. Вышинского от 21 ноября 1939 года на имя В. В. Чернышева (копия – прокурору СССР М. И. Панкратьеву) говорилось, что СНК СССР отменяет разъяснение НКВД СССР от 27 января 1939 года[123].

В связи с отменой в конце 1939 года январского (1939 год) разъяснения НКВД СССР, фактически ограничивавшего круг освобождаемых по постановлению СНК СССР от 22 октября 1938 года только лицами 1922–1923 годов рождения, ситуация с этой проблемой в 1940 году резко изменилась. Теперь на освобождение по этому постановлению могли претендовать трудпоселенцы, которым в момент поступления в «кулацкую ссылку» в 1930–1931 годах и позднее не было 16 лет. Нижняя планка претендентов на освобождение опустилась до значительного числа лиц 1915–1916 годов рождения, а верхняя передвинулась в 1940 год на лиц 1924 года рождения (по мере достижения 16-летнего возраста). В 1940 году по постановлению СНК СССР от 22 октября 1938 года был освобожден 77 661 трудпоселенец, или в 42,6 раза больше, чем в 1939 году[124].

Освобождение в 1939–1940 годах почти 80 тыс. молодых трудпоселенцев по постановлению СНК СССР от 22 октября 1938 года отнюдь не означало, что в «кулацкой ссылке» не осталось людей соответствующих возрастов. В ней продолжали находиться десятки тысяч людей, которые по возрасту могли бы быть освобождены. Одни по каким-то причинам не подавали соответствующих заявлений и, естественно, продолжали оставаться на учете трудпоселений, другие, подав заявления, не могли четко и внятно объяснить, на какую именно работу или учебу они собираются выехать из трудпоселков. В толковании понятия «порочащие факты» царили субъективизм и волюнтаризм. Случалось, что освобождались почти все подавшие заявления, за исключением имевших в своем активе серьезные правонарушения. В то же время в ряде трудпоселков при рассмотрении заявлений производился значительный отсев за счет включения в «порочащие факты» игру в карты, употребление спиртных напитков, драки и потасовки между подростками, недостаточно вежливую манеру разговора с начальством и др.

Вплоть до 1940 года оставался открытым вопрос о призыве на военную службу бывшей трудпоселенческой молодежи, освобожденной из «кулацкой ссылки» по постановлению СНК СССР от 22 октября 1938 года и другим решениям.

27 февраля 1940 года вышло указание Главного Управления РККА «О порядке приписки к призывным участкам трудпереселенческой молодежи», в котором говорилось (приводим весь текст):

«1. На основании статьи 30 Закона о всеобщей воинской обязанности к категории лиц, сосланных и высланных, относятся также и трудпереселенцы.

Призывников из числа трудпереселенческой молодежи, состоящей на учете местных органов ОТП ГУЛАГ НКВД, к призывным участкам не приписывать, учет их не вести и в Красную Армию и флот не призывать.

Лица, указанные в статье 30 Закона о всеобщей воинской обязанности, также не подлежат приписке к призывным участкам.

2. На основании постановления СНК СССР за № 1143-280с от 22 октября 1938 года, дети трудпоселенцев при достижении 16-летнего возраста, если они лично ничем не опорочены, освобождаются из трудовых поселков с выдачей паспортов, но с ограничением проживания в режимных городах.

Освобожденная из трудовых поселков призывная молодежь подлежит приписке к призывным участкам и призыву в Армию с зачислением в кадровые части по особому указанию НКО СССР»[125].

Таким образом, указание ГУ РККА от 27 февраля 1940 года подтвердило незыблемость прежней практики, а именно: все лица, сохраняющие статус трудпоселенца, на военную службу не призываются. Исключение делалось только для молодежи, освобожденной по постановлению СНК СССР от 22 октября 1938 года, т. е. для лиц, уже не имевших статуса трудпоселенца.

К концу 1930-х годов подавляющее большинство трудпоселенцев продолжало оставаться без паспортов. Они не выдавались даже трудпоселенцам, работавшим в угольных шахтах и проживавшим в шахтных поселках бок о бок со свободными гражданами. В августе 1939 года зам. наркома внутренних дел СССР В. В. Чернышев в письме на имя секретаря Президиума Верховного Совета СССР А. Ф. Горкина сообщал: «Трудпоселенцам, проживающим в зоне шахтных поселков, паспорта выдаваться не будут. Этот контингент будет прописываться по справкам комендатур трудпоселков…»[126]. Во второй половине 1939 года некоторым трудпоселенцам, работавшим на строительстве, лесосплаве и в других отраслях народного хозяйства по трудовым соглашениям, заключенным между ними и хозорганами, было разрешено выдавать паспорта с отметкой в графе 10-й: «Годен для проживания в таком-то районе». Лица, вступившие в брак с нетрудпоселенцами, обычно получали право на выезд в избранные ими места жительства и на получение паспортов.

В апреле 1939 года Л. П. Берия представил в ЦК ВКП(б) и СНК СССР на утверждение проект партийно-правительственного постановления об «уточнении правового положения трудпоселенцев». По своей сути проект был ориентирован на наиболее радикальное за все 1930-е годы реформирование «кулацкой ссылки». В частности, предусматривалось упразднение комендатур с возложением функций последних на районные отделы милиции. Однако НКВД сделал все возможное, чтобы не допустить такой «реформы», вследствие которой могла быть нарушена создававшаяся в течение почти десятилетия система «трудовой ссылки». Проект обсуждался и уточнялся на протяжении почти двух лет, пока, наконец, в марте 1941 года руководство НКВД само не уведомило СНК о «неактуальности этого вопроса» и не попросило «проект с обсуждения снять»[127].

По нашим оценкам, общее число раскулаченных в 1929–1933 годах и позднее крестьян (всех трех групп) могло максимально составлять 3,5 млн, из них порядка 2,1 млн побывали на спецпоселении («кулацкой ссылке»). Всего, по нашим расчетам, в период 1930–1940 годов через спецпоселение в форме «кулацкой ссылки» прошли около 2,3 млн человек, включая «примесь» в лице городского деклассированного элемента, высланного из погранзон «сомнительного элемента» и др. В 1940 году в «кулацкой ссылке» оставалось около 1 млн человек, и, следовательно, убыль за 1930–1940 года составила около 1,3 млн (2,3 млн – 1,0 млн), из них умерших было не более 600 тыс., а бежавших и освобожденных – свыше 700 тыс.

Экспроприация «эксплуататоров-кулаков» являлась составной частью политики «ликвидации эксплуататорских классов» и оправдывалась «государственными интересами» и «интересами трудового народа». Выселение людей с конфискацией их собственности органически вписывалось в теорию и практику «классовой борьбы» (в их большевистском понимании). Спецпоселенческая система («кулацкая ссылка») зародилась и стремительно росла в условиях «форсированного строительства социализма» и служила местом ссылки и «перевоспитания» для многих из тех, кого политическое руководство и карательные органы рассматривали как мешающих или вредящих указанному строительству. Сюда же была интегрирована идея спецколонизации, т. е. освоения необжитых и малообжитых земель посредством насильственных переселений.

В течение 1930-х годов «кулацкая ссылка» прошла определенные этапы в своем развитии – от зарождения в страшных родовых муках до относительной стабилизации. Сложился особый социальный слой – спецпереселенцы (трудпоселенцы), близкий поначалу по своему положению к политическим ссыльным, но в последующем имевшим тенденцию эволюционировать в сторону обычного гражданского населения. Эта эволюция постоянно находилась в стадии процесса, который по разным причинам то ускорялся, то замедлялся, но… не завершался. Можно сказать, что к 1940 году «кулацкая ссылка» находилась в зените своего развития, а дальше начался ее закат.

Глава 2. Сталинские репрессии

^{Правда ли, что было осуждено 40 миллионов человек?}

К концу 1980-х годах историческая наука оказалась перед острой необходимостью доступа к секретным фондам силовых ведомств (бывшим и настоящим), так как в литературе, по радио и телевидению постоянно назывались разные оценочные, виртуальные цифры репрессий, ничем не подтвержденные, и которых нам, профессиональным историкам, нельзя было вводить в научный оборот без соответствующего документального подтверждения.

Во второй половине 1980-х годов на какое-то время сложилась несколько парадоксальная ситуация, когда снятие запрета на публикацию работ и материалов по этой теме сочеталось с традиционным недостатком источниковой базы, так как соответствующие архивные фонды по-прежнему были закрыты для исследователей. По своему стилю и тональности основная масса публикаций периода горбачевской перестройки (да и позднее тоже) носила, как правило, резко разоблачительный характер, находясь в русле развернутой тогда пропагандистской антисталинской кампании (мы имеем прежде всего в виду многочисленные публицистические статьи и заметки в газетах, журнале «Огонек» и т. п.). Скудность конкретно-исторического материала в этих публикациях с лихвой перекрывалась многократно преувеличенной «самодельной статистикой» жертв репрессий, поражавшей читательскую аудиторию своим гигантизмом.

В начале 1989 года по решению Президиума Академии наук СССР была создана комиссия Отделения истории АН СССР во главе с членом-корреспондентом Академии наук Ю. А. Поляковым по определению потерь населения. Будучи в составе этой комиссии, мы в числе первых историков получили доступ к ранее не выдававшейся исследователям статистической отчетности ОГПУ – НКВД – МВД – МГБ, высших органов государственной власти и органов государственного управления СССР, находившейся на специальном хранении в Центральном государственном архиве Октябрьской революции (ЦГАОР СССР), переименованном ныне в Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ).

Примечания

1

Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ). Ф. 9479. Оп. 1. Д. 89. Л. 205.

2

Спецпереселенцы – жертвы «сплошной коллективизации»: Из документов «особой папки» Политбюро ЦК ВКП(б). 1930–1932 гг. / Сост. Г. М. Адибеков // Исторический архив. 1994. № 4. С. 149.

3

Зеленин И. Е. Рецензия на сборники документов «Спецпереселенцы в Западной Сибири» // Отечественная история. 1996. № 5. С. 197; Красильников С. А. Серп и Молох. С. 23–24.

4

Данилов В. П. Необычный эпизод во взаимоотношениях ОГПУ и Политбюро (1931 г.) // Вопросы истории. 2003. № 10. С. 127.

5

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 89. Л. 205; Советская деревня глазами ОГПУ – НКВД: Документы и материалы. Т. 3. Кн. 1. М., 2003. С. 771–772.

6

Солженицын А. И. Архипелаг ГУЛАГ. М., 1989. Т. 1. С. 34.

7

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 89. Л. 209–216.

8

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 22. Л. 42.

9

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 22. Л. 43.

10

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 19. Л. 4.

11

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 19. Л. 1.

12

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 3. Л. 14.

13

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 19. Л. 8.

14

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 19. Л. 7.

15

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 89. Л. 207.

16

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 7. Л. 9.

17

Шашков В. Я. Спецпереселенцы на Мурмане. С. 124.

18

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 22. Л. 43.

19

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 89. Л. 216.

20

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 1. Л. 1.

21

Спецпереселенцы в Западной Сибири. 1930 – весна 1931 г. Новосибирск, 1992. С. 89–90.

22

Неизвестная Россия. ХХ век. Кн. 1 и 2. М., 1992.

23

ЦА ФСБ России. Ф. 2. Оп. 8. Коллекция.

24

ЦА ФСБ России. Ф. 2. Оп. 8. Коллекция.

25

Население Кольского Севера. Мурманск, 1968. С. 22; Шашков В. Я. Спецпереселенцы на Мурмане. С. 35.

26

ЦА ФСБ России. Ф.2. Оп. 8. Д. 653. Л. 379.

27

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 89. Л. 207.

28

ЦА ФСБ России. Ф.2. Оп. 8. Д. 653. Л. 332.

29

ЦА ФСБ России. Ф.2. Оп. 8. Д. 655. Л. 835–836.

30

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 30. Л. 11.

31

Дугин А. Н. Неизвестный ГУЛАГ: Документы и факты. М., 1999. С. 77.

32

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 30. Л. 18.

33

Славко Т. И. Кулацкая ссылка на Урале. С. 126; ГУЛАГ: его строители, обитатели и герои. Франкфурт-на-Майне; М., 1999. С. 150–151.

34

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 69. Л. 204.

35

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 16. Л. 15.

36

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 9. Л. 47.

37

ЦА ФСБ России. Ф.2. Оп. 8. Д. 653. Л. 379.

38

Гущин Н. Я., Ильиных В. А. Классовая борьба в сибирской деревне. 1920-е – середина 1930-х гг. Новосибирск, 1987. С. 272.

39

Гущин Н. Я., Ильиных В. А. Классовая борьба в сибирской деревне. 1920-е – середина 1930-х гг. Новосибирск, 1987. С. 272.

40

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 56. Л. 63.

41

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 9. Л. 1.

42

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 48. Л. 9—10.

43

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 48. Л. 3–5, 16а.

44

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 48. Л. 16, 17, 19, 22, 24.

45

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 48. Л. 21.

46

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 43. Л. 5.

47

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 48. Л. 22.

48

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 54. Л. 10.

49

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 48. Л. 12.

50

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 54. Л. 9–10.

51

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 54. Л. 8–9.

52

ГАРФ. Ф. 9414. Оп. 1. Д. 3103. Л. 27.

53

ГАРФ. Ф. 9414. Оп. 1. Д. 3103. Л. 6–7.

54

Шашков В. Я. Спецпереселенцы на Мурмане. С. 60.

55

Голубев А. А. Указ. статья. С. 28.

56

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 26. Л. 24.

57

ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 29. Д. 1178. Л. 4.

58

ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 29. Д. 1178. Л. 5.

59

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 6. Л. 18; Д. 21. Л. 22.

60

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 21. Л. 22.

61

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 16. Л. 14.

62

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 27. Л. 64.

63

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 48. Л. 23.

64

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 48. Л. 1, 9–13; Д. 10. Л. 2.

65

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 41. Л. 7.

66

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 9. Л. 17–18.

67

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 11. Л. 39.

68

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 39. Л. 4.

69

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 48. Л. 16.

70

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 33. Л. 10.

71

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 33. Л. 10.

72

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 56. Л. 2.

73

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 89. Л. 211.

74

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 54. Л. 10.

75

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 89. Л. 208–210, 212–213.

76

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 11. Л. 79.

77

Шашков В. Я. Спецпереселенцы на Мурмане. С. 58–59.

78

Шашков В. Я. Спецпереселенцы на Мурмане. С. 60.

79

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 30. Л. 17.

80

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 26. Л. 28.

81

ГАРФ. Ф. 9414. Оп. 1. Д. 1945. Л. 74.

82

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 48. Л. 12–13.

83

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 25. Л. 19.

84

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 48. Л. 11.

85

Сидоров В. А. Указ. статья. С. 64.

86

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 33. Л. 10.

87

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 89. Л. 216.

88

СЗ СССР. 1933. № 21. Ст. 117.

89

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 10. Л. 4.

90

СЗ СССР. 1934. № 33. Ст. 257.

91

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 29. Л. 12–15.

92

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 29. Л. 12.

93

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 29. Л. 10.

94