Русь изначальная - Брат на брата. Окаянный XIII век

Виктор Федорович Карпенко

Брат на брата

Окаянный XIII век

Часть I

Владимир

1

Лесная дорога, петляющая вдоль высокого берега Клязьмы, вывела всадников на залитый солнцем взгорок.

– Вот он – стольный град Володимир! – широко поведя рукой, нараспев произнес один из них и, спрыгнув на землю, поясно поклонился раскинувшемуся невдалеке белокаменному городу. – Двадцать лет минуло, как стоял я под стенами его. Похорошел! Вознесся в синь небесную куполами злащеными, опоясался каменным поясом. Чем не брат Киев-граду! Поклонись и ты, Роман, городу родимому, – обернулся он к своему спутнику, парню лет двадцати, светловолосому и голубоглазому. Тот, через мгновение оказавшись рядом, охотно согнул спину и, сияя радостно глазами, спросил:

– Отец, ужель мы обоз дожидаться будем?

– Что, не терпится? – собрав морщинки у глаз, усмехнулся в бороду широкоплечий, рослый мужик. Глядя на своего увлеченно взиравшего на город сына, он невольно залюбовался. И правда, парень был хоть куда: высок, строен, белая, расшитая красной ниткой рубаха облегала могучую, бугристую грудь, распахнутый ворот обнажал крепкую шею, на которой горделиво покоилась голова, над высоким челом ниспадали дикие, цвета спелой ржи, пряди волос, нос прямой, усы и борода еще по-юношески легки и шелковисты. Несмотря на годы, проведенные в седле под ветрами и солнцем, лицо чисто, щеки и губы ярки.

«Весь в мать. Был бы девкой, не отличить», – отметил мужик и, чтобы скрыть невольно навернувшуюся слезу, повернулся к лошадям. Увидев приближающегося к ним всадника, он воскликнул:

– Никак посыльщик! Не содеялось ли чего с обозом? Оно как поспешает.

– Правда твоя, батюшка, то Семка-суздальский. Лошадь совсем загнал. Вона пена с морды хлопьями хлыщет, да и бока белы.

– Ты чего такой сполошный?! – встречь всаднику крикнул пожилой мужик и в нетерпении зашагал навстречу приближающемуся охраннику обоза.

Семка, лет тридцати пяти, мелковатый в кости, но ловкий и жилистый, был черен от пыли и грязи. На плутоватом лице его под глазом красовался огромный лиловый синяк, а на разорванной на груди рубахе бурели пятна крови. Семка скатился с лошади и, упав в ноги, выдохнул:

– Беда, Федор Афанасьевич! Нет обозу! Все побрали: и коней, и рухлядишку, и мужиков!

– Что, никак тати[1] напали?

– Татям бы не дались, – отмахнулся Семка. – Свои, Федор Афанасьевич, князя Всеволода Юрьевича люди. Вы-то наперед нас поскакали, а мы следом, потихоньку. У Боголюбова дорогу нам преградила застава. Мужики все конны, оружны и вельми сердиты. Из каких земель, спрашивают, путь держите? Степка Корявый возьми да и скажи, мол, из Рязани в стольный град Володимир с товаром. Мужики те кричать начали, что рязанцы воле княжеской перечут, предательство измыслили, за то рязанский князь приказал всех имать и в поруб[2] сажать, а кто противиться указу княжескому будет – того жизни лишать немедля. Данило-то Иванович принялся было доказывать, что мы твои, Федор Афанасьевич, людишки и что идем из самого Переяславля Южного и токмо через Рязань, будь она неладна, путь наш лежал, да где там! И слушать не захотели. Копейщиков повязали и погнали в Боголюбово, а там возы с товаром имали, а мужиков в земляну яму бросили. Я токмо один и ушел.

Приказав Семену, чтобы тот погонял в поводу тяжело дышащего коня, Федор Афанасьевич призадумался: «Не ласково встречает земля володимирская. Никак вновь замятня[3] среди князей…»

Он вздохнул и, опустившись на траву, привалился спиной к старой раскидистой березе. В памяти всплыла «кровавая» Липица, где он, еще будучи молодым гридем[4] великого князя Всеволода Юрьевича, впервые сошелся в кровавой сече с ростовцами, ведомыми князем Мстиславом, а позже не менее кровавая сеча произошла с заносчивыми рязанцами. Ходил Федор Афанасьевич с князем Всеволодом великим походом на волжских булгар, радовалось сердце тогда, что весь народ русский поднялся на иноверцев: и владимирцы, и киевляне, и переяславцы, и смоляне, и муромцы, и даже строптивые рязанцы, смирив гордыню, пошли походом. Поверженные булгары запросили мира. Рядом с русскими дружинами шли на булгар половцы – полк хана Емака, а через пять лет князь Всеволод уже выступил против половцев. Не простым воином, но меченошей[5] следовал Федор Афанасьевич за князем. В поход этот Всеволод Юрьевич взял с собой своего старшего сына Константина. Следуя князю, Федор Афанасьевич в поход тоже взял своего одиннадцатилетнего сына Романа, чтобы и у княжича был свой меченоша, но, видно, богу угодно было испытать их. Великий князь, разбив половцев, заставил снять свои многочисленные вежи[6] от берегов Дона и уйти к морю, а сам он с победой и в славе возвратился в град Владимир. Федор же, раненный стрелой в ногу, с рассеченным кривым половецким мечом плечом, был пленен и четыре года пас несметные табуны лошадей хана Казабаира. С ним позор плена разделил и его сын.

– Что же будем делать, отец? – выводя из глубокой задумчивости Федора Афанасьевича, спросил Роман. Весть, принесенная Семеном, горячила его молодецкую кровь и безудержно звала к действию. Отец же был на удивление терпелив и спокоен. – Надо ехать немедля в Боголюбово, выручать мужиков.

– Охолонь, – предостерегающе поднял руку Федор Афанасьевич. – Не в Боголюбово, а на двор княжеский идти надобно, у Всеволода Юрьевича правду искать.

– Как?! Княжеские люди обоз с людишками имали, а мы к князю за заступой пойдем? – возмутился Роман.

– Не перечь! Коли своей головой не доходишь до истины, то не серди меня, – осадил разгорячившегося сына Федор Афанасьевич. – Завтра поутру пойдем на княжеский двор, а пока распрягай комоней[7]. Здесь, на берегу реки, заночуем, – решительно произнес он.

2

Роман, ведя в поводу коня, непрестанно вертел по сторонам головой, с удивлением взирал на белокаменную городскую стену и сияющие золотом в лучах утреннего солнца створки главных ворот – Золотых.

– Сами полотна медные, да окованы золотым листом, – давал пояснения идущий рядом с сыном Федор Афанасьевич.

И он сам, и Роман были одеты по-праздничному: в легкие зипуны[8], перехваченные кожаными, украшенными серебряными и золотыми нитями, поясами, синего цвета штаны и тисненные узором сапоги.

– Кроме этих, – Федор Афанасьевич широко повел рукой в сторону распахнутых ворот, – в град ведут еще Серебряные и Медные, ворота кованые, узорчатые, вельми знатные. – Проходя мимо позевывающего воротника[9], опирающегося о древко копья, он спросил: – А скажи-ка, мил-человек, великий князь в детинце[10] ли?

Подавив зевоту, дюжий бородач нехотя ответил:

– А где же ему быть… знамо дело, в палатах. Токмо с комонем на княжий двор не допустят, – предупредил он.

Проезд был широким, а дорога, ведущая за крепостную стену, вымощена камнем. После курных изб посада высокие, просторные дома купцов владимирских, хоромы боярские казались чудом из чудес, а когда Роман с отцом и робко ступавшим за ним Семеном вышли на соборную площадь, робость и удивление охватили их. Что-то смутное вспоминалось Роману, ведь до одиннадцати лет он жил в этом городе, но пережитые годы плена, а затем нелегкая жизнь изгоев в Жолни, Лубне, Переяславле стерли воспоминания детства.

Успенский собор во всей красе предстал взору. Пять куполов, сияющих золотом, взметнулись в небо. Вызолоченные флюгеры, вызолоченные птицы, кубки, украшения из золоченой прорезной меди завершали кровлю. Наружные фасады собора разделялись сложными пилястрами[11] с пышными капителями[12]. Изящный фриз[13] из стройных колонок, украшенный резными камнями, тянулся вдоль стен.

Между позолоченными колонками этого фриза помещались фресковые изображения святых.

Федор Афанасьевич с восхищением отметил, насколько величественнее стал храм после того, как после пожара его по-новому отстроили мастеровые владимирские во времена княжения Всеволода Юрьевича. С трех сторон, чего раньше не было, к храму прильнули просторные галереи, стены которых были прорезаны широкими арочными пролетами и соединены арочными же перемычками с наружными стенами галерей.

– А вон тот собор, – показал Федор Афанасьевич рукой, – Дмитриевский. Стены храма сего расписаны знатно, а псалмопевец царя Давида и Великий Александр Македонский, летящий на грифонах, будто живые. Будет время, посетим сей храм, помолимся на икону Дмитрия Солунского – святого и покровителя князя володимирского Всеволода.

Видя, насколько потряс вид Успенского собора и княжеских палат Романа, Федор Афанасьевич не без гордости произнес:

– Здесь, сын мой, принял ты крещение. Сам владыка Мартирий впервые возложил тебе на чело крестное знамение. Токмо княжичи да младенцы бояр именитых чести оной удостоены были да еще ты. Князь Всеволод Юрьевич принял тебя на руки свои из купели и Романом нарек тоже.

– Почто не сказывал мне об этом ранее?

В голосе сына Федор Афанасьевич уловил укор и потому, обняв его за плечи, тихо произнес:

– Поначалу ты мал был, а потом я сам не захотел тебе говорить о том. Понимать должен: не под свист половецких плетей мне о чести великой рассказывать… – Помолчав, он предложил: – Войдем в храм божий, возблагодарим Всевышнего о возвращении в отчину.

Пройдя галереей, они вошли в храм. Тонкие столбы легко поддерживали своды собора, через двенадцатиоконный купол струился солнечный свет. Фрески таинственно проступали сквозь стены. Богослужебные сосуды и вся храмовая утварь, стоявшая на подставках и в нишах, были украшены драгоценными камнями и жемчугом. Лики святых, взиравшие с икон на вошедших, вопрошали: «С чем пришел ты, человече?» Пол собора был вымощен разноцветными майоликовыми плитами, и потому каждый шаг эхом отдавался в полупустом храме. Молящихся было немного, служба уже прошла, но людской дух и сладковатый запах ладана пьянили голову.

Возле одной из икон преклонили колени.

Князь Всеволод Юрьевич вышел из гридницы[14] на высокое крыльцо, обвел властным взглядом склонившую головы толпу просителей и, не торопясь, сел на столец[15].

– Постарел князь… серебро в бороде, да и волос на голове с проседью, – тихо, склоняясь к самому уху сына, проговорил Федор Афанасьевич. – А стать-то какова! Заматерел! Ему, как и мне, сорок пять от роду, но выглядит орлом. Вон очами-то как зыркает, будто стрелы мечет.

Всеволод Юрьевич был высок, широкоплеч, длинные волосы, стянутые узеньким ремешком на затылке, серебрились, серые глаза его, глубоко посаженные и прикрытые густыми нависающими бровями, смотрели изучающе, но, как показалось Федору Афанасьевичу, презрительно, а может быть, это ощущение появилось у него из-за резко очерченных складок у рта князя и плотно сжатых губ. Одет был Всеволод Юрьевич в льняную белую рубаху, поверх которой на золотой цепи висел крест.

Между тем князь, кивнув выжлятнику[16], поманил пальцем стоявшего поодаль воеводу Степана Здиловича – мужика степенного, черноглазого и чернобородого, со многими шрамами на лице, одетого по-простому: в серый опашень[17], подпоясанный широким кожаным поясом, на котором висел знатного вида меч, порты и сапоги. Ставший доверенным Всеволода после похода дружины княжеской на князей черниговских, изгнавших княжича Ярослава из Переяславля Южного, похода удачного, ибо град Серенск в наказание за непослушание был сожжен, воевода не спеша подошел, снял отороченную куньим мехом шапку, склонил голову.

– Ты мне надобен. Пройди в горницу. Там бояре Лазарь и Михайло Борисович меня дожидаются. Пожди и ты с ними. – Переведя взгляд на стоявшего перед крыльцом рыжеволосого, плутоватого с лица мужика, князь спросил: – Чего просишь, обель[18]?

Упав на колени, мужик заголосил:

– Правды прошу, князюшко-батюшко, заступник ты наш, правды! Горшечник я – Степан Недоуха. Горшки леплю да на торг ношу. Верь мне, князюшко, мыто исправно плачу, как тобой заведено. А мытник[19], песья голова, задумал меня извести: три раза на день мыто требует, грозится в поруб бросить. А надысь налетел, горшки перебил и меня зело потрепал. До сих пор дух сперает, как рукой обопрусь.

– Где ответчик? – строго спросил князь.

Рядом с рыжим на коленях застыл дородный, красномордый мужик.

– Послухов[20] пытали?

– Пытали, князь, – подтвердил тиун[21]. – Мытник глаз положил на Степанову женку, потискал ее малость, да та не далась. Вот он по злобе-то горшечника и донимал.

Князь сердито нахмурил брови и, глядя в толпу просителей, произнес:

– Степану Недоухе негодные горшки отвезти на двор мытника и взять с него плату как за целые, за побои же, нанесенные горшечнику, взыскать с мытника две ногаты[22]. Ответчика бить кнутом и лишить места. А этому рыжему, – кивнул он на улыбающегося горшечника, – тоже дать плетей, чтобы впредь за своей бабой досматривал и не кривил хитрую рожу свою.

Видя, как стухла плутоватая улыбка с лица горшечника, как, выпучив со страха глаза, он неистово начал креститься, стоявшие полукругом мужики и бабы расхохотались.

Суд княжеский вершился споро, тут же, чуть в сторонке, при честном народе.

Выжлятник было поднялся из-за стола, дабы огласить имя очередного просителя, как князь остановил его.

– Вот ты, – показал он рукой на Федора Афанасьевича, – подойди.

Приблизившись, купец поклонился поясно и посмотрел князю в глаза.

Всеволод Юрьевич, в свою очередь, пристально вгляделся в лицо Федора Афанасьевича, силясь вспомнить. Что-то смутное всплывало в памяти, но он раз за разом отбрасывал возникающие образы, пока не перевел взгляд на стоявшего в толпе Романа. Этот широкоплечий богатырь напомнил ему поход на половцев и меченошу Федора, пропавшего на чужбине. Князь порывисто встал со стольца и, шагая через ступеньку, приблизился к купцу.

– Глазам своим не верю… Ты ли это?! – воскликнул он, разводя руки для объятий. Федор Афанасьевич дернулся было ответить на порыв князя, но, сдержав себя, произнес:

– Я, князь! Меченоша и преданнейший слуга возвернулся под длань твою. Все эти годы стремился всем сердцем на родину, поклониться могилам пращуров, пройти по улицам града стольного, преклонить колена пред иконами соборов володимирских.

Голос Федора Афанасьевича дрожал, слезы радости искрились на щеках.

– Я рад тебе, друже! Слава Господу нашему, что довел свидеться, что оградил тебя от напастей, от смертушки.

Смущаясь, Федор Афанасьевич произнес:

– Благодарю, князь Всеволод Юрьевич, за заботушку, за слово благостное. Правда твоя, минула меня смертушка, но полона хлебнул я вдосталь. Прости, великий князь, что обмолвился об этом, душа изболелась на чужбинушке, по родным местам иссохся.

Подивился князь речи Федора, отстранился, в лицо вглядываясь.

– Изменился ты. Говоришь как по писаному. Видно, набрался уму-разуму в половецких степях.

– Не златоуст я, князь, прости, коли слово льется ладно, то душа пребывает в радости. – Федор Афанасьевич торопливо смахнул слезу и, обернувшись к Роману, поманил его взглядом. – Сам я, великий князь, не так силен, как ранее, потому вместо себя привел сына. Узнаешь ли?

Князь усмехнулся в бороду.

– Подойди! – И, смерив Романа оценивающим взглядом, растягивая слова, произнес: – В отца пошел, крепок! Вижу, нагулял силушку…

– Роман послужит тебе и мечом, и гуслями. Голос, что у Леля, – не без гордости произнес Федор Афанасьевич. – В песне не уступит самому Бояну.

– Что же, рад добру молодцу, вою могутному. Такие мне в дружине надобны. Благодарю! Порадовал! Приходи ко мне в вечер, поведаешь о своих странствиях, выпьем меду сладкого, вина из самой Византии. Да ты, как я вижу, не рад мне? – удивился князь, глядя на Федора, опустившего долу глаза свои.

– Счастлив я видеть тебя, великий князь, в здравии и встрече рад несказанно, но омрачает радость мою толика малая. Прости, князь, коли слова мои придутся не по душе: шел я в стольный град с подарками, с товаром, да люди твои мой обоз под Боголюбовом имали, людишек моих обидели.

– Вот как! – вскинул бровь князь Всеволод и, отыскав взглядом стоявшего на крыльце тысяцкого, приказал: – Немедля пошли человека в Боголюбово, чтобы обоз привел на мой двор. Коли напрасно людишек обозных обидели, накажи примерно мужиков боголюбских. Тебе же, Федор, – князь положил руку на плечо бывшего меченоши, – и сыну твоему Роману дарю я соколичий дом.

Ропот удивления прокатился по толпе мужиков и баб. Удивился щедрости князя и Федор Афанасьевич. Поклонившись поясно, он произнес:

– Велик твой дар, князь Всеволод Юрьевич, не по службе. Дозволь уж нам на своем дворе преклонить головы после пути долгого.

Ничего не сказав, князь поднялся на крыльцо и сел в кресло.

– Жить тебе, Федор, в соколичем, пока не отстроишься. Сгорел твой двор пять лет тому. На том месте, где стояла изба твоя, ноне боярин Никита Разум терем возвел. Так что не противься воле моей, а отыщи огнищанина[23]. Он тебе дом покажет и все, что необходимо, для жизни даст.

3

За длинным дубовым столом трапезников было немного. Во главе, все в той же белой льняной рубахе, в глубоком, обложенном медвежьим мехом кресле восседал Всеволод Юрьевич. По правую руку от князя сидели княжичи: Константин – старший из сыновей, Юрий – на три года моложе брата, далее рядом с дядькой Глебом сидел младший из княжичей, одиннадцатилетний Иван. Бояре и воеводы расположились по чину слева от князя, а в самом конце стола, ближе к выходу, примостились на лавке Федор Афанасьевич и Роман.

Федор Афанасьевич, не поднимая головы, молча жевал зажаренное мясо, запивая его хмельным медом, и слушал неторопливые застольные речи бояр. Роману же было все вновь и потому, нисколько не смущаясь князя и столь достойных мужей владимирских, вертел головой по сторонам, с интересом разглядывая убранство трапезной. Больше всего его заинтересовал резной ларь, на котором стояло десятка два диковинных кубков. И хотя князь был занят беседой с воеводой Степаном Здиловичем, от него не укрылось, что привлекло внимание молодца.

– Подойди и покажи мне чашу, что глянулась тебе, – возвысил великий князь голос и, усмехнувшись в бороду, добавил: – Чего покраснел, не девица, чай?!

За столом все разом смолкли и повернули головы в сторону Романа, отчего тот сделался вовсе пунцовым. Тем не менее он встал и, подойдя к ларю, осторожно поднял кубок.

– Оно как… – удивленно протянул князь. – Чем же отличил ты чашу сию от других? Не из злата сработана, и каменьев дорогих нет на ней.

– Чаша, что маковка на соборе, токмо перевернутая, також схожа с шеломом мечника, а по краям словеса вязью писаны. Знатно!

– Прочти, коли силен в грамоте, – приказал Всеволод Юрьевич.

– «А сия чара во здравие, кто из нее пьет, тому бог силу и ум дает», – прочитал Роман надпись.

– А верно ли ты прочел, кубок-то ромейский? – засомневался князь.

– Как есть, слово в слово. Речь ромеев мне ведома. – Роман расправил плечи и, напыжившись, произнес: – Вставши под прапор[24] князя Романа Волынского, воевали мы половцев. Побили их крепко, рухляди всякой, комоней множество, полон великий взяли. Князь Роман со своей дружиной в Галич пошел, а мы с отцом в Константинополь направились. Там-то я языку ромейскому и обучился.

– Погоди, молодец! Так тебе же тогда сколь годков-то было? – хитро прищурился князь.

– Пятнадцать…

– И что, половцев воевал?

– Воевал. Такая у меня на них злоба случилась, что токмо головы половецкие летели в разные стороны, – махнул рукой Роман, будто мечом рубанул.

Сидевшие за трапезным столом гости рассмеялись, улыбнулся и Федор Афанасьевич. Видя, что сыну не очень-то верят, он встал и, приложив руку к сердцу, обратился к князю:

– Дозволь слово молвить?

Всеволод Юрьевич разрешающе кивнул.

– Не прогневайся, князь, на Романа: ростом вышел велик, а умом-то дите еще. Но то, о чем сказывал он сейчас, правда. И половецкие головы крошил, и в Константинополе бывал, и речь их поганая ему ведома. А кроме того, разумеет он речь половецкую, також речь булгар, что на Каме, и Черных Клобуков.

– Ай да молодец, всем хорош! – одобрительно воскликнул князь и, повернувшись к старшему сыну, заметил: – Ты сокрушался, что книги тебе привезли ромейские, а прочитать их некому. Сподобь Романа, он тебе списки с них сделает.

Всеволод Юрьевич, махнув рукой, чтобы Федор сел на место, перевел взгляд на Романа:

– Что же, повеселил ты нас знатно, теперь потешь песней. Знаешь ли сказ об Алеше Поповиче и Тугарине?

– Ведома мне сия песнь.

Роман опустился на лавку, приладил на коленях гусли и осторожно тронул струны.

Из далече-далече из чиста поля Тут едут удалы два молодца. Едут конь о конь, седло о седло, Узду о узду да тосмяную, Да сами меж собой разговаривают: «Куда нам ведь, братцы, уж как ехать будет: Нам ехать, не ехать нам в Суздаль-град, – Да в Суздаль-граде питья много, Да будет добрым молодцам испропиться, Пройдет про нас славушка недобрая; Да ехать, не ехать Чернигов-град, – В Чернигов-граде девки хороши, С хорошими девками спознаться будет, Пройдет про нас славушка недобрая; Нам ехать, не ехать во Киев-град, – Да Киеву-городу на оборону, Да нам, добрым молодцам, на выхвальбу».

Голос лился мягко, чуть подрагивая, завораживал глубиной и искренностью. Трапезники внимали Роману, устремив взоры и чуть подавшись встреч песне. Зримо, образно представали перед слушателями и Киев-град, и князь Владимир с княгинею, и пир честной. Но вот на пиру появляется Тугарин-Змеевич, и голос сказителя становится гневен, струны гуслей звучат глухо, тревожно. Не может смириться Попович с бесчестьем, чинимым Тугарином, вызывает богатырь Змеевича на бой. Звенят гусли, звенит серебром голос Романа, светлеют лица гостей князя, и сам он светлеет.

Да в топоры Олешенька Попович-то Выскакивал из-под гривы лошадиноей, Он машот шалыгой подорожною По Тугариновой-де по буйной головы, – Покатилась голова да с плеч, как пуговица, Свалилось трупье да на сыру землю. Да в топоры Олеша Попович-то Имает Тугаринова добра коня, Левой-то рукой он коня держит, Правой-то рукой да он трупье секет, Рассек-то трупье да на мелку часью, Разметал-то трупье да по чисту полю, Поддел-то Тугаринову буйну голову, Поддел-то Олеша на востро копье, Повез-то ко князю ко Владимиру. Привез-то ко гриденке ко светлоей, Да сам говорил-де таковы речи: «Ты он есь, Владимир стольно-киевской! Буди нет у тя нынь пивна котла – Да вот те Тугаринова буйна голова; Буди нет у тя пивных больших чаш – Дак вот те Тугариновы ясны очи; Будя нет у тя больших блюдищов – Да вот те Тугариновы больши ушища».

Смолк Роман, но очарование песни еще длилось, и тишина торжественная висела в трапезной. Первым нарушил молчание Всеволод Юрьевич. Расправив плечи, будто он сам только что сразился с Тугарином-Змеевичем, великий князь встал из-за стола и направился к Роману. Тот поспешно вскочил. Князь обнял молодца и, отстранившись, впился просветленным взором в его голубые глаза.

– Вельми порадовал ты, Роман, всех нас. Наградил тебя бог немерено: и статью, и силой, и голосом чудным. Да и умом, поди, тож не обидел. А посему быть тебе рядом со мной. Мне такие вои надобны. В благодарность же за песнь жалую чашей ромейской, той, что глянулась. Тебе же, Федор, – повернулся он к своему бывшему меченоше, – торговать товаром всяческим во Владимире и по всей земле володимирской вольно, не платя мыто! Грамоту на то я тебе дам.

Зашумело застолье, дивясь и голосу певца-сказителя, и щедрости княжеской. Давно уже Всеволод Юрьевич не пребывал в столь благостном расположении духа, а потому чаще зазвенели застольные чаши, громче и оживленнее повелись разговоры. В самый разгар пира в трапезную вошел княжеский меченоша Кузьма Ратьшич. Подойдя к князю, он тихо сообщил:

– Прости, великий князь, за плохие вести: опять Рязань бунтует! Вершник[25] от княжича Ярослава на дворе.

– Проводи его в светлицу. Пусть ждет, – также тихо распорядился князь и, высоко подняв золотой кубок с хмельным медом, возвысил голос: – Пьем во славу земли володимирской, во здравие всех живущих на ней!

– Пьем, княже! – дружно откликнулись сотрапезники и разом сдвинули застольные чаши и кубки.

4

Ровно горят свечи, освещая княжескую ложницу. Всеволод Юрьевич, раскинувшись на постели, лежал без сна. Да и какой тут сон, ежели опять замятня, вновь князьям рязанским великий стол спать не дает, мечты о возвышении Ольговичей над Мономаховичами толкают их в круговерть. И двух лет не прошло, как великий князь Рязань усмирил, так нет же…

– О боже! Когда же насытятся земель алчущие, власти жаждущие и возвышения над родами княжескими? Сколь еще кровушки-то прольется мужицкой?! – со стоном выдохнул князь Всеволод.

Ему-то доподлинно известна цена власти. Вот уже более двадцати лет великий князь Белую Русь под свою руку собирает, крепит порубежье от врагов. И половцы, и мордва, и булгары зарятся на владимирские земли. Да только ли они?! Издавна ведется вражда с Ольговичами за великий стол. Именно на них собирался идти князь Всеволод Юрьевич два года тому, для того и дружину собрал немалую. Соединившись в Москве с дружиной новгородской, которую привел его старший сын Константин, великий князь стал дожидаться князей рязанских, дабы вместе идти походом к Чернигову. Князья пришли, все восемь, с дружинами, но быстрее прилетела черная весть о том, что рязанцы сговорились с Ольговичами передать им великого князя, в цепи закованного. Не показав вида, что ведомы ему их помыслы, обнял Всеволод князей рязанских: Романа и Святослава Глебовичей с сыновьями и племянниками, Игоревичей – Ингваря и Юрия, Глеба и Олега Владимировичей. Обнял князь Всеволод и удалился в шатер, а дознаться истины поручил князю Давыду муромскому и боярину Михаилу. Долго те ходили из шатра в шатер, ведя речи укорительные, призывая одуматься и повиниться великому князю. Но рязанские упорствовали, и тогда их обвинять в измене принялись Владимировичи – Олег и Глеб. Уличенных в черной измене князей вместе с их думцами Всеволод приказал схватить и, заковав в цепи, отвести во Владимир. Сам же, наутро следующего дня переправившись через Оку, пошел к Пронску, где на княжестве сидел Михаил Глебович. Михаил, прослыша, что дядья его схвачены, а к городу идет дружина владимирская, испугался и убежал к тестю своему в Чернигов. Жители же Пронска, не желая быть под Владимиром, пригласили к себе князя Изяслава Владимировича и затворились в городе. Осада длилась три недели. Кровь лилась ежедневно. Наконец Пронск сдался. Наградив им князя Олега Владимировича и взяв богатую добычу, великий князь пошел на Рязань. В двадцати верстах от города, у села Доброго Сота, стал Всеволод лагерем, намереваясь утром переправиться через реку Проню, где и нашло его посольство лучших градских людей рязанских. Слезно просили рязанцы не идти на город дружиной, простить неразумных.

В памяти Всеволода всплыл образ высокого седобородого старца, епископа рязанского Арсения. В простой рясе и с огромным серебряным крестом на груди, коленопреклоненным предстал перед князем священнослужитель. Дрожащим от волнения низким голосом Арсений произнес:

– Государь! Удержи руку мести, пощади храмы Всевышнего, куда народ приходит и в радости, и в горести и где мы за тебя молимся, направь свой гнев на врагов земли русской. Верховная же воля твоя, государь, будет нам законом!

Поверил тогда князь словам и заверениям, не пошел на Рязань, а ограничился лишь требованием выдачи оставшихся еще на свободе князей с их женами и детьми да поставил над рязанцами сына своего Ярослава, которому народ целовал крест, присягая в верности.

Тревожные думы подняли князя с ложа. Проскрипев половицами, он вышел из спальни и направился в гридницкую, где по лавкам похрапывало с десяток молодцов охранной сотни.

– Так-то вы князя своего бережете?! – с возмущением воскликнул Всеволод. – Шерстнатого[26] на ваши головы, песье отродье! Где Первун?

С грохотом в гридницкую ввалился здоровенный, заросший волосом воин. В его налитых недюжинной силой руках обнаженный меч казался засапожным ножом.

– Что за сполох? – взревел он громовым голосом и, увидев князя, стоявшего со свечой, босого и в холодной рубахе[27], склонил лохматую голову.

– Почто гриди спят? – сурово сдвинув брови, строго спросил князь и, заметив стоявшего рядом молодца с открытым от зевоты ртом, сердито ткнул его кулаком в грудь.

– Прости, князь, но стража на своих местах, где и положено ей быть, а эти, – кивнул он в сторону потупивших взоры молодцов, – после полуночи службу править станут. У меня строго.

– Строго, – прогудел, сподобясь Первуну, князь. – Довольно хари плющить. Седлать коней! Боярина Михаила, боярина Славна, Ратьшича немедля ко мне в горницу! Поднять бирючей[28] тож, сзывать малую дружину! – приказал князь.

Вскоре от княжеского двора, освещая путь смоляными факелами, будоража город перестуком копыт, в ночь понесли волю княжескую молодые гриди.

Рязань

1

На высоком берегу Оки, поднятая земляным валом, вросла в землю тыном и сторожевыми башнями, сложенными из вековых кряжистых дубов, Рязань. Вниз к реке, узкими улочками и черными курными избами, сползал посад. У пристани тоже, что и в самом городе на Сокольей горе, располагался торг, ныне пустовавший, ибо весь народ рязанский собрался у соборной церкви Успения Богородицы на площади.

Как только смолк сполошный колокол, подвешенный возле церкви к бревенчатым стропилам звонницы, из церкви в окружении священников, одетых в золоченые ризы с серебряными крестами в руках, показался епископ Арсений. Пройдя по паперти, он широкими взмахами руки осенил толпу горожан животворящим крестом Господним.

На каменное возвышение близ вечевого колокола поднялся боярин Ермила. Был он знатен богатством, дородностью великой и могучим голосом. Отмахав на три стороны поклоны, боярин, будто сполошный колокол, прогудел в толпу:

– Православные! Собрались мы ноне под сенью креста Успения Богородицы, дабы решить дело благостное: доколе под дланью Всеволодовой ходить нам; доколе вместо князей наших, томящихся в порубе володимирском, в голоде и холоде, кормить Ярослава со дружиною?

Подивились рязанцы смелым речам боярина, зароптали. Слова ложились на возделанную почву: не единожды они слышали подобные речи из уст бояр, старост и самого епископа Арсения. А тут еще объявился в городе двоюродный брат пронского князя Михаила Изяслав Владимирович. Смущал он речами своими рязанцев, подталкивая к непокорству. И сегодня, как только закончил говорить боярин Ермила, на возвышение поднялся Изяслав. Тряхнув черными как смоль кудрями, он возопил:

– Народ честной, рязанский! Пришло время не просить, но требовать! Вернуть князей в Рязань с их женами и детьми! Разве то не дело?!

– Мы крест целовали Ярославу! – выкрикнул кто-то из толпы.

Изяслав услышал это и тут же нашелся с ответом:

– Своей ли волею целовали вы крест на верность? Нет! Не вы Ярослава позвали на княжение. Всеволод посадил вам своего сына. – И, помолчав, он многозначительно добавил: – Решитесь на дело святое, вам в том князь пронский подпорой будет. Крест в том целую. Верьте мне!

Изяслава сменил на возвышении сын боярина Савелия. Вошедши в зрелые лета, он не утратил молодецкого задора и потому, ударивши куньей шапкой о каменную плиту помоста, задиристо выкрикнул:

– Имать князя Ярослава и людишек его, в поруб сына Всеволодова! И послать письмо володимирскому князю: мол, ты нам князей, мы же сына твово тебе в здравии возвернем.

– Верно!

– Припомним великому князю Липицу и Колокшу! – раздались одобрительные выкрики рязанцев.

Видя, что все больше и больше появляется охотников до драки, епископ Арсений поднял руку, призывая ко вниманию.

– Православные, дети Господня! – дрожащим от охватившей его немощи голосом выкрикнул епископ. – Одумайтесь! Великий грех ляжет на вас, ибо нарушите клятву святую!

– Новгородцы не единожды целовали крест, а потом изгоняли князей неугодных, – перебивая Арсения, прогудел боярин Ермила. – Возвернем рязанцев, и грех простится.

– Великий князь в силу вошел. Дружину имеет немалую, не простит, коли Ярославу обиды чинить будете, – настаивал на своем Арсений. – Да и здесь, в детинце, у Ярослава три сотни воев. Крови прольется немало, – и простерши руку в сторону Фотьянова столпа, где, раздвигая плечами сгрудившихся рязанцев, два десятка воинов освобождали проход Ярославу Всеволодовичу, епископ прокричал: – Да вот и он сам, легок на помине.

Девятнадцатилетний князь, одетый в парчовый дорогой кафтан, в развевающемся на плечах малиновом плаще, широко шагал по образованному усилиями воинов проходу. Его светлые волосы волнами растекались из-под маленькой шапочки-кутафейки и, подхваченные боковым ветром, заслоняли ему лицо. Ярослав всякий раз отбрасывал их кивком головы, ловя при этом на себе недобрые взгляды рязанцев. Взойдя на паперть соборной церкви, он принял благословение Арсения и, повернувшись лицом к гудящему народу, строго спросил:

– Почто без моего дозволения сполох подняли? Может, ворог у ворот града?

Лицо Ярослава стало под стать плащу, а ноздри затрепетали, что у породистой лошади.

На возвышение, поддерживаемый под руки двумя отроками, поднялся боярин Мирон. Поклонившись поясно народу, притихшему при его появлении, князю Ярославу и перекрестившись на кресты собора, он негромко проговорил:

– Прости, государь, что без ведома твоего народ собрался. Испокон веку дела Рязань миром решала, и князья наши нам не перечили, а с народом шли…

– Откель ему знать, безбородому-то, пушок еще на губах, а туда же, «без моего дозволения!» – выкрикнул кто-то из толпы, и рязанцы зашлись хохотом.

Ярослав насупил брови и, повернувшись к тысяцкому рязанской дружины Афанасию Дробышу, приказал:

– Имать насмешника!

– Как же его отыщешь, государь, – улыбаясь, развел руками тысяцкий. – Вона толпища-то какая, вся Рязань здесь. Поди, разберись, кто голос подал.

Ответ Афанасия вызвал новую волну смеха.

– Глянь, мужики, князь-то что красна-девица перед суженым краснеет, – раздался голос. Ему вторил другой, такой же игривый и занозистый:

– Не корзно[29], а сарафан малиновый ему впору!

– Волосы под кику[30], и хоть сейчас на осклепище[31]!

Ярослав, видя хохочущие лица мужиков, ухмыляющихся в бороды бояр и старост, с трудом сдерживая ярость, подал знак воинам охраны. Те, стоя у паперти полукругом, придвинулись ближе к князю и обнажили мечи.

Смех разом прекратился.

– Почто без моего на то дозволения сполох подняли? – все так же спокойно, не повышая голоса, повторил свой вопрос Ярослав Всеволодович.

– Ты нам не князь! И дозволения нам твоего не надобно! – прогудел боярин Ермила. – Роман и Святослав князья нам. Отец твой, Всеволод, их в железах держит, и нам тебя след в железа взять!

Толпа угрожающе загудела.

К Ярославу приблизился епископ Арсений. Став чуть справа от князя, он тихо произнес:

– Может, тебе в соборе укрыться? Народ недоброе замыслил.

– Управлюсь, – холодно ответил Ярослав и решительно тряхнул головой. Подняв руку вверх, он провел ею из стороны в сторону, и тут же из-за двора купца Захария, выходящего высоким тыном на площадь, конно по трое в ряд показались дружинники княжеские. Разрезая толпу горожан на две части, давя зазевавшихся копытами, они быстро продвинулись к паперти церкви, образуя широкий проход, по которому князь Ярослав не спеша, с достоинством, покинул площадь.

Глядя на удаляющегося князя, Арсений в раздумье произнес:

– Молод Ярослав, а норов перенял отцовский. Упаси нас, Господь, от гнева Всеволодова.

Епископ перекрестился и, повернувшись, медленно вошел в распахнутые двери соборной церкви Успения Богородицы.

2

Ночь воцарилась над Рязанью. Страсти, кипевшие днем на соборной площади, потихоньку улеглись, и рязанский люд, умаявшийся в делах и спорах, мирно почивал: кто на лавках, а кто и в мягких постелях. Только сторожа на башнях да дружинники князя Ярослава бдили, опасаясь: одни – незваных гостей с Дикого поля, другие – ретивых хозяев, грозивших мечом и цепями.

В доме боярина Ермилы – гости. Но не слышно шумного веселья и перезвона гуслей, да и вечерняя трапеза скромна. Не для пира сошлись на боярском дворе лучшие градские люди, а для тайного совета. За длинным дубовым столом и вдоль стен не по чину, а кто когда приходил, расселись по лавкам бояре, старосты, кое-кто из служилых, а также самые именитые купцы. Освещенные колеблющимся светом свечей, сидели молча, тяжело, шумно вздыхая и покряхтывая. Начало тайного совета затягивалось.

Наконец, сопровождаемый хозяином дома боярином Ермилой, в светлицу вошел князь Изяслав Владимирович. Порывисто пройдя к единственно стоявшему во главе стола креслу, он торжественно произнес:

– Помолясь, приступим.

Пошевелив коротко губами, он нарочито громко начал:

– Не пристало нам под щенком Всеволодовым ходить. Всегда Рязань особливо стояла. Никто ею не помыкал. Так ли?

– Так, батюшка!

– Верно, верно говоришь! – донеслось в ответ.

– Издавна повелось, что на великий стол киевские князья садились, им-то не грех старшинствовать. Да тут Андрей, за ним и Всеволод возомнили себя князьями великими. Всю Белую Русь под себя подмяли, теперь и к южным землям подбираются. Сынов-то у Всеволода аж шестеро, всем удел дай. А внуки пойдут, им тоже удел дай на кормление. Вот и подумайте: не паутину ли Всеволод плетет, дабы опутать ею все земли? Ни вам, ни князьям вашим нет места в княжестве Володимирском, потому-то они в железах, а скоро и вам черед.

Зашумели, возмущаясь, бояре, загалдели купцы, закудахтали, точно куры, согнанные с насеста.

– Да как же так, Господи?

– Неужто изведет под корень род князей рязанских?!

– Где же заступника-то сыскать от такого песиглавца[32]?

Изяслав молчал, давая высказаться другим, выхватывая взглядом и отмечая для себя особо ретивых.

– Собрать дружину, черниговцев позвать, а попервой имать выкормыша княжеского – Ярослава, – прогудел он.

– Как имать, как? – перекрикивая всех, завопил кто-то из старост. – Ярослав в детинце, на стрельнях[33] дружинники!

– Петуха красного подпустить, володимирцы сами выйдут из-за заборала[34], – предложил купец Евсей, торговавший хлебом и рыбой.

– Совсем глузда[35] лишился, по вые бы тебе надавать, – замахнулся на купца тысяцкий Афанасий Дробыш. – Град спалить хочешь?

До полуночи спорили лучшие градские люди. Предлагали разное, но сошлись в одном: немедля ехать к пронскому князю Михаилу за помощью; созывать большую дружину; на всех дорогах, идущих от Рязани, поставить заставы и имать посыльщиков княжеских, а до поры до времени затаиться и ждать ответа из Пронска. К князю Михаилу надлежало ехать боярину Ермиле и Афанасию Дробышу. С ними возвращался в Пронск и князь Изяслав Владимирович.

Уж за полночь, а княжеский терем светится окнами, словно в праздник. Двор также залит светом факелов. Ржут лошади, звенят оружием и доспехами дружинники. Ярослав Всеволодович среди воинов. Он возбужден, щеки его горят, в глазах мечутся веселые озорные огоньки. Вся эта суета ему в радость.

– Уехал ли посыльщик в Володимир? – остановив воеводу Лудара, спросил Ярослав.

– Уехал, князь, как ты велел, еще засветло, – нехотя ответил Лудар, ибо князь спрашивал его об этом уже в третий раз.

– Надо бы в Новгород, к Святославу, тож человека направить. Ему хоч тринадцать всего, да с ним боярин Михаил – муж зрелый и в ратном деле сведущ.

– Как скажешь, князь. Ежели надо, пошлем, – согласился воевода.

– Да нет, повременим малость. А что, бояре все собрались?

– Володимирские, что с тобой пришли, в тереме. И жены их, и дети, и челядинцы[36] – все здесь.

– А ты съестной припас оглядел? На сколь хватит, коли в осаде быть нам?

– Не успел, прости, князь, нерадивого, – потупил взор воевода.

– Эко ты! – покачал головой Ярослав. – В осаде вода и еда – первейшее дело. Пойди проверь, – строго приказал князь и уже на ходу крикнул: – Я – в стрельню. Погляжу на град, тихо ли.

– Вот неугомонный, – крякнул в бороду, досадуя на князя, Лудар и, оглядев двор, расположившихся на нем дружинников и вооружавшихся владимирских бояр и их слуг, заметил, что к сражению готовятся. «Да не осмелятся рязанцы супротив великого князя пойти, время не то», – подумал воевода. Постояв еще немного у коновязи, поразмышлял о житье многотрудном в граде Рязани и направился осматривать кладовые. Знал Лудар, что молодой князь ничего не забывает.

Ярослав, освещая путь факелом, по скрипучей лестнице поднялся на смотровую площадку башни. Ветер яростно рванул полы кафтана, плаща, разметал волосы. Пламя факела затрепетало и погасло.

– Надо было маслом напитать, – донеслось из темноты. – Березовые-то факела в тихую ночь хороши.

– Сколь вас? – спросил Ярослав, осторожно ставя ноги на прогибающийся под его тяжестью настил.

– Я, князь, Степан Городецкий и дружок мой Филька, – подал голос один из дружинников.

– Ты со мной в Переяславле был? – припоминая имя, спросил Ярослав.

– Был, княже.

– Оттуда нас выгнали и отсели норовят. Устоим ли?

– А то как же! – бодро ответил Степан. – Там-то князь Всеволод Чермный супротив нас стоял, а здесь бояре. Они токмо горло драть здоровы. Князья-то их все у батюшки твоего в порубе сидят.

– То-то и оно, что не все. В толпе я приметил ноне князя Изяслава. А он – вой знатный.

Помолчали.

– А что, в граде спокойно ли? – спросил Ярослав.

– Тихо. Сторожа токмо колотушками балуют. Будь в надеже, государь, коли что, мы мигом сполох поднимем.

Ярослав, укрываясь плащом от порывов ледяного ветра, еще раз оглядел спящий город и осторожно спустился со сторожевой башни.

Князь тихонько вошел в спальню, осторожно прикрыл дверь. Полумрак скрывал очертания ложа и разведенного в стороны полога. Ярослав устало опустился на лебяжью перину, утопая в ней.

– Спишь ли? – спросил он, и неожиданно из дальнего темного угла донесся ответ:

– Тебя ожидаю, государь.

Откинув медвежью шкуру, из глубокого кресла выпорхнула молодая княгиня. Сделав пять-шесть шагов, она стремительно обвила руками шею князя, прильнула к нему горячим худеньким тельцем. И хотя ей было семнадцать, глянулась она намного моложе. За год супружеской жизни Ярослав не раз отмечал для себя, глядя на молодую жену: «Отроковица[37]! Истая отроковица! Ей бы в куклы играть да с подружками хороводы водить!»

Привезенная из половецких степей, дочь хана Юрия Кончаковича явилась залогом дружбы между вечными непримиримыми врагами – Русью и Диким полем.

Когда Ярослав впервые увидел ханскую дочь в богатом пестром наряде, шароварах и под легким белым покрывалом, такую маленькую, худенькую, заморскую птичку с огромными испуганными, черными, чуть раскосыми глазищами, то удивление и жалость заполнили его сердце. Приняв жену как неизбежность, Ярослав поначалу чурался молчаливой княжны, со временем попривык, а через полгода и полюбил свою скуластую половчанку.

– Ты чего же не ложилась? А если бы я до утра не пришел? – с теплотой, на которую только был способен, спросил князь.

– Ждала бы до утра.

– А коли до самого вечера…

– Ждала бы столько, сколько ты пришел, – ответила она, на что Ярослав рассмеялся.

– Не «сколько ты пришел», а пока бы ты не пришел, – поправил он свою жену.

Ханской дочери язык русов давался с трудом, и потому она чаще молчала, но ее глаза, горячие и ласковые руки были красноречивее любых слов.

– Ты встревожен. Беда пришла? – заглядывая Ярославу в глаза, тихо спросила княжна.

– Беды особой нет. Бояре люд рязанский в смуту вводят, супротив меня народ поднять хотят.

– Какие они, – покачала головой княжна. – Таких отец мой сек саблями, а очень плохих за ноги к лошади, – показала она руками, будто вяжет узел, – и пускали в поле. – Помолчав, добавила: – Позови отца моего. Он порубит плохих бояр.

– Нет. Не хочу крови.

– Хан любит кровь врагов своих, когда она стекает с его меча.

– Но я не хан, а русский князь.

– Урусски кенязи не раз звали наших воинов против врагов своих. Кенязь Рюрик звал ханов на Киев, и сегодня еще в Переславле половецкие воины.

– В Переяславле, – поправил Ярослав жену. – Ты верно говоришь: половцы в граде том, но надолго ли? Отец с этим мириться не будет. Переяславль теперь наш – володимирский, – уверенно произнес молодой князь и, заметив, что жена дрожит, строго приказал: – Немедля в постель! Озябла ведь. Вона трясца берет, того и гляди зубами застучишь. А с боярами управимся, не тревожься. Коли не сами, так великий князь поможет.

3

Всеволод Юрьевич не повел войско в Рязань. Он стал лагерем в виду города на берегу Оки, отправив воеводу своего к Ярославу и боярам рязанским с приказом: явиться в полдень на ряды[38]. Поставлен был только шатер великого князя, дружинники же владимирские расположились на склоне взгорка и в перелеске, спускавшемся к реке. Сколько было воинов у Всеволода, рязанцам видно не было, и оттого суда княжеского они не испугались. Отправляя бояр и выборных от мастеровых и купцов на ряды, горожане напутствовали:

– Не уступайте!

– Держитесь своего!

– Князей ослобоните! На что нам приблудные-то!

Среди важно выступавших на княжеский суд рязанцев шел в окружении священников епископ Арсений. Под тяжестью золоченой ризы, отягощенный толстой золотой цепью, на которой висела панагия[39], он, опираясь на посох, с трудом переставлял ноги. Перед выходом из города Арсений пытался еще раз призвать паству к смирению, повиниться великому князю, но рязанцы не захотели слушать епископа.

Следом за выборными из ворот города в сопровождении двух десятков воинов выехал Ярослав. Обогнав шествие рязанцев, он первым прибыл к княжескому шатру и, спешившись, попал в крепкие объятия братьев – Константина и Юрия.

Старший брат, высокий и строгий, как монах, хотя и был рад встрече, вел себя сдержанно и радости не выказал.

Юрий же, тиская Ярослава крепкими ручищами, забросал его вопросами:

– Здрав ли? Как женушка твоя, поздорова ли? Что содеялось в Рязани? Чем люд рязанский прогневил? – и, не давая ответить, тут же рассказывал сам: – Брат Владимир просился с нами, да отец не взял: мал еще. Бояре твои с тобой, а дружина где же?

– В граде оставил, в воротах.

– Почто в воротах? – тряхнул кудрями Юрий. – Воротных сторожей разве нет?

– Есть. От них и поставил дружину, дабы за стенами градскими не укрылись бунташные.

– Есть и такие?

– Вон сколь, – кивнул Ярослав в сторону приближающихся рязанцев, – да и в самом граде осталось немало. – И, сокрушенно махнув рукой, спросил в свою очередь: – А как батюшка? Здоров ли?

– Великий князь в здравии, – тихо ответил Константин. – По весне занедужил как-то, да потом выправился.

Ярослав, отстранившись от Юрия, повернулся к старшему брату. Всмотревшись в его худощавое, землистого цвета лицо, участливо спросил:

– Сам-то ты здоров ли? Вона как глаза запали…

– Все в руках божьих, – так же тихо ответил Константин. Рядом со своими крепкими, розовощекими, жизнерадостными братьями он выглядел изнуренным, усталым, словно точила его какая-то внутренняя, неведомая болезнь. Узкое лицо Константина, обрамленное редкой бородой клинышком, глубоко посаженные глаза, тонкий нос с горбинкой и резкая черточка, делившая сросшиеся брови, дышали внутренним покоем и умиротворением. Будто пришел он в этот грешный мир сторонним наблюдателем: без радостей, желаний и страстей.

– А что батюшка, в шатре? – забеспокоился Ярослав. – Не терпится обнять родителя.

– Тебе нельзя в шатер! – предостерегающе поднял руку Константин. – Не забывай, кто ты, и говорить с тобой великий князь будет не как с сыном, а как с удельным князем. О том и напомнить велел.

Ярослав понимающе кивнул и нехотя отошел к приехавшим вместе с ним боярам.

Между тем рязанские выборные подошли ближе. Встретил их боярин Зарок и указал место, где им надлежало быть в ожидании суда княжеского.

В полдень из шатра вышел великий князь. Кинув взгляд на Ярослава, он указал ему на скамью, стоявшую слева, сам же сел в высокое резное кресло. Оглядев выборных рязанцев, Всеволод спросил:

– С чем пришли, бояре?

Из толпы выступил бородатый дородный мужик. Придерживая окладистую бороду, поклонился поясно и, крякнув в кулак, зычно произнес:

– Вины на нас нет, государь, а потому говорить пришли о наболевшем: доколе держать в неволе князей наших будешь?

– Не о том речь! – прервал боярина Всеволод. – Помолчи! Говори ты, князь, – кивнул он Ярославу.

Тот встал, не спеша поправил висевший на поясе меч и громко произнес:

– Винюсь пред тобой, великий князь, что допустил в земле рязанской смуту, непокорство и предательство. Не углядел сговора бояр с князьями пронскими, не пресек предательство сие в самом начале. А они, – указал Ярослав перстом на толпу выборных, – смутили рязанцев на бунт супротив меня, великий князь, над Рязанью тобой поставленного.

Ярослав говорил долго, приводя примеры, называя имена… И с каждым новым деянием, содеянным, по словам Ярослава, рязанцами, Всеволод Юрьевич все больше мрачнел.

– Так, говорите, нет вины на вас? – возвысил великий князь голос, недобро поглядывая на выборных. – Где же ты, праведник, заступник земли рязанской? Арсений! Отзовись! – выкрикнул Всеволод Юрьевич. – Кажи свой лик! Ответствуй! Верно ли сказывал князь Ярослав? Может, напраслину возвел на Рязань?

Арсений, поддерживаемый под локоть одним из священников, вышел вперед. Перекрестившись, он тихо проговорил:

– Бог милостив и нас, великий князь, призывал к милосердию.

Перекрестившись еще раз, он отступил и смешался с толпой рязанцев.

– И это все? – удивился Всеволод. – Бояре рязанские, ответствуйте: прав ли князь Ярослав?

Бояре, возмущаясь услышанным и перебивая друг друга, принялись доказывать свою правду. Речи их были дерзостны, требования непомерны и оскорбительны, но великий князь терпеливо выслушал всех. После чего он встал, обвел взглядом рязанских послов, воинов дружины, своих сыновей и медленно, выделяя каждое слово, произнес:

– Воля моя такова: этих, – кивнул он в сторону выборных, – заковать в железа и отвести в стольный град Володимир; злых и виновных в измене имать, пытать и казнить; мужиков рязанских с женками и детьми, со всем скарбом из града вывести и направить на жилье в города володимирские, суздальские, ростовские; град же мятежный предать огню! – И, помолчав многозначительно, в нависшей тишине добавил: – А кто воле моей воспротивится, сечь головы немедля!

4

Содрогнулась Рязань от криков и стонов, заалела кровью людской, запылала избами и теремами. Дружинники князя Всеволода врывались в дома, а кто запирался, то выламывали двери и выгоняли жителей из теплого жилья на холод, а потом, как скотину бессловесную, гнали из города в поле.

Княжичи в сопровождении десятка конных гридей с трудом продвигались к соборной площади по заполненной бредущими горожанами улице. Константин, взирая на разливное людское горе, тяжело вздыхал и часто крестился, Юрий же, пораженный решением отца и свершаемым на его глазах, лишь все больше мрачнел и нервно покусывал ус. Следовавший за княжичами Роман шумно сопел и недовольно бухтел себе под нос:

– Зачем же так строго? Наказать надо непременно за непослушание, но город пожечь – это не по-христиански!

Потянуло гарью.

– Торопятся дружинники исполнить волю князя. Усердствуют не в меру. Того и гляди, людей пожгут, – осуждающе покачал головой Константин и, обернувшись к одному из гридей, приказал: – Скачи вперед, передай: пока рязанцы города не покинули, домов не жечь!

Из приземистого терема выскочила дородная баба с узлами и целым выводком детишек. Упав в воротах на землю, она заголосила:

– Ой, боженьки, что деется-то! Из родимого дома изгоняют! За что, за какую такую провинность? Детушки мои горемычные, куда мне таперича с вами, сиротами? Токмо во сыру землю!

Признав в завывавшей бабе жену купца Никиты Стогуда, проходивший мимо дружинник князя Всеволода прикрикнул на нее:

– Тю, оглашенная! Криком своим детишек перепугала. Вона как глазенками рыщут. Твой-то Никита где?

– Загинул муж мой! В железа, говорят, володимирский князь выборных заковал, и мой також с ними! Говорила я ему, упертому, сиди дома! Нет! Правды пошел искать! Вон она, правда, из теплого дома голым да босым на улицу!

– Молчи, глупая! – замахнулся древком копья на купчиху дружинник. – Не вводи в грех! Мне не пристало бунташные речи твои слушать!

– А мне все едино теперь: не ты, так другой порешит, – обреченно махнула рукой баба и заголосила еще громче. Ей вторили перепуганные дети.

– Ты лучше загодя себя не хорони, а ступай с выводком своим за город, в поле. Там тиуны княжеские на жилье определяют: кого в Суздаль, кого в Москву, кого в Ростов… Поспеши, там и Никита твой, видел его.

Подхватив на руки младшенького, купчиха заторопилась к городским воротам, за ней потянулись и остальные пятеро: мал мала меньше, ничего не понимающие, перепуганные вусмерть.

– Эко батюшка как круто обошелся с рязанцами, – не выдержал Юрий. – Одних они с нами кровей, одной веры. Что скажешь на это, Константин? – склонился к седлу брата Юрий. – Не половцы же там какие-нибудь – свои.

– Князь на то великим прозывается, что ум ему великий даден, и потому дела нам его неведомы. Не терзайся понапрасну, батюшка знает, что делает, – откликнулся Константин и, привлеченный шумом, доносившимся из-за высокого тына, предложил: – Точно побоище какое, поглядим?

Всадники въехали в распахнутые ворота. На просторном дворе черноволосый, ладно скроенный, высокий мужик увесистой дубиной отбивался от наседавших на него четверых дружинников. Двое, с распластанными головами, в крови, лежали у его ног. Да и сам он, истекающий кровью от множества ран, еле держался на ногах. Отброшенный ударом дубины, один из дружинников, растирая по лицу льющуюся из разбитого носа кровь, кричал своим товарищам:

– Петро, ты его копьем наддай! Видишь, мечом не достать. Проткни его, лешака черного!

Видно, въезжающие во двор всадники на какое-то мгновение отвлекли обороняющегося, и он не углядел, что стоявший слева и чуть позади от него дружинник, отложив меч, поднял с земли копье. Нанесенный удар был настолько сильным, что, пробив грудь чернобородого, копье вошло в столб высокого резного крыльца, а мужик, выпустив из рук свое грозное оружие, повалился замертво на землю.

– Что за побоище вы здесь учинили? – спрыгнув с лошади, властно спросил Юрий.

Один из дружинников, еще горячий от схватки и потому тяжело дышащий, хрипло, с придыхом ответил:

– Волю княжескую исполняли, а этот, – указал он мечом на поверженного мужика, – за дубину… и ну охаживать. Петра с Тюхой ухайдокал, и Первуну тож крепко досталось.

– Женка его – истая ведьма, под стать мужу своему, за нож… и на Фрола. Еле отбился, – добавил другой дружинник, кивая на здоровенного рыжеволосого мужика.

Тот, осклабясь, подтвердил:

– Пришлось сабелькой махнуть. Развалил аж до самой…

Дружинники зашлись хохотом.

– Не верь им, князь. Напраслину на моих матушку с батюшкой возводят, – раздался звонкий от возмущения голос, и из-за спин дружинников выступила черноволосая невысокая девушка лет пятнадцати. Словно угольями обожгла она Юрия своими огромными, омытыми слезами, черными глазищами. Негодуя, она выкрикнула: – Убивцы вы, нелюди! За что матушку загубили? А батюшку? Ответствуйте! Не мне, князю своему правду говорите! И что мной позабавиться хотели…

– Ах ты, волчья утроба! Кикимора болотная! – взревел рыжебородый дружинник и, выхватив саблю, замахнулся ею для удара, но Юрий в самый последний момент подставил свой меч, и удар пришелся не по девичьей голове, а вскользь, лишь на излете зацепил плечо. Девушка, ойкнув, повалилась княжичу под ноги.

Из-за спины княжича выскользнул Роман и, не дав девушке коснуться земли, подхватил ее на руки.

Спешился и Константин. Осмотрев девичье плечо, он сказал:

– Рана неглубокая, но, ежели не стянуть порез, истечет девка кровью. Неси-ко ты ее, Роман, к княжескому шатру. Найдешь там деда Пантелея. Он лекарь знатный, поможет, – и, повернувшись к дружинникам, строго спросил: – Говорите правду, не то на пытку пошлю. Почто мужика с бабой загубили?

Дружинники стояли потупясь, с ноги на ногу перетаптываясь.

– Ты, – ткнул перстом Константин в рыжеволосого.

Мужик вздрогнул и, помычав, нараспев произнес:

– Так мы же токмо волю княжескую…

– С пытки все расскажешь! – пригрозил, в свою очередь, Юрий.

– Я и так все расскажу. Эка невидаль, мужика с бабой зарубили. Сколь их ноне поляжет, не счесть. А этого, – скосил глаза рыжий на чернобородого, – ты и сам, князь, видел. Он двоих наших положил, ну как его опосля этого жить оставить. А с бабой… В походе первое дело, как град возьмем, бабам подолы задрать. А тут входим в избу… никого. Прошли в ложницу, женка в постели лежит. Может, занедужила или еще по какой иной причине, не ведаю. А сама ладная, чернявенькая, базенькая[40]. Кровушка у мужиков и взыграла. Баба-дура кричать начала, тут и мужик ее объявился. Петра-то он враз пришиб, кулаком, а Тюху апосля. Его же, Тюхиной саблей, и зарубил. Потом схватил мужиков за хребты и, как котов шкодливых, вышвырнул из избы. А его женку я посек саблей. Она-то как из-под Тюхи вывернулась да одежонку кой-какую накинула на себя, тут же за нож и на меня… Ну, я и махнул. Девку же мы не трогали. Вот те крест, – торопливо перекрестился красномордый. – Может, кто другой хотел с ней позабавиться, но мы ее не видели. Правду говорю.

– Зачем же тогда загубить ее хотел? – спросил Юрий.

Мужик замолчал, замялся и, не найдя ответа, развел руками:

– Не ведаю, по злобе, наверное.

Константин осуждающе оглядел мужиков, еще раз бросил взгляд на убитых и, перекрестясь, тихо произнес:

– Господи, упокой их души грешные, – и уже громче закончил: – А что до вас, мужики, то не мне, а великому князю решать: по злому умыслу ли иль случайно вы кровь ноне пролили.

Взмахом руки Константин показал, чтобы дружинники удалились с глаз долой. После чего заметил брату:

– А знаешь, Юрий, глядя на это, – показал он на убитых мужиков, – я все больше убеждаюсь в правоте ромейских мыслителей: дай волю человеку, и все низменное всплывает в нем.

– Да, но ромеи воспевали свободу, – возразил Юрий. – Я не так много времени провожу за книгами, как ты, но читал, что ромеи, имея рабов, больше всего ценили свободу.

– Ценили, – согласился Константин, – из-за боязни стать рабами. Дело-то в другом: ромейские законы давали свободному человеку право распоряжаться жизнью раба! А в Рязани великий князь дал это право своим дружинникам. Они решают: противится ли воле княжеской рязанец или нет, жить ему или умереть.

– Уж больно мудрено ты говоришь, брат, по-книжному. Я же одно знаю верно: токмо князь вправе живота лишить. Ему богом такая власть дадена. И хватит об этом, – решительно тряхнул кудрями Юрий, – поехали дале.

На дворе князя Романа царила деловая суета. С десяток подвод загружалось княжеским добром, ржали выводимые из конюшен лошади. Зная, что великий князь разрешил рязанцам брать с собой только то, что можно унести в руках, Юрий удивился увиденному. Наехав на двух мужиков, тащивших тяжелый, окованный железом ларь, он строго спросил:

– Чьи люди? Почто добро волочите?

Мужики, признав во всаднике княжича, с готовностью ответили:

– Князя Олега Владимировича люди. По его воле здесь. Великий князь Всеволод разрешил ему разорить гнездо Глебовичей, князей Романа и Святослава. Сами-то они во Владимире, в порубе маются. Вот мы и радеем.

– Это надо же! – покачал головой Юрий и, обращаясь к Константину, спросил: – Тебе неведомо, почто отец Олегу благоволит? Три года тому градом Пронском наградил, ноне рязанских князей добро отдал…

– Думается мне, что великий князь держит подле себя Олега и Глеба Владимировичей, чтобы при случае выставить их супротив рязанских князей, – медленно, подбирая слова, ответил старший брат.

– Так Глеб с Олегом тоже князья рязанские. Отдал бы отец Рязанскую землю им в кормление и не знал забот.

– Не все то мед, что сладко, – улыбнулся Константин. – Великий князь, может, и рад бы был так сделать, да захотят ли рязанцы князей-предателей над собой. Ярослав и года не удержался в Рязани, а этим-то живо головы бы свернули. Особливо князю Олегу. Видимо, вскорости сие и случится, уж больно князь Всеволод Чермный хочет добраться до него, помститься за пленение и чинимые унижения его дочери – жене князя пронского Михаила. А вот и сам князь Олег, легок на помине, – кивнул Константин в сторону вышедшего на высокое крыльцо княжеского терема приземистого, дородного мужика в малиновом кафтане. Уперев руки в бока и выпятив внушительных размеров живот, он с явным удовольствием наблюдал за работой челяди. Заметив княжичей, Олег помахал им рукой.

– Поехали отсель, – предложил Юрий брату. – Уж больно смердит!

Город пылал. Огонь играючи перекидывался от одной избы к другой, взлетал вверх по башенкам теремов, лизал купола и кресты церквей. Черные хлопья, кружась, падали на плечи и головы, забивались в распахнутые, орущие рты рязанцев, покрывали слоем залитое кровью место скорой казни виновных в бунте мужиков.

Великий князь был угрюм, сердце его болезненно ныло, затрудняя дыхание. Обернувшись к стоявшим позади него сыновьям, он тихо произнес:

– Не радуюсь я принижению врага своего, а плачу вместе с Рязанской землей, скорблю по убиенным, но иного пути усмирения смуты не вижу. Когда время придет и меня призовет Господь пред очи свои, хочу вам оставить княжество Володимирское великим и спокойным. О том радею, проливая кровь людскую. – И уже тише добавил: – Бог мне в том судья.

– Прости, великий князь, что не ко времени, – склонив голову на грудь, замер перед Всеволодом Кузьма Ратьшич. – Прислал мя воевода Степан Здилович. Дозволь слово молвить?

Князь разрешающе кивнул.

– Многие рязанцы своеволием ушли в Белогород, что недалече от Рязани, и заперлись там за градскими воротами.

Всеволод удивленно вскинул брови:

– С моей волей не считаться! Да как они посмели?!

Князь побледнел и, смахнув со лба капельки пота, неожиданно осевшим глухим голосом приказал:

– Город сжечь!

Тросна

1

С обильными снегами, метелями в конце декабря запоздало пришла зима. Мороз крепчал день ото дня, заставляя всякую божью тварь прятаться в тепло. Владимирский торг на время замер, улицы и площади города опустели, и лишь редкий прохожий, спрятав голову в воротник тулупа, скоренько пробегал по великой надобности. Только воротные сторожа, превозмогая непогоду, несли службу ратную да звонари призывали в урочное время колокольным перезвоном крещеный люд на службу в церковь.

В соколичем доме жарко натоплено, а все из-за нее, из-за Дубравы. Привез Роман разом осиротевшую девушку из-под Рязани чуть живую, в жару метавшуюся. Не одну ночь просидели в бдении у постели раненой рязаночки отец с сыном, деля с ней и боль потери близких ей людей, и горечь от нанесенных обид владимирскими дружинниками. Силы медленно возвращались к девушке. Только через два месяца встала она с постели, доставив этим радость не только Федору Афанасьевичу и Роману, но и Юрию, который стал частенько бывать в соколичем доме. Поначалу Дубраву тяготило присутствие княжича. В нем она видела причину всех своих бед. И даже когда Роман рассказал девушке, что Юрий спас ей жизнь, изменив направление удара сабли, она не поменяла своего отношения к княжичу. Но сердце девичье отходчиво…

Рана на плече затянулась, но частенько о себе давала знать, ибо, приняв на себя обязанности хозяйки дома, Дубрава взвалила на свои плечи и нелегкую женскую работу. Но и Роман, и живший в услужении Семка суздальский, и сам Федор Афанасьевич помогали ей во всем, относясь к ней один – как к сестре, другой – как к хозяйке, третий – как к дочери. С появлением Дубравы дом наполнился душевным теплом, добротой и радушием. Одно омрачало Федора Афанасьевича: частые посещения Юрия, его пылкие взгляды, подарки. Видя, что и Дубрава оживляется с приходом княжича, Федор Афанасьевич мрачнел еще больше. Он понимал, что влечение Юрия к безродной рязаночке принесет ей боль и огорчения.

– Что-то тихо у нас ноне, – потягиваясь так, что косточки хрустнули, громко произнес Федор Афанасьевич и, глянув на вяжущего рыболовную сеть сына и склонившуюся над шитьем Дубраву, предложил: – Роман, Дубравушка, спойте, потешьте душу. Не то ветер за окном такую тоску нагнал, что впору самому завыть.

– А какую же песнь завести? – мягко улыбнувшись, спросила девушка. – Порознь-то мы их немало знаем.

– Спой одна. Романа я уже, почитай, лет десять слушаю, а твой голосок для меня нов. Душевный голосок. Отродясь такого не слыхивал.

Девушка зарделась от похвалы.

– Токмо песни-то у меня все грустные, девичьи.

– А ты спой ту, давешнюю, про добра молодца и красну девицу да про половецкий набег, – подал голос Роман.

Дубрава согласно кивнула, встала и, поправив прядь волос, выбившуюся из-под платка, тихонько повела:

Ой как тучи черные собиралися С поля Дикого, половецкого, С поля Дикого, половецкого, Грозя Русь сломать, яко веточку.

Голос глубокий, грудной.

«Вот бы ее Роману в жены. Голосиста! Лицом красна и не по летам таровата, так нет же! Роман увалень увальнем сидит! Вот девка и тянется к княжичу. Хотя виду-то не кажет, да разве можно скрыть такое… – улыбнулся мыслям Федор Афанасьевич. – А Юрий перед девицей, что петух перед курицей, не соловей, а заливается. Да Всеволод не позволит ему взять в жены простолюдинку. Великому князю нужны невесты знатных родов, чтобы брачным ложем привязать когось к земле володимирской. Вон, Верхуславу-то осмилетней отдал за Ростислава Рюриковича да и сына своего Ярослава в шестнадцать лет повенчал с дочерью хана половецкого Юрия Кончаковича, дабы было на кого опереться в своей борьбе с Диким полем. А старшего сына Константина еще в десятилетнем возрасте женил на внучке Романа Смоленского Агафье. Да и Юрий сам-то, не познав толком женской ласки, в пятнадцать лет овдовел, – любуясь девушкой, размышлял Федор Афанасьевич. – Жаль Дубраву… чует сердце, опалит она душу свою светлую костром, что называется любовью».

Краса-девица вышла на крыльцо Вышла на крыльцо, на высокое, Поклонилась добру-молодцу И сказала ему слово доброе: – Ты возьми свой меч, добрый-молодец; Прогони поганых половцев за речку. Буду ждать-пожидать с победою.

Внимая сказу, ни Федор Афанасьевич, ни Роман не обратили внимания на то, что в горницу вошел Юрий. Не желая прерывать пения, он сел на лавку тут же у входа и замер, невольно завороженный голосом и красотой девушки. Горячая волна поднялась к самому горлу, перехватило дыхание. Юрий шумно вздохнул и тем выдал свое присутствие. Девушка оборвала песню на полуслове, поклонилась княжичу поясно. Роман и Федор Афанасьевич приветствовали также поклоном.

– Чего же ты, князь, у входа, проходи в горницу, – засуетился Федор Афанасьевич. – Гость – он в радость. Дубравушка-доченька, принеси-ка нам медку хмельного, что я надысь из Мурома привез, – и, обращаясь к княжичу, добавил: – Медок-то хорош! Ты такого не пивал!

Но Юрий жестом остановил радушного хозяина.

– Не мед пить пришел я, а сына твоего, Романа, позвать за собой. Иду походом. Хочу его в войске своем видеть, – скосил глазом княжич на остановившуюся в дверях горницы Дубраву. – Посылает великий князь меня с дружиною поучить уму-разуму князя пронского Михаила да Изяслава Владимировича – князя рязанского. Не уймутся никак князья, злобствуют. Пожгли землю московскую, села разорили, мужиков посекли, грозятся Володимир воевать.

– Куда им! Разве то воины? – усмехнулся в бороду Федор Афанасьевич и осекся, увидев гневно сдвинутые к переносице брови Юрия.

«Чего же это я, старый пень, вовсе глузду лишился! Княжич перед девкой красуется, а я его супротивников умаляю!»

– Это я к тому, – поправился Федор Афанасьевич, – что супротив великого князя им не устоять.

– Им и против меня не сдюжить, – уверенно произнес Юрий и, обернувшись к Роману, спросил: – Так пойдешь со мной на бунташных?

– А чего не пойти? Пойду, коли батюшка твой отпустит меня. Я для него списки делаю с ромейской книги.

– Не твоя печаль, отпустит, – уверенно произнес Юрий. – К нему вчера епископ Никифор двух монахов прислал, так они ромейскую грамоту разумеют и зело споры на руку. Так что, великому князю ты теперь без надобности. Токмо седьмица на сборы дадена, поспеши! – кивнул Юрий Роману и, не увидев в горнице Дубраву, порывисто шагнул в двери.

Девушка поджидала его в сенцах.

– Ты, князь, береги себя, – прошептала Дубрава чуть слышно. Неожиданно она прильнула телом, обвила его шею руками. Накинутая на плечи шуба упала к ее ногам. – Я буду молиться за тебя, – и еще тише добавила: – Люб ты мне, князь. Так-то люб, что и жизнь не в жизнь, и свет не в радость.

Княжич оторопело замер, безвольно опустил руки. Больно неожиданным было признание девушки, до недавнего времени отвергавшей все его ухаживания. Юрий, в свои девятнадцать, уже не раз бывал в горячих объятиях и краснощеких, пышущих здоровьем, ядреных дворовых девок, и пылких, страстных половчанок, купленных для услады гостей купцом Никодимом. Но спасенная им рязаночка и манила его прелестью своего стана, крутизной бедер, мягкой припухлостью губ и в то же время пугала. В ее огромных, черных зрачках, под длинными густыми ресницами, таилась такая всесжигающая страсть, что Юрий, осознавая это, и желал, и боялся.

– Ты молчишь? – дрогнула голосом девушка. Она быстро отстранилась и, чуть сдерживая рыдания, проронила: – Коли так, прости меня, князь, речи неразумные, что открылась ненароком, что помыслила о тебе.

Девушка подхватила с пола шубу и хотела было уйти, но Юрий удержал ее за руку:

– Постой, Дубравушка. Это ты прости меня, что не сразу слов твоих уразумел, что стою перед тобой, яко древо бессловесное. Не чаял я услышать такое! Ведь ты еще с Рязани запала мне на сердце, завладела думами моими, сна лишила. С другими-то я говорлив, а гляну в твои глаза-омуты, и язык будто колода, не сдвинуть. Люба ты мне, Дубравушка. С того самого первого дня!

Юрий мягко привлек девушку и припал к ее таким желанным губам.

– Прощай, лада моя. Идти мне надобно.

– Прощай, князь, – прошептала девушка. – Храни тебя Господь, – и, уже уходящего, перекрестила трижды.

2

– Долго ли нам мужиков зорить да избы их худые жечь? Словно тати по земле московской ходим! – возмущаясь, воскликнул князь Михаил. Он сидел на куче валежника, завернувшись в подбитый мехом плащ, насупленный, словно сыч. Несмотря на идущие горячие волны воздуха от пылающего костра, его знобило. Князю Михаилу в тягость было походное житье, ночевки по черным курным избам, более чем двухмесячное скитание по заснеженным лесным дорогам. Любивший домашний уют, сытое житье, размеренный, устоявшийся уклад жизни, князь проклинал тот день, когда согласился на уговоры Изяслава отомстить князю Всеволоду Юрьевичу за разорение земли рязанской, пленение рязанских князей и изгнание из Пронска. Ему хорошо бы было и в Киеве, под крылом Всеволода Чермного, да только жена его, дочь великого князя киевского, осталась в Пронске. А княжит там сегодня князь муромский Давид, посаженный на княжение Всеволодом Юрьевичем. Вот и беда у Кир Михаила: ни жены вызволить, ни в Киев вернуться.

– К Москве ходил, и что? О тесовые ворота лбы порасшибали и ушли, – не унимался Михаил.

– А чего же ты хотел? – нехотя отозвался князь Изяслав. – С тремя-то сотнями воев города не взять. Дал бы тебе твой тесть, Всеволод Чермный, тысяч пять, тогда бы и Москве не устоять.

Изяслав, завернувшись в большую медвежью шкуру, завороженно глядел на змеящиеся по сухому лапнику языки пламени костра. Изнеженность князя пронского, жалобы на судьбу и боязнь Всеволода, князя владимирского, все больше раздражали его. Для Изяслава, выросшего в седле, не имевшего своего удельного княжества, поход был тем самым уделом, который кормил, придавал его жизни смысл. Он понимал, что разорения своих земель князь владимирский не потерпит, а значит, не замедлит явиться Всеволодова дружина. Эта маленькая месть грела душу, тешила его тщеславие. Вот только Михаил досадно путался под ногами, мешая его замыслам. Однако приходилось мириться с князем пронским. Только его тесть, киевский князь Всеволод Чермный, мог противостоять Всеволоду Большое Гнездо, а значит, и ему, Изяславу Владимировичу, был отцом и заступником.

– Чего ты хочешь? – с раздражением спросил Изяслав.

Поднявшись с кучи валежника, Михаил решительно произнес:

– Не подобает мне, князю пронскому, по лесам скитаться. Уйду я в Волок Ламский иль еще куда. До тепла поживу, а там видно будет. Может, решится наконец-то великий князь Всеволод Чермный пойти походом на Володимир, тогда и мне дело найдется. А нет, так пойду в Киев, просить нового удела. Спина, чай, не переломится от просьб-то.

– А как же гордость княжеская?

Михаил усмехнулся в бороду.

– С гордости сыт не будешь и на перины лебяжьи не возляжешь. Хочешь, пойдем со мной, – предложил он.

– Нет, князь, – затряс кудлатой головой Изяслав. – Я еще душу свою не натешил, еще не всех купцов володимирских на копье взял, Всеволода Юрьевича не раззадорил. Уж больно мне хочется узнать: сколь велико терпение князя володимирского.

– Воля твоя. Пронских воев тебе, князь, оставляю. С собой же беру токмо сотню киян да охрану. С меня станется, – и, жестом подозвав к себе боярина Хлопова, приказал: – Поднимай гридей, уходим. Князя же Изяслава воинов не тревожь. Они остаются.

Ближе к полудню полторы сотни конных воинов потрусили по заснеженному полю в сторону чернеющей избами деревеньки. Изяслав Владимирович провожал их до опушки леса. Глядя вслед удаляющимся всадникам, он с облегчением выдохнул:

– Так-то оно лучше. Можно теперь ростовцев, суздальцев потревожить, а то и володимирские посады пожечь. Вот-то потеха будет, – рассмеялся Изяслав.

Но планам князя не суждено было сбыться: он еще не знал, что дружина, посланная великим князем Всеволодом Юрьевичем, уже ищет его на Голубине, дышит ему в спину и скоро настигнет.

3

Март. Ночью еще морозно, а с восходом солнца снег подтаивает, оседает, сереет. Небо бездонно, воздух чист до серебряного звона. Дышится легко, свободно, полной грудью. Оттого руки наливаются силой, и хочется рубить врагов неустанно. Но бунташные князья избегают честного боя, прячутся по лесам, разбойничают на дорогах.

Не без гордости поглядывает Юрий Всеволодович на свою дружину: одеты, обуты, сыты и кони под воинами справные.

– Так что, нет вестей от сторожевого полка? – в который раз спрашивает Юрий своего воеводу Жирослава Михайловича. Тот, пряча улыбку в густую, с проседью, бороду, басовито отвечает:

– Нет, князь, посыльщиков не было.

Ему-то, не раз ходившему в походы с Всеволодом Юрьевичем, знакомо чувство нетерпения, и потому он уверенно добавляет:

– Не тревожься, князь. Как боярин Дорофей Федорович настигнет Кир Михаила да Изяслава Владимировича, даст знать.

Впервые Юрий ведет войско.

«Не оплошать бы, – тревожится князь. – Вон брат старший, Константин, и покняжить успел, и дружину водил походом. Меньшой брат, Ярослав, тоже покняжил немало: и в Переяславле, и в Рязани. Только мне отец удела не дал. Может, потому что не женат? Двадцать уж скоро, пора. Вот вернусь из похода, упрошу отца, чтобы разрешил мне жениться на Дубраве».

Юрий тяжело вздохнул. Перед глазами всплыл образ девушки, провожавшей войско за посады владимирские, его, Юрия, провожавшей.

Обернувшись в седле, Юрий Всеволодович встретился взглядом с Романом, и тот, повинуясь немому приказу, подъехал ближе.

– Что-то тревожно мне, – тихо проговорил князь. – Поезжай вперед, догони сторожевой полк. Прознай, что там у Дорофея Федоровича, и возвращайся немедля.

Словно ветром смахнуло Романа. Только комья снега из-под копыт да посвист удалой.

Глядя вслед молодцу, позавидовал Юрий, что не может уже так же вольно, птицей, пронестись по заснеженному полю: дружина за спиной его, а потому видом своим должен князь внушать воинам уверенность и силу.

К полудню вернулся Роман, и не один. В сопровождении десяти гридей приехал воевода боярин Дорофей Федорович. Так же как и Юрий, он был молод, горяч и жаждал сражения, но, повинуясь княжеской воле, не посмел напасть на расположившегося лагерем противника.

– Князь Изяслав стоит на Тросне. Кир Михаила же с ним нет. Он ноне на Литове, – деловито докладывал воевода. – С Изяславом сотни три. Нас не ждут, трапезничают. Видно, собрались и заночевать на месте том, ибо палатки поставлены, хвороста нарублено много. Костры ночью жечь, – пояснил Дорофей Федорович.

– А где ратники твои? – забеспокоился Юрий.

– Я их отвел подале, дабы не обнаружить случаем себя. Да, вот еще что, – озорно сверкнул глазами Дорофей. – Тяжелые доспехи у них в сани сложены, а мы те сани умыкнули.

– А ну хватятся?

– Да нет же, – махнул рукой воевода. – Они сани-то те в стороне поставили, за лошадьми.

– Смотри, воевода! Коли чего, с тебя спрос, – улыбаясь, погрозил перстом Юрий. – Веди!

Только на подходе к лагерю владимирская дружина была замечена дозором, но поздно. Захваченные врасплох, воины Изяслава не успели даже вооружиться, сесть в седло, как падали под мечами владимирцев. Юрий рвался к палатке с княжеским стягом у входа. Ему очень хотелось схватиться с Изяславом, но даже меча обагрить Юрию не дали. Роман, гриди охраны рубились впереди, закрывая его стеной. Вот и княжеская палатка изрублена, а Изяслава нет. Позже от пленных воинов пронской дружины узнали, что князь рязанский бежал, бросив стяг княжеский и воинов. Несмотря на то что владимирцы не потеряли ни одного дружинника, лишь было несколько раненых, Юрий был раздосадован.

– Ты где же это так научился мечом махать? – спросил Юрий Романа, отметив во время сражения его необычное умение владеть оружием.

Роман застенчиво улыбнулся, оказавшись в центре внимания окружавших Юрия гридей, с готовностью ответил:

– Поначалу отец учил, а потом сам: видел, как поганые своих молодых воинов учат саблей владеть, – повторял за ними; потом у ромеев не раз видел схватки воинов; на турнирах в Константинополе даже свеев видел. Зовут их рыцарями, а живут они у холодного моря. Очень умелые и жестокие воины.

– Будет об этом, – остановил рассказ Романа князь. – Свеи далеко от нас, свои же рядом, и они намного опаснее. Ты вот что, когда вернемся, приемы боя иноземного покажи непременно.

– Как прикажешь, князь, – склонил голову Роман.

После скоротечного сражения на Тросне владимирцы пошли на Литову, но Кир Михаила там уже не было. Прослыша, что Изяслав Владимирович разбит, он бежал в Киев к своему тестю. Юрий же вернулся во Владимир и был встречен колокольным перезвоном и всем народом владимирским.

4

Меды и брага, вино ромейское лились рекой, столы ломились от яств – то великий князь Всеволод Юрьевич потчевал ратников и народ владимирский, празднуя победу над князьями-разбойниками. Радостно на душе у князя, светло. Есть на кого землю владимирскую оставить, кому великий стол передать. Что Константин, что Юрий – оба достойны стать во главе рода. «Юрий-то даже покрепче будет, – отметил великий князь, сравнивая сидящих рядом сыновей. – Константин мягок, сердоболен, видно, в мать пошел, а Юрий весь в меня: решителен, горяч, нетерпелив. Да ничего, жизнь пообломает, поумнеет, остепенится, дай срок».

Князь медленно поднялся с высокого резного кресла, обвел пирующих взглядом.

– Полны ли чаши? – привлекая внимание, возвысил Всеволод голос.

Рев был ему ответом.

– Ноне славим мы дружину володимирскую, воевод, сына моего Юрия. Бог даровал им победу. И победа сия да будет предупреждением врагам нашим, да возвеличит землю володимирскую и укрепит порубежье. Осушим же чаши во славу!

– Слава великому князю!

– Слава князю Юрию!

– Слава! Слава! Слава! – гремело за столом и эхом отдавалось на княжеском дворе, на площадях и улицах города. Владимир праздновал победу.

Уж за полночь Юрий покинул пир. Он с трудом пробрался через двор, заполненный пирующим народом, и вскоре оказался у соколичего домика, погруженного во тьму. И только одно окно – окошко ее светелки – теплилось светом.

«Ждет!» – радостно екнуло сердце.

Юрий взбежал на высокое крыльцо: дверь оказалась не запертой, как не запертой оказалась и дверь, ведущая на женскую половину. Юрий прошел по узкому коридору и осторожно толкнул дверь светелки. Освещенная одиноко горящей свечой, Дубрава стояла, прислонившись спиной к стене, простоволосая, в белой льняной рубахе.

– Пришел! – со стоном выдохнула девушка и медленно опустилась на стоявший рядом столец: томительное ожидание окончилось и силы оставили ее.

Юрий опустился перед ней на колени, прижался лицом к горячим ладоням.

– Дубравушка, лада моя, ждала ли? Рада ли возвращению моему? – шептал Юрий, целуя ее руки.

Девушка приподняла ему голову, глянула в глаза, словно опалила, молча прильнула к его губам. Кровь горячей волной ударила в голову. Хмельной от выпитого вина и девичьих поцелуев, Юрий поднял Дубраву на руки и прошел в спаленку, где белым облаком возвышалось ложе.

Светало. Утомленные, пресытившиеся ласками, они лежали, тесно прижавшись друг к другу, слушая удары сердец. Первым нарушил молчание Юрий. Склонившись к самому уху девушки, он прошептал:

– Дубравушка, милая, лада моя. Ночь на исходе, и я не хочу, чтобы меня видели выходящим из ложницы. – Помолчав, он добавил: – Люба моя, жизнь без тебя не в радость. Хочу просить отца дозволения жениться на тебе.

Девушка вздрогнула, зябко повела плечами. Накрыв его губы ладошкой, она с нескрываемой горечью тихо проговорила:

– Не быть горлице рядом с соколом, не лежать на княжеском ложе холопке. А любить мне тебя никто не запретит. Прошу, любый мой, коли хочешь быть со мной, не ходи к князю, не говори ему о нашей любви. Прознает великий князь про нас, чует мое сердце, разлучит.

Юрий упрямо тряхнул головой и хотел было возразить, но Дубрава закрыла его губы поцелуем.

– Не торопи время, – прошептала она. – Любовь – бездонный колодец, а мы сделали только первые глотки.

Новгород Великий

1

Лень и скука одолевали князя Мстислава, старшего сына Мстислава Храброго, в захудалом Торопце. После богатого и славного Киева, где Мстислав воевал против Всеволода Чермного на стороне Рюрика и Мстислава Романовича, после людного и гостеприимного Смоленска Торопец показался Мстиславу серым и неуютным. Пиры и охота ему скоро наскучили, долгие, умные беседы с духовником отцом Лукой утомляли и вызывали зевоту, а лица приехавших вместе с ним в Торопец бояр раздражали. Последние дни князь часами лежал без движения на ложе, уставившись в потолок, и лишь изредка по вечерам выходил на крыльцо княжеского терема подышать весенним морозным мартовским воздухом.

– Уж не захворал ли князь Мстислав? – перешептывались дворовые, тенями скользя по терему, страшась, не дай бог, нарушить покой князя. Затосковала и дружина княжеская. Для Торопца даже три сотни воинов оказались тяжелым бременем, а тут еще бояре пришлые: корми, пои. Загоревали и торопчане.

Какое же облегчение испытали все, когда пронесся слух: новгородцы зовут Мстислава на стол. А вскоре и послы новгородские появились на княжеском дворе.

Мстислав, не поверив этому, даже вышел на крыльцо.

Забегали слуги, зазвенели чашами, запахло в княжеских палатах хмельным медом, квасом, жареным мясом…

– Вы – гости мои! – загремел голосом Мстислав, обращаясь к новгородцам. – И пока вина и хлеба моего не отведаете, о делах, кои привели вас ко мне, слушать не буду.

Пир удался на славу. Пили чаши за здравие князя торопецкого, за его дружину, за Великий Новгород, помянули добрым словом и покойного князя Мстислава Храброго, много лет служившего новгородцам. Из-за столов послов выносили на руках и раскладывали почивать по лавкам. Князь же Мстислав встал из-за стола, будто и не пил. Призвав к себе ближних бояр и воевод, бывших также в застолье, строго спросил:

– Поди, не токмо вы меды вкушали, но и про дело помнили? Ответствуйте, с чем пришли новгородские послы? Чего от них ожидать?

Один из бояр, дородный, седобородый, с багровым шрамом через лоб, с трудом поднялся из-за стола и, борясь с хмелем, произнес:

– Дозволь мне, князь. Не суди, коли что не так, токмо это не посольство града Новугорода. Как я уразумел, то посланнники бояр новгородских, кои недовольны княжением Святослава, сына Всеволода Юрьевича, князя владимирского. Хотят они Святослава из града изгнать, а тебя, князь, посадить на княжение.

– Верно ли говорит боярин Любич?

– Промеж послов шел о том разговор, – закивали, затрясли бородами бояре, подтверждая слова Любича.

Призадумался Мстислав, и было над чем. Принять предложение новгородцев и сесть на стол заманчиво и достойно, но вот удержаться на месте том трудно. Ведь идти в Новгород – это не только сместить малолетнего Святослава, а встать супротив великого князя Всеволода, супротив всей земли владимирской. Достанет ли сил? Пойдут ли новгородцы за ним?

– Вот что, бояре, – произнес Мстислав, вставая, – утро вечера мудренее. Утром и решим, как поступить с посольством новгородским. Послам же отсыпаться до полудня. Ты, Любич, готовь дружину, торопецких воев тож собери, пригодятся. Даю тебе на то ночь, ну и завтрашний день до полудня.

Видя оживившегося князя, возбужденно горящие глаза его, поняли бояре, что Мстислав уже решил: быть ему на новгородском столе, быть войне с землей владимирской.

Мстислав принимал посольство один. О чем говорил он с новгородцами, никто не ведал, но послы покинули Торопец обласканными и довольными. А поутру князь Мстислав во главе дружины и торопецкого ополчения выехал за ворота города. Все считали, что он направляется в Новгород, дабы занять новгородский стол, но князь повел свое небольшое войско к Торжку.

Захватив город, он пленил бояр владимирских и наместника, поставленного Всеволодом блюсти его интересы, заковал их в цепи и посадил в земляную тюрьму. В Новгород же Мстислав отправил своего воеводу, боярина Любича.

2

Славен град Новгород. Не зря называют его Великим. Ибо велики его земли, и простираются они до чуди и ветов на западе, корелов и Студеного моря на севере, до земель волжских булгар на востоке, а на юге граничит Великий Новгород с землями полоцкой, смоленской и владимирской. Богата земля новгородская! Много рыбы в реках и озерах, зверя в лесах, плодовита земля и желанна для пахарей. Богатеют города новгородские: Псков и Изборск у Чудского озера, Новгород на Ильмене, Белоозеро, Ростов. Немало и данников у Новгорода: чудь и нерома, ямь и чудь заволочьская, пермь и печора, югра и далекая вятка. Погосты новгородские по сбору дани простираются аж до самой Северной Двины.

Красив и велик град-Новгород. На обоих берегах Волхова раскинулся и Великим мостом соединяется. На левом берегу кремль высится, белокаменной стеной опоясанный, за ней Софийский собор и церковь Борисоглебская вознеслись в синь небесную куполами. Напротив кремля – торг, Ярославово дворище, вечевая площадь, дворы купцов иноземных и церкви, купцами новгородскими возведенные: Иван на Опоках, Богородица на Торгу да Варяжская божница. Далее идут дворы боярские, купеческие.

На правом берегу Волхова, на Словенском холме, также стоят терема боярские, хоромы купеческие, церкви и монастыри, и до самого Волхова, что с левого берега, что с правого тянутся «концы» и улицы: Щитная, Кузнецкая, Гончарная, Плотницкая…

Берега Волхова, в дерево забранные, обросли пристанями, и у этих пристаней по теплу кораблей и лодий стоит множество. Народ же новгородский – все больше ремесленники да купцы – работящий, вольный, но орастый. Чуть что – в вечевой колокол… и ну орать, а кто супротив люда новгородского, того в мешок с камнями и с высокого моста в Волхов.

Сегодня в Новгороде с самого утра сумятица.

Бухнул кто-то в вечевой, и повалил народ на Ярославово дворище, на площадь.

– С чего сполох-то подняли? – на ходу вытирая черные от смолы руки, поинтересовался Лука Меньшой у проходившего мимо скорняка Фрола. Тот, недовольный, что оторвали от дела, сердито бросил:

– Кабы знал, в чем тут дело, не пошел.

– И то верно, – согласился Лука, прибавляя в шаге. – А я надумал бочку смолить. Токмо начал, а тут сполошный загудел.

– Погодь, мужики, – догоняя Фрола с Лукой, выкрикнул Пантелеймон, седобородый, сухонький, припадающий на левую ногу старик. Шел ему восьмой десяток, но был он подвижен, жилист и задирист неимоверно. – Я тож с вами.

– Сидел бы уж дома на печи, пень трухлявый! Не то затолкут в толпе-то. Народу вон сколь прет, – посоветовал Фрол.

– А ты, сосед, за меня не пекись, я и сам кого хочешь затопчу, – воинственно потряс кулаком дед Пантелеймон. – В прошлый раз, когда за князем Святославом посылали, кто народ вразумил, что надоть на стол сажать сына Всеволодова? Я!

– Не ты один…

– Так что с того, что не один. И ныне послужу Новгороду.

– А почто в колокол бьют? – подал голос Лука Меньшой.

Дед Пантелеймон вскинул мохнатую бровь и важно ответил:

– Князя звать нового!

– А как же Святослав?

– Неугоден! В шею его!

Народ, заполняя площадь, многоголосо гомонел. Родичи и знакомцы при встрече обнимались, радостно похлопывая друг друга по спинам и плечам. Вроде бы и в одном городе живут, а за делами видятся нечасто. Тут же случай привел: вече[41]. Несмотря на мартовскую хлябь под ногами и холодный ветер с Волхова, дышалось легко, радостно: весь Великий Новгород на площади, силища-то какая! И каждый пришедший на вече ощущал себя частичкой этой силы.

Но вот появились бояре новгородские, посадник Твердислав, в окружении священников архиепископ Митрофан.

Лука Меньшой, раздвигая плечами толпу, пробирался ближе к каменной степени[42] и все тянул шею, высматривая князя Святослава. Не найдя того, обернулся с вопросом к поспешавшему за ним Фролу:

– Слышь-ко, сосед, а князя-то малолетнего не видать.

– И то верно, – согласился Фрол. – Дружины его тож не видно, да и бояр володимирских один Лазарь. Вона стоит возле владыки, – указал он перстом.

– А тот, что слева, в синем плаще и высокой меховой шапке? Кто он?

Фрол пристально вгляделся и, всплеснув руками, воскликнул:

– Так знаю я его! Видел года два тому в Смоленске. То воевода торопецкого князя Мстислава боярин Любич. Вот принесла нелегкая! Должно быть, прав был дед Пантелеймон: бояре Мстислава звать надумали. Жили себе тихо, так нет же! Теперь закрутится…

Между тем архиепископ Митрофан осенил вече крестным знамением, и на возвышение поднялся посадник новгородский.

– Здрав будь, Господин Великий Новгород! – поклонился Твердислав народу поясно. – Князь Мстислав Удалой челом бьет земле новгородской. По воле его приехал к нам воевода, боярин Любич. У него слово Мстиславово.

В полной тишине воевода Любич вышел на край помоста, сняв шапку, перекрестился на кресты Софийского собора, поклонился народу новгородскому и зычно выкрикнул в толпу:

– Князь Мстислав Мстиславович шлет слово свое из Торжка, кои град был взят на копье и освобожден от бояр Святославовых.

Воевода не торопясь достал из-за пояса свиток с посланием князя и принялся читать:

– «Кланяюсь я Святой Софии, гробу отца моего и всей земле новгородской! Ведомо мне, что угнетают вас бояре володимирские, лишили прежних вольностей и живете вы в страхе пред князем Всеволодом. А Новгород есть отчина моя и защитник я вам. Пришел я в землю новгородскую восстановить древние права ваши, а обидчиков наказать. В том крест целую!»

Боярин свернул свиток и, поклонившись народу, отошел в сторону.

– Ишь ты, как поклоны-то бьет. Будто не он, а мы бояре, – ухмыльнулся Фрол, толкая локтем в бок Луку.

Тот, сдвинув шапку на лоб, озадаченно чесал затылок.

– От одного поклона спина у боярина не переломится, а нам-то с приходом Мстислава кабы голов не потерять.

– Не пойму, к чему ты клонишь?

– А к тому, что радости нам от прихода Мстислава ждать не пристало. Всеволод-то володимирский от Новгорода обиды не стерпит. Князю торопецкому что, сел на коня и был таков, а нам от своих дворов не уйти.

– Неужто войне быть?

– Не миновать того, – вздохнул тяжело Лука.

– Бог с тобой! Не надо нам этого.

– Знамо дело, не надо. А ты народ послушай да и мозгами раскинь. Вон боярин Лавр бородой затряс, сейчас народ посмешит.

На помост, с трудом передвигая ноги, проплыл тучный, словно копна, в длиннополой медвежьей шубе боярин Лавр Никитич. Огромный живот не давал ему возможности ни поклониться, ни крест положить как положено, и потому он ограничился кивком.

– Надобно нам князя Мстислава на стол звать, – с трудом, пыхтя и надувая щеки после каждого произнесенного слова, изрек боярин. – Молодший сын Всеволода Юрьевича еще дитя неразумное. Зачем нам такой-то? Нам князь надобен, чтобы заступником был перед ворогом, чтобы вольности новгородские чтил да не перечил боярам… Тьфу ты! – топнул Лавр Никитич от огорчения ногой. – Не о том я. Чтобы народу новгородскому не перечил, – поправился он, но было поздно. Новгородцы уже зашлись хохотом.

И из толпы понеслось:

– А что, князь Святослав не слушает советов боярских?

– Да нет же, у князя свои советчики – володимирские. Вот нашим-то боярам и обидно!

– Лавр Никитич, да ты бы не на нас топал, а на Святослава. Вот напугал бы мальца! – кричали новгородцы, залихватски улюлюкая и свистя.

На помост взошел боярин Роман. С трудом уняв толпу, он, тяжело чеканя каждое слово, прогудел:

– Вам бы только рыготать, – осуждающе покачал головой боярин. – А того не видите, что правит нами не Святослав, а отец его – князь Всеволод. И коли не изгоним мы Святослава с боярами, быть нам под Володимир-градом. Князя же торопецкого мы знаем. Отец его, Мстислав Храбрый, долгие годы был нам опорой, заступником земли новгородской, и Мстислав Удалой послужит нам також!

– Верно!

– Верно говорит боярин! – послышались выкрики из толпы.

– Звать Мстислава на стол! А Святослава – в Волхов!

– И бояр володимирских також с моста!

– Всеволод купцов наших на земле володимирской имал, товаров лишил! А нам что, на его бояр молиться? Не святые, чай! В Волхов их!

– Пожечь дворы бояр володимирских!

Видя, куда клонится народ, вышел на край помоста архиепископ Митрофан. Его рыжая бородища затрепетала на ветру, а голос, будто сполошный колокол, пронесся над вечем:

– Уймись, земля новгородская! Грех то – измышлять супротив дитяти безвинного. Сами позвали вы его на стол новгородский, крест целовали ему. Клятву преступаете!

– А ты шибко-то не шуми, владыка. Нас напужать трудно! А ну, мужики, поможите мне.

Десятки услужливых рук потянулись к Пантелеймону и, подняв его, выкатили на помост. Дед оправился и, подбоченясь, выкрикнул встречь епископу Митрофану:

– И то верно, владыка, звали мы Святослава на стол княжеский, а тебя кто звал? Никто! Ты сам пришел. А самозваных нам не надобно! Тебя над нами князь володимирский поставил, вот и ступай к нему. – И, обращаясь к народу, миролюбиво закончил: – На князя же Святослава мы не в обиде. Пущай поживет у тебя, владыка, на дворе, да и бояре володимирские тож с ним. Не объедят, чай. А приедет в Новгород князь Мстислав, тогда и решим, что с ними делать. Так, мужики?

– Верно!

– Верно говоришь, Пантелеймон! У Всеволода купцы новгородские по порубам сидят, коли что, так Святослава с боярами обменяем на наших-то, – слышались одобрительные выкрики.

Судили и рядили новгородцы до самого вечера. Накричавшись до хрипоты, сошлись в одном: звать на стол новгородский князя Мстислава Мстиславовича. Малолетнего же князя Святослава с его боярами и дружиной заключить в архиерейском доме и держать под стражей. По приходе же Мстислава Удалого в Новгород в знак величайшего доверия и расположения передать ему опальных владимирцев.

Колокольным перезвоном, радостными криками встречали новгородцы князя Мстислава. Тот, в праздничные одежды разодетый, в окружении бояр въезжал в город. За ним следовала дружина.

«Это не Торопец, не Торжок и даже не Смоленск… Господин Великий Новгород! И он у моих ног! – размышлял Мстислав, вглядываясь в ликующие лица горожан. – Супротив Великого и Володимиру не устоять».

– Любо ли тебе, государь, глядеть на все это? – чуть наклонившись вперед, заискивая, спросил у Мстислава боярин Роман. Он и еще несколько бояр новгородских по решению веча выехали в Торжок, дабы сопровождать Мстислава в Великий Новгород. – Ждут тебя новгородцы, и радуются твоему приходу, государь, все лучшие люди у Софии, там состоится целование креста Господня.

Мстислав молчал, и это молчание вводило в замешательство сопровождавших его бояр: доволен ли князь встречей, а может, что не так и ликование народное Мстиславу не по душе?

– Княжеский терем ждет тебя, государь, а князь Святослав в архиерейском доме, под стражей, дожидается твоего суда, – заглядывая в глаза Мстиславу, торопливо говорил боярин.

– Обид не чинили князю? – строго спросил Мстислав.

– Не изволь тревожиться, государь. Князя Святослава по-доброму спровадили из княжеского терема. При нем боярин Лазарь – разумный муж, он и дружину княжескую удержал от ненужного кровопролития. А что делать со Святославом – тебе решать.

– Надо бы пустить Святослава вольно.

– Мы хотели как лучше, – потупился боярин.

– Чего уж там, – снисходительно бросил Мстислав. – Что сделано, то сделано. Теперь надо ждать под стены новгородские Всеволода. Не по нутру князю володимирскому мой приход. Это я доподлинно знаю.

В золотом облачении, в окружении священников встречал князя на паперти Святой Софии архиепископ Митрофан. Приняв благословение, Мстислав прошел в собор, дабы преклонить колени пред святынями новгородскими да поклониться праху отца своего, князя Мстислава Храброго, и только после этого вышел к народу.

Людское море колыхалось и многоголосо шумело, заполонив площадь и прилегающие улицы, облепив высокие тыны и крыши теремов, гроздьями повиснув на деревьях.

– Здрав будь, Господин Великий Новгород! – И рев многотысячной толпы был ответом Мстиславу. – Пришел я дать вам волю, защитить от притеснений бояр володимирских, от чинимых ими правежей и непомерного мыта. Я, князь Мстислав, служить буду Великому Новгороду как отец мой, Мстислав Храбрый, и також оберегать вежи земли новгородской от ворога. Целую в том крест! Но князь володимирский, Всеволод Юрьевич, не простит изгнания сына своего, а потому за пирами помнить надобно об этом. Я как ваш князь повелеваю немедля собирать дружину новгородскую, сзывать воинов по всей земле, ибо Володимир в силу вошел, и победить его будет непросто!

– Побьем володимирских!

– Веди, князь!

– Поход! Поход! – кричали новгородцы.

Эти крики и шум толпы доносились до архиерейского дома. Четырнадцатилетний Святослав, мечясь от окна к окну, дрожащим от обиды голосом выкрикивал:

– Срам! Срам-то какой! Что я батюшке скажу в свое оправдание? Почто город под собой не удержал? Не наказал новгородцев за обиды и унижение. А все ты! Ты виноват! Почто не дал дружине порубить бунташных?! – бросал он обвинения боярину Лазарю.

Лазарь на слова князя согласно кивал и тихим, вкрадчивым голосом увещевал:

– Горяч ты, князь Святослав, молод. Оттого и кровь для тебя, что водица. Загубить душу непросто. Тяжким бременем она ложится, покоя лишает. А что до новгородцев, так они что лошади степные, необузданны и дики. Тронешь одного, весь город поднимется. Нам же с Великим Новгородом тягаться не под силу. Вот батюшке твоему то по плечу. Подождем прихода володимирцев.

– А ты слышал, что голытьба выкрикивала на площади? «В воду их! В Волхов!» Это меня-то, князя, как татя, в воду?

– Прости их, князь, неразумных. То они по глупости, не по злобе.

– Отец пожег Рязань, и я пожгу Новгород! – произнес Святослав и решительно ударил кулаком по столу.

Пряча улыбку в бороду, боярин Лазарь осторожно спросил:

– И не жаль тебе города? Красив-то как, под стать Володимиру, а то и самому Киев-граду!

– Видит Бог, жаль, – как-то сразу сник Святослав и, опустившись на лавку, тихо произнес: – Но честь княжеская, уязвленная обидой, не дозволяет мне быть великодушным. Пойми ты, боярин, князь ведь я.

Удивился Лазарь услышанному. Удивился и порадовался: «То речь не отрока, но мужа. Впрок пошло князю пребывание в Великом Новгороде. Выбраться бы еще отсель подобру-поздорову».

3

Юрий и Константин вошли в горницу разом и, склонив головы, замерли перед отцом, сидевшим за столом в глубокой задумчивости. Перед великим князем лежала раскрытая книга и, хотя за окном было еще светло, горели свечи.

– Садитесь! – указал Всеволод взглядом место напротив.

«Какие они разные, мои сыновья: Константин – бледный с лица, худой, какой-то холодный, словно старец; Юрий же весь пышет здоровьем, улыбчивый, приветливый, кровь бурлит в нем. Таким и я был в его годы, – отметил Всеволод с теплотой. – Роста бы Юрию поболе. Да ничего, с годами заматереет. Жаль, что не он первенец. Мне бы было спокойнее, коли ему княжество передать. Константин разумен, осторожен, да только бояре ростовские голову ему задурили: Ростов должен быть стольным городом. Э-эх, бояре, бояре… сколь крови они моей выпили, сколь забот доставили и не уймутся никак».

Под пристальным взглядом отца братьям стало как-то неуютно.

– Призвал я вас вот для чего, – прервал великий князь длительное молчание. – Вы, поди, уже знаете, что содеялось в Великом Новугороде. Так вот: тебе, Константин, выезжать немедля в Ростов, собирать дружину и вести ее к Москве. Ты, Юрий, собирай дружину володимирскую и веди ее тоже к Москве. А как соединитесь, то путь вам в землю новгородскую. Да идите сторожко, сел и городов не разоряйте. Не время нам ссориться со старой Русью: с Киевом, Черниговом, Смоленском. Сильна еще старая Русь. Мстиславу же передайте мою грамоту. Послушается он слов моих, отпустит Святослава с миром – уйдите, мечей не обнажая, ну, а коли кровью дело обернется, то биться до победы. И вот еще что: Ярослав пойдет с вами, а то после смерти своей половчанки он сам не свой, захирел, ходит угрюмый, мрачный. Развеяться ему надобно, а для мужа поход – первейшее дело. Во всем держите совет меж собой, слушайте Кузьму Ратьшича. Он тоже с вами пойдет, но старший над всеми – Константин. Его слово последнее, ему и ответ передо мной держать. Все уразумели? – строго сдвинул брови великий князь.

Братья склонили головы.

– Ступайте с богом, – перекрестил Всеволод сыновей и уже вслед выходившим сказал: – Там воевода за дверьми дожидается, так пусть войдет.

Кузьма Ратьшич, взопревший от долгого ожидания в гридницкой, но так и не посмевший снять с себя верхнюю одежду, предстал перед князем.

– Мы с тобой, Кузьма, не раз уже обо всем поговорили. Помни: коли что не так, с тебя спрос. Оберегай сыновей моих, особо Юрия. Сдерживай его: горяч и быстр в решениях, да как бы его горячность кровью не обернулась. Старшим же над войском я поставил Константина.

– Будь в надеже, государь, все исполню, как велишь.

– С моим словом пойдешь к Мстиславу ты, – продолжал Всеволод наставлять воеводу. – Константин о том знает и перечить не станет. Ты же Мстиславу на словах передай, что прощу ему Торжок, что сына моего под охраной держит, что поднял на меня новгородцев. Крови людской в прошлом немало пролито, не хочу более. Так и скажи об этом торопецкому князю. А теперь иди, помоги Юрию. Что-то неможется мне ноне. Тяжело. Будто на сердце камень.

Тихо подкрался вечер. В опочивальню, куда ушел после разговора с воеводой Всеволод, шум со двора не доходил, и когда на пороге появился огнищанин, первым вопросом к нему был:

– Уехал ли Константин?

– Уехал, государь. После полудня. Князь хотел было зайти попрощаться, да ты не велел тревожить тебя, я и не пустил.

«Не забыл за делами про отца», – с теплотой подумал Всеволод Юрьевич о сыне.

– А Юрий чем занят?

– Дружина из Суздаля пришла, так князь смотр ей учинил. Еще до сего времени на площади с воинами, – поспешно ответил огнищанин.

– Вот и ладно, – глубоко вздохнул Всеволод Юрьевич. – Хорошо когда есть кому на плечи заботы переложить… В тягость мне эта суета, в монастырь постричься, может?

– Избавь тебя Господь от мыслей этаких, – всплеснул руками огнищанин. – Без тебя, государь, пропадем. Жениться бы тебе, – осторожно проронил он.

– Жениться? – рассмеялся великий князь. – Может, и женюсь. Вот только в баньке попарюсь. Истоплена ли?

– Горяча, а то как же! Как ты велел. Парок на семи травах настоян. – И, чуть заикаясь, спросил: – Один будешь париться, государь, или Марфу прислать?

Вспомнив сладкую пышнотелую дворовую девку, князь усмехнулся в бороду и, сдвинув брови, строго приказал:

– Один. Ты мне деда Пантелея пришли. Пусть настой целебный приготовит, он знает какой. А Марфу… Марфу в опочивальню приведешь, постель греть!

4

Осадив перед князем Юрием коня и смахнув шапку с головы, Роман выдохнул:

– В двух верстах новгородцы!

– Как новгородцы? Где? – не поверил Юрий.

– Прямо за тем леском. Полки стоят, и стяги княжеские развернуты. Сам видел.

– Вот так князь Мстислав, прыток! – озадаченно произнес Юрий и, обернувшись к воеводе Кузьме Ратьшичу, спросил: – А что, Константин из Твери вышел?

– Вестей не было, но, должно быть, уже в пути.

– До нас ему идти долгонько, – нараспев протянул Юрий, лихорадочно ища решение. – Знает ли об этом князь Мстислав? – И сам себе ответил: – Коли прознал, то войско свое поведет незамедлительно супротив владимирской и суздальской дружин, а коли ему то неведомо, то вести себя будет с опаской. Так ли, воевода?

– Верно, князь! – подтвердил Кузьма.

– А раз так, то мы войско свое показывать не будем. Дружину поставь вдоль опушки леса, а чтобы не прознали, что нет ростовцев, стяги княжеские допреж времени укрой. Дорогу же перегороди сторожевым полком. Суздальцев оставь, им дело найдется особое.

Когда Кузьма Ратьшич отъехал, чтобы исполнить княжескую волю, Юрий подозвал Ярослава:

– Видишь, брат, как дело оборачивается… Константина ждать не до времени, надо самим думать, как Мстислава одолеть. Я пойду с владимирцами, а ты бери под свою руку дружину суздальскую и укройся вон в том сосновом бору. Он на взгорке, и тебе все будет видно. Ежели Мстислав пойдет боем супротив нас, ты выжди маленько и ударь в спины новгородцам. Понял ли?

– Не тревожься, брат, все исполню, – заверил Ярослав. – Прощай. Свидимся ли?

– Свидимся, а то как же. Ты береги себя, не лезь сам-то в рубку. Без тебя воев достанет, – обнимая Ярослава, тепло напутствовал его Юрий.

Когда же князь Ярослав удалился, Юрий, подозвав Романа, приказал:

– С князя Ярослава глаз не спускай. Береги его! Коли, не дай бог, побьет нас Мстислав, ты брата моего к батюшке во Владимир привези в здравии. Противиться начнет, так ты его силой… Поезжай, – отпуская, махнул рукой Юрий.

Новгородцы, полные решимости, молча взирали на появляющуюся из леса владимирскую дружину. Построенные в боевой порядок еще утром и истерзанные ожиданием, они были готовы броситься вперед. Но князь Мстислав выжидал.

– Почто стоим? – возмущаясь, воскликнул Лука Меньшой. Одетый в витую кольчугу, перешедшую к нему от отца, в шеломе и с сулицею[43] в руках, выглядел он внушительно. Не менее воинственно смотрелся и его сосед Фрол. Заслонившись ладонью от яркого весеннего солнца, он внимательно рассматривал появившееся войско.

– Хитрят володимирцы. В лесу-то легче обороняться, – заметил Фрол.

– И в лесу достанем, – потряс копьем Лука.

– Э-э, брат, хватил: в лесу достанем. А ну как там сила сокрыта несметная? За деревьями ничегошеньки не видно. Мы в лес, а нам по рогам, и бежать мы будем аж до самых ворот Новугорода. Спешить в этом деле нельзя, – глубокомысленно произнес Фрол. – Выждать надобно.

Вскоре на открытое место выехали трое всадников. Воткнув в землю копья в знак мирных намерений, они не спеша направились в сторону новгородской дружины.

– Ты гляди, никак посольство? – удивился Лука. – Поди, нас испужались. И то, силища-то какая собралась! Это им не с Рязанью воевать. Одно слово – Господин Великий Новгород!

Новгородцы расступились, пропуская всадников к подножию холма, на вершине которого стоял княжеский стяг и разбит был шатер. Мстислав Мстиславович в окружении бояр и воевод встречал послов владимирских, сидя в кресле. Не зря же везли его в этакую даль. Думая, что войско ведет сам Всеволод Юрьевич и не видя княжеских знамен, ни самого войска, а только часть его, Мстислав чувствовал себя неуютно, без той былой уверенности, с которой он выступил за ворота Новгородского кремля.

Кузьма Ратьшич, ступив за порог шатра, склонил голову в знак приветствия. Склонили головы и стоявшие позади него два воина. С достоинством и важностью свершаемого он произнес:

– Бьют тебе челом, князь Мстислав, князья володимирские Константин и Юрий Всеволодовичи! Великий князь прислал сыновей своих, дабы защитить вежи земли володимирской. Я же, князь, в шатре твоем, чтобы передать тебе послание великого князя Всеволода Юрьевича.

Воевода, не торопясь, развернул свиток и, прокашлявшись, начал:

– «Здрав будь, князь Мстислав! Ты мне сын, а я тебе отец! Сыну же на отца не дело обиды иметь. Посему отпусти Святослава с боярами и дружиной вольно, не чиня обид, я же вольно пущу купцов новгородских с их товарами, кои взяты были на земле володимирской…»

– Погоди, – поднял руку Мстислав. – Ежели князь Всеволод Юрьевич отец мне, то почто он дружину супротив меня выставил? Что ты на это скажешь, князь Юрий? – обратился он к одному из стоявших позади воеводы воинов.

Юрий, а это был он, вспыхнув румянцем, шагнул вперед и, усмехнувшись, задиристо ответил:

– Не лукавь, князь Мстислав. Не мы пришли на землю новгородскую, а ты привел свое войско к Волоку. Не мы подняли Володимир супротив Новугорода, а ты пришел в Новугород, дабы возвыситься над всеми, потому и Святослава пленил, и бояр в Торжке в железах держишь.

В голову Мстислава непрошено заползла подленькая мысль: «Не пленить ли князя Юрия, тогда и Всеволод посговорчивее будет?» – но он поспешно отбросил ее прочь.

Подозвав кивком одного из бояр, Мстислав что-то ему тихо сказал, и тот, выйдя из шатра, скоро вернулся с лавкой в руках.

– Садись, князь, – предложил Мстислав миролюбиво. – Прости, но столец один, а князю негоже стоять как простому воину. Хотя, не признай я тебя в этом обличии…

– Прости и ты меня, князь. Уж больно захотелось увидеть, как послание батюшки моего примешь, – смутился Юрий.

– Признаюсь, удивлен несказанно, – покачал головой Мстислав. – Не узнаю князя Всеволода Юрьевича: мира хочет.

– Дозволь, князь, – вступил в разговор воевода Ратьшич. – На словах великий князь велел передать, что крови ему новгородцев не надобно. Досыта земля кровушкой насытилась. Ворог токмо и ждет, чтобы сокрушить рубежи земли русской. В дружбе сила, в единении. Потому великий князь велел передать, что прощает тебе Торжок и смещение Святослава. Уходи в Новугород с миром!

– А что ты скажешь, князь Юрий?

– И я тож скажу: уходи с миром. Мы же дождемся брата своего Святослава и тоже уйдем.

– Хорошо.

Мстислав медленно поднялся с кресла и, обведя взглядом своих бояр и воевод, сказал:

– Решение мое ты узнаешь, князь Юрий. За брата своего не тревожься, лиха ему не будет. Я уже послал в Новгород боярина Твердослава с моим повелением: отпустить с миром и Святослава, и бояр володимирских, и дружину княжескую. С тем прощай, князь.

Возвращались молча. Лишь когда подъезжали к сторожевому полку, Юрий спросил:

– Что выберет Мстислав для своих новгородцев: хлеб или кровь?

Оглянувшись на колышущиеся ряды дружины новгородской, воевода твердо ответил:

– Мстислав знает, что в трусости его никто не обвинит, а потому выберет мир. Вот те крест истинный, – перекрестился размеренно Ратьшич.

День до вечера и всю ночь простояли владимирцы в ожидании сражения, а утром с удивлением и к несказанной радости обнаружили, что поле чисто. Новгородцы ушли. Лишь дымящиеся головешки сторожевых костров напоминали о противостоянии.

К полудню пришел Константин, ведя ростовскую дружину, а еще через несколько дней братья приняли в свои объятия Святослава. Можно было возвращаться домой.

Свадьбы

1

Воцарился мир: короткий, неустойчивый, но мир. На северо-западе Великий Новгород под тяжелой рукой Мстислава Удалого затих, выжидая и присматриваясь к новому князю; Рязань, сожженная, отстраивалась заново, обрастала народом и посадами, не помышляя о мести. Только Кир Михаил да Изяслав Владимирович, обозленные поражением, еще нет-нет да и покусывали, нападая малыми своими дружинами на порубежные городки земли владимирской. Галич и Волынь с их мятежами, кровью, изменами были далеко и, закрытые землей смоленской, не беспокоили Всеволода Юрьевича. Южная Русь, залитая кровью и своей, и половецкой, набиралась сил, не помышляя о соперничестве с Русью Белой.

Воцарился мир.

Всеволод Юрьевич все чаще задумывался о женитьбе. Княжеский терем без заботливых женских рук хирел, вызывая тоску и одиночество. Острота потери Марьюшки – так он ласково называл свою почившую жену – стиралась, и его взгляд все чаще останавливался на попадавшихся на глаза женщинах и девушках.

«Почему бы и нет? – размышлял Всеволод. – Я еще не стар, и сил во мне с лихвой достанет на молодую жену».

Тянуло великого князя именно к молодым. Словно их жизненные силы, молодость могли остановить неотвратимо надвигающуюся старость.

«Но как посмотрят на женитьбу дети-сыновья? Токмо Константин в жизнь корнями врастает: удел крепкий, жена, сыновья. Остальные же, хотя и дал каждому по уделу, что листья на ветру. Переженить всех надобно. Себе выбирать невесту буду и им присмотрю», – решил Всеволод.

Весть о том, что великий князь ищет для себя невесту, быстро разнеслась по Руси. Поспешили в белокаменный Владимир посольства, князья и бояре со своими женами и дочерьми. Глаза разбегались от красоты девичьей, от богатых нарядов и выездов. Всеволод Юрьевич поначалу даже растерялся: одна другой краше, а приезжали еще и еще…

Юрий с Иваном, поглядывая за отцом, посмеивались: как девки его раззадорили – не узнать, помолодел, повеселел. Каждый день гулянья для гостей, пиры, охота.

Наконец, великий князь сделал свой выбор: подвенечный наряд надела пятнадцатилетняя дочь витебского князя Василька Брятиславича Любовь.

Девушка была невысока росточком, но несравненно хороша: не по годам крутобедра, полногруда, свежа, словно яблочко наливное. Может, и прошел бы великий князь мимо нее, если бы не глаза – большие, лучистые, цвета полевых васильков.

Любовь приняла волю отца безропотно. Понимала, что и он не волен отказать великому князю. Да и почто отказывать-то, честь оказана всему роду Брятиславичей. А все-таки боязно.

«Неужто такова воля божья и судьба мне выпала быть великой княгиней?! – терзалась мыслями Любаша. – Полюблю ли я его? Вона какой он грозный? Сдвинет брови, так мороз по коже и в ногах слабость. По годам-то внучка ему, а тут… жена!»

Всеволод Юрьевич был щедр. Подарков навезли от великого князя множество: и золотых украшений, и мехов, и тканей заморских, и чистокровных лошадей… Угодил князь всем: и князю витебскому, и княгине, и княжичам, и всей родне Брятиславичей. Любаша же проводила время до свадьбы в любовании дорогими подарками, в примерке нарядов и украшений, в играх с подружками. В городе она не показывалась, и потому народ владимирский с нетерпением ожидал дня венчания: и погулять вволю от щедрот княжеских, и невесту обсудить между делом.

И вот долгожданный день наступил. Залились малиновым перезвоном колокола церквей и соборов, зашумел многоголосо люд владимирский. Свадьба!

Поутру провезли постель на княжеский двор. Все честь по чести: в возок, груженный перинами и подушками, две сивые лошади впряжены; в окружении слуг боярских и пеших, и конных, все в золоте, в куньих шапках, при мечах; на облучке старший постельничий со святым образом в руках, а за возком – сваха в желтом летнике, платке цветастом да в бобровом оплечье. За дружку, что ехал во главе поезда постельничего, Кузьма Ратьшич – лик просветленный, радостный.

К полудню на Соборную площадь, народом заполненную, въехал свадебный поезд: в возке – невеста, верхом на аргамаке – жених. Паперть Успенского собора устлана камкой и золоченым атласом, под ноги жениха и невесты кладут ковер и пару соболей.

Дрожащая, чуть живая от страха и охватившей робости, сходит Любаша с возка. Великий князь берет ее за руку и вводит по ступеням в распахнутые ворота собора.

– Махонькая-то какая! – всплескивает руками дородная купчиха, впервые увидевшая невесту, и, обращаясь к стоявшей рядом подруге, добавляет: – Дитя еще совсем. Не сладко такой-то в замужестве.

– С нее станется, – отмахивается та. – Не на хозяйство идет, а так, князя ублажать. Заездит она мужика, не молодой, чай, Всеволод-то Юрьевич. Силы, должно, не те.

Шумит народ, галдит, рыгочет в предчувствии пира. Свадьба!

– А что, мужики, попьем ноне во здравие великого князя. Сладок, поди, медок княжеский! – заломив на затылке поярковую шапку, тряхнул кудлатой головой красномордый мужик.

– Попьем! – откликаются ему.

– Князь велел наливать вина без меры: кто сколь выпьет.

– Ото попьем, мужики! Слава великому князю!

От множества людей в храме душно. Горят свечи, священники, в золоченые ризы одетые, строги. Любовь от волнения и страха еле держится на ногах. Словно сквозь плотную завесу доносится:

– Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа! Аминь!

Идет венчание чередом. И вот уже обводят молодых вокруг алтаря. Будто и не с ней происходит все это, словно в тумане… Но нет. Великий князь, склонившись, целует ее в губы, властно, требовательно. Она – великая княгиня. Не верится.

И опять ликующая толпа владимирцев, колокольный перезвон, свадебный поезд. Вот и двор княжеский. На пороге терема князь витебский с княгиней. Они целуют молодых, осыпают зерном, хмелем, золотыми и серебряными монетками, чтобы жилось сытно, богато, весело.

Расселись в палатах княжеских по свадебному чину, и начался пир.

Пили чаши заздравные, пили хвалебные, пили приветные… рекой лилось вино ромейское, меды сладкие, хмельные… шум, гам, ряженые, кругом голова… Свадьба!

Великий князь на высоком кресле рядом с молодой женой не ест, не пьет, зорко следит за всем. Вот и третья смена блюд. Поглядывает тысяцкий на Всеволода Юрьевича: не пора ли молодым в опочивальню? Но нет! Не подает великий князь знака. Нарушен чин свадебный. Непорядок! Хмурит брови князь витебский Василька Брятиславович, перешептываются бояре, подхихикивают, да делать нечего. Всему здесь хозяин великий князь: как захотел, так и повел свадебный чин.

Звенят чаши, ликуют гости, пирует стольный град Владимир!

– Что-то батюшка невесел, – склонившись к самому уху брата, кричит, пересиливая шум, Юрий. Ярослав, уже изрядно захмелевший, обнимает брата и, ткнувшись ему в плечо, со слезливой дрожью в голосе отвечает:

– Почто же ему быть веселым? Свадебка-то в тягость. Дед Пантелей говорил как-то Кузьме Ратьшичу, что батюшку нашего хворь одолевает, а я разговор их слышал. Никому не говорил. Тебе токмо.

– Молчи об этом, брат! Не то смуту посеешь.

Юрий с тревогой смотрит на отца: нет, еще поживет великий князь. Если бы слаб был, не затеял бы свадьбы. Он переводит взгляд на молодую княгиню: раскраснелась, глаза сияют, губы алеют лепестками. Хороша! Да Дубрава краше! Юрий отыскивает ее среди пестрой стайки подружек, их взгляды встречаются, и холодок, возникший от разговора с Ярославом, тает.

Вот и вечер подкрался незаметно. За столами уже немало хмелем сморенных. Пора! Всеволод Юрьевич подает знак, и тысяцкий, встав из-за стола, громко выкрикивает:

– А не пора ли молодым в ложницу?

– Пора! Давно пора! – кричат гости в ответ.

Дружка, Кузьма Ратьшич, выйдя на свободное от столов место, поясно кланяется князю витебскому, потом княгине.

– Великий князь Всеволод Юрьевич челом бьет, чтобы пожаловали к нему завтра пировать.

Затем приглашает он на пир князей и бояр званых, княгинь и боярынь, да всех по имени, с великим уважением и почетом. После чего с важным видом Кузьма Ратьшич подходит к столу, за которым сидят молодые, и забирает стоящее перед ними блюдо с горбушкой хлеба и сыром. Завернув все это в скатерть, передает слуге и велит узелок нести в ложницу. Между тем князь витебский Василька Брятиславович выводит дочь свою из-за стола и, передавая ее руку великому князю, говорит:

– Судьбами божьими дочь моя приняла венец с тобой, князь Всеволод Юрьевич, и тебе бы жаловать ее и любить в законном браке, как жили отцы и отцы отцов наших.

С благодарностью и уважением целует великий князь своего тестя в плечо и принимает от него руку своей молодой жены. Осыпаемые зерном и хмелем, молодые направляются в ложницу. Вместе с ними важно выступают старшая сваха, тысяцкий, постельничий да боярыни, коим надлежит раздевать молодую княгиню ко сну.

Вот и спальня. Горят свечи, мерцает лампадка под образами. Всеволод Юрьевич обводит взглядом ложницу: все ли на месте, по чину ли приготовлено свадебное ложе?

Любаше же все вновь. Постель какая-то странная: на стоящих стоймя снопах ржи, накрытых ковром, перина; поверх нее расстелены одеяла; по углам на торчащих прутьях висит по паре соболей и по калачику крупчатому; в стороне – поставец, а на нем множество кружек с различным питьем, с медом и квасом, да ковш один и чарка серебряная одна; в дальнем углу еще одно ложе, в ближнем – кумган[44] с водой, два таза, лохань, полотенца, халаты…

Молодые присели на ложе.

Далее, согласно свадебному чину, тесть должен был снять покрывало с дочери, а боярыни, уведя княгиню за занавесочку, раздеть ее, но Всеволод Юрьевич, грозно поведя бровью, приказал:

– Все выйдите за дверь! Я сам раздену, – и, остановив последним покидавшего спальню тысяцкого, распорядился: – До утра в ложницу не входить!

– А как же кормление? Вскорости вас должны прийти кормить. Обидится княгиня витебская, что лишил ты ее этой чести.

– Я же сказал: до утра в ложницу не входить, – медленно выговаривая слова, повторил князь.

Тысяцкий недоуменно пожал плечами:

– Воля твоя, великий князь. Дай Господь вам в добром здравии опочивать. – И, поклонившись поясно, вышел из спальни, тихонько прикрыв двери.

Десять дней длились свадебные торжества, и все это время Дубрава избегала встреч с Юрием. На следующий день после венчания великого князя и Любови она впервые почувствовала недомогание и тошноту. От вида яств на пиру ее мутило, обилие запахов вызывало боли в животе, от которых спасал только рассол. Угас румянец на щеках, а под глазами пролегла синева.

– Что с тобой, доченька? Уж не захворала ли? – встревожился Федор Афанасьевич. Но девушка поспешила его успокоить:

– Я здорова. Видимо, на пиру съела чего-нибудь недоброго.

Но тошнота не проходила, и Федор Афанасьевич догадался: не убереглась!

«Э-эх, доченька, доченька! Дубравушка! Чуяло мое сердце, что хождения княжича в дом добром не закончатся. Что-то теперь будет?!»

После свадебного пира собирался Федор Афанасьевич по торговым делам в Ростов, решил и Дубраву с собой взять. Вот только сказать ей об этом все никак не мог решиться. А тут случай привел. Великий князь, проводив гостей и одарив каждого подарком, решил и сыновей не обойти вниманием: Юрию он отдал Суздаль в удел, а Ярославу – Юрьев. Когда же Юрий пришел проститься, Дубрава только что оправилась от очередного приступа тошноты. Она уже знала, что ее ждет, была в растерянности и страшном замешательстве: неприкрытый венцом грех, от людей стыд-то какой! Юрий же, застав Дубраву бледной, тихой, поникшей, поначалу забеспокоился, но, не получив ответа ни на один вопрос, которыми он засыпал девушку, в раздражении воскликнул:

– Да что с тобой? Может, порчу на тебя навели? Или на пиру кто приглянулся? Вон сколь молодцов сидело в застолье!

Девушка дрогнула губами и чуть слышно проронила:

– Никто мне не люб, кроме тебя. Ты – солнышко мое в окошке, радость моя. Не серчай на свою ладу. Занедужила я, да недуг тот скоро минет. Как я ноне слышала от дворовых, тебе в Суздаль путь. Не тревожься, поезжай.

Юрий опустился перед девушкой на колени, заглянул в ее глаза.

– Руки твои холодны, а глаза печальны. Может, кто обидел тебя?

Дубрава покачала головой.

– Не таким мне виделось прощание наше. Надеюсь, что встреча будет иной.

Юрий встал с колен, склонившись, поцеловал девушку в лоб и стремительно вышел из светелки. А Дубрава, упав на ложе, залилась слезами, завыла по-бабьи, в голос, с причитаниями.

Когда же ближе к вечеру в спаленку вошел Федор Афанасьевич, встретила она его просветленным взором, тихая, смиренная.

– Проводила княжича в путь-дороженьку? – присаживаясь рядом с девушкой, спросил Федор Афанасьевич.

Дубрава только вздохнула в ответ.

– Не сказала, поди, что дитятко под сердцем носишь?

Девушка покачала головой, а потом вдруг, опомнившись, испуганно вскрикнула:

– О Боже! Да откуда ты прознал, батюшка, про беду мою? Никому о том не говорила!

Федор Афанасьевич обнял девушку за плечи:

– Птаха ты моя милая. Певунья! Да разве можно такое сокрыть? Ты не тревожься, тайны я твоей не выдам. А что Юрию не открылась, то верно сделала. Великий князь строг и не позволит сыну своевольничать. Жену ему выберет сам. Уже похвалялся Всеволод Юрьевич на пиру, что присмотрел невест для сыновей своих: и для Юрия, и для Ярослава, и для Святослава. Так что свадьбы не за горами. А тебе нечего душу рвать да печалиться. Жизнь – она долгая, и все в ней еще будет.

После длительного молчания он продолжил:

– Я вот что, Дубравушка, надумал: поедем-ко мы тоже из Володимир-града. Зачем людей смущать домыслами да пересудами. Мне в Ростов надобно, и ты поезжай со мной. Под Ростовом есть деревенька малая – Ярцево, там у меня вдовушка знакомая, Дарья. Женщина она добрая, хозяйственная. Тебе с ней будет хорошо. А дите появится, тогда и думать будем, что делать дальше.

Дубрава благодарно припала к широкой груди Федора Афанасьевича и уже в который раз за этот день залилась слезами, а он поглаживал ладонью ее вздрагивающие плечики, успокаивал, приговаривая:

– Бог даст, все образуется. Все будет хорошо…

2

Страсть, вспыхнувшая в пятидесятишестилетнем князе к молодому здоровому телу, к наивной, неискушенной душе, быстро сожгла жизненные силы, подточенные недугом, притупила плотские желания. Всего два месяца прошло со дня свадьбы, а великий князь уже не спешит в спальню к молодой жене, ждущей его ласк и любовных утех. Понимая свою вину перед княгиней, Всеволод Юрьевич задарил ее одеждами и мехами, тканями заморскими и украшениями, но Любаше они не доставляли радости. Еще не познав в полной мере всей полноты чувств, прелести супружеской жизни, но уже решившая, что будет любить этого большого, мудрого и доброго человека, она винила себя в том, что князь избегает супружеского ложа.

«Зачем он женился на мне? Разве я не хороша?» – терзалась она мыслями, и все чаще, не дождавшись «занятого делами» князя, Любаша засыпала в одиночестве.

А когда до Владимира докатилась весть, что Кир Михаил и князь Изяслав Глебовичи опять разоряют порубежные городки и деревеньки земли владимирской, Всеволод Юрьевич даже обрадовался: впереди поход, а значит, не будут его терзать глаза васильковые ожиданием, невысказанным вопросом.

Дружина собиралась споро. Сыновей великий князь в поход не звал, только младшего, двенадцатилетнего Ивана, посадил в седло. «Пусть привыкает к жизни ратной», – решил Всеволод Юрьевич.

Прощание было недолгим. Обняв молодую жену и поцеловав ее в лоб, великий князь наказал:

– Слез не лей, меня ожидаючи. Бог даст, с делами управлюсь и скоро возвернусь. Коли сильно заскучаешь, поезжай к Агафье в Ростов погостить. На внуков моих посмотришь, подарков им привезешь.

Княгиня подняла свои заплаканные глаза на Всеволода Юрьевича и чуть дрожащим голосом попросила:

– Береги себя, государь, а я Господа нашего молить буду о здравии твоем, чтобы ниспослал победу тебе и дружине твоей. О малом прошу: шли весточки мне, не то изведет тоска-кручинушка.

Всеволод Юрьевич удивленно вскинул брови, вспомнил, что и Марьюшка, век праху ее, провожая его в поход, всегда говорила те же слова. Обняв на прощание Владимира и Святослава, сердито глядящих на отца, не захотевшего их взять с собой, великий князь не спеша направился к воротам и только за ними сел в седло подведенной ему лошади.

Зима выдалась теплой, слякотной. Лед на реках то станет, то вода верхом пойдет. Ждали крещенских морозов, а они обернулись дождем с мокрым снегом.

«Надо ждать напастей всяческих: пожара либо моровой болезни», – скрипели старухи, накликая беду. Но беда минула землю владимирскую. К концу зимы великий князь наконец-то настиг войско Глебовичей, окружил его и разбил, а самих князей, Кир Михаила и Изяслава, заковав в цепи, отправил в город Петров, что близ Ярославля, где до того томились в неволе князья рязанские. Во Владимир Всеволод Юрьевич вернулся больным, уставшим и раздраженным.

Первым приехал поздравить отца с победой Юрий. Правда, его влекло в стольный град не только желание услышать рассказ о походе, но и повидать Дубраву. В сокольничем же доме свою ладу он не нашел. По словам Романа, Федор Афанасьевич увез ее в Ростов, а куда далее – ему неведомо. Огорчил Юрия и великий князь. Не радостным встретил он победителя Глебовичей, а содрогающимся от кашля, изхудавшим и очень озабоченным.

На вопрос, что тревожит великого князя, Всеволод Юрьевич, усадив сына напротив, пояснил:

– Победить врага – еще не главное. Надо суметь удержать мир. Спокойствие земли нашей не в покорности Рязани или Великого Новугорода, а в покорности Южной Руси. Даже, может, и не в покорности, а в спокойствии. Замятня среди князей. Великий стол киевский спокойно спать не дает многим. Ноне там сидит Рюрик и правит землей киевской крепко. Но черниговский князь спит и видит себя на великокняжеском престоле.

– Неужто походом пойдем в Южную Русь? – не утерпел с вопросом Юрий.

– Какой ты нетерпеливый! – улыбнулся Всеволод Юрьевич, радуясь горячности сына. – Задумал я не воевать, а помириться с Ольговичами.

– Как же так?! – удивленно воскликнул Юрий. – Они обидчики наши! Чермный изгнал из Переяславля Южного Ярослава и посадил там своего сына, а Рюрик!.. Он же объявил наши днепровские городки своими!

– Все так. И Чермный враг нам, и Рюрик, хотя и посажен на великокняжеский стол с моего слова, но и он нам не друг. А городки-то наши днепровские уже не во власти Рюрика, их Всеволод Чермный под себя подмял. Городки те нам ноне в тягость, не о них забота. Ибо прирастать земля володимирская будет не на юг, много кровавой сумятицы там, а на восток. Мордва, булгары… Чтобы пойти на них, надо крепким наше порубежье держать. Вот почему я надумал замириться с Ольговичами. И тому самое время. Лучшего же мира, чем скрепленного брачными узами, я не знаю, потому-то и поведал тебе о замыслах своих. У князя черниговского дочка на выданье. Ее-то я и выбрал тебе в жены.

– Как в жены? – вскочил, негодуя, Юрий. – Зачем? Я ее не видел, может, она мне не глянется.

– Эка невидаль – «не глянется». Не о красоте девичьей печься надо, о земле володимирской, о славе ее, – грозно сверкнул глазами князь.

– Прости, государь, – склонил голову Юрий, – что не принял воли твоей как должно. Прости, что, не спросив разрешения твоего, дал слово в жены взять девушку, что люба сердцу моему.

– Ведома мне та девица, – прервал Юрия великий князь. – Девка простого звания, сирота из Рязани. То, что тешит она тебя по ночам, в том особой беды не вижу. Ты – мой сын и волен взять любую, которая глянется. Но она тебе не ровня. Забудь о ней. Ты женишься на дочери князя черниговского! Я так решил!

Словно камень огромный лег на плечи Юрия. Воле отца он противиться не мог, но и забыть Дубраву был не в силах. В смятении и страшном отчаянии покидал он Владимир. Утешало лишь то, что князь черниговский может и не согласиться на заключение брака, и тогда свадьбе не бывать.

Поцеловав Любашу в лоб и сказав на прощание «Спи с богом», Всеволод Юрьевич вышел из опочивальни. Страдая от болезни, он проводил ночь без жены в спаленке поменьше. В той же спаленке коротал ночь и дед Пантелей, смиряя приступы кашля и жар в теле великого князя, отпаивая его настоями на лесных травах, растирая грудь и ноги медвежьим салом. Дед с каждым днем все больше мрачнел, кряхтел и поругивал князя, не слушавшего его:

– Вот неугомонный! Тебе лежать надобно, силу поберечь!.. Хворобу твою тишиной и покоем смирить можно, а ты все мечешься.

Но Всеволоду Юрьевичу лежать было в тягость. Задумал он дел множество, жаль, поделиться о делах тех было не с кем. Константин засел в Ростове и не желал наведываться во Владимир, проводя время в молитвах, за книгами да в кругу своих близких: сыновей Василька, Всеволода и жены Агафьи. Понимал Всеволод и то, что придерживают Константина ростовские бояре, стремясь оградить князя своего от влияния отца, но не ворошил этого змеиного клубка до времени. Можно было призвать в стольный град Юрия, да тот уехал в Суздаль в большой печали и обиде на великого князя.

«Норовист, что жеребец молодой. Как бы дров не наломал со своей любовью», – подумал князь о сыне, его увлечении простолюдинкой и, призвав Кузьму Ратьшича, приказал:

– Немало ты порадел для меня, воевода, сослужи еще одну службу. Только знать о том никто не должен.

Кузьма понимающе кивнул.

– Ты у купца, что в соколичем доме живет, видел девчонку-приживалку?

– Видел, государь. Чернявенькая такая.

– Она. Так вот: найдешь ту девку и отведешь в монастырь. Да не в Благовещенский, а подале. Коли воспротивится девка воле моей, то убьешь. И чтобы никто об этом не узнал. Понял ли?

– Как же не понять?! Все исполню, государь.

Помолчав, великий князь продолжил:

– Еще у меня к тебе дело: задумал я булгар воевать. Ты уже бывал в их землях, да мало прошел. Мне же нужно о народе том знать все: их города, как укреплены, сколь воинов супротив нас могут выставить, многолюдны ли их земли, чем богаты, с кем во вражде, с кем торг ведут? Для того чтобы прознать про все это, собери мужиков с полусотни: крепких, разумных, глазастых, кои уже в деле не раз бывали, с тобой на булгар ходили. Дадим мы им товару всякого вдосталь, и пусть купцами в землю булгарскую идут. А поставлю я над ними за старшого Романа.

– Не молод ли? – засомневался в выборе князя Кузьма Ратьшич.

– Молод, да разумен, смел и осторожен. Я давненько за ним приглядываю, именно он для такого дела мне нужен. Да и отец его, поди, одного сына-то в такую даль не отпустит, с ним пойдет, а мне того и нужно. Ступай, воевода. Да пусть ко мне придет епископ Иоанн.

Кузьма удивленно вскинул брови, на что Всеволод рассмеялся:

– Зови, зови. Не отпевать, рано мне еще во сыру землю.

Епископ Иоанн пришел в княжеский терем незамедлительно и пробыл в хоромах до глубокой ночи, а поутру за ворота города четверка лошадей вынесла возок епископа. Кто сидел в том возке, воротная стража не разглядела, но, судя по тому, что возок сопровождала сотня княжеских гридей, посланец был знатного рода.

3

К концу марта по приглашению великого князя во Владимир приехал митрополит Матфей. Колокольным перезвоном встречал стольный город главу русского духовенства, недавно поставленного Константинополем в Киев. Матфей, не ожидав такого приема, а встречать его вышли все владимирцы, сам великий князь приветствовал его у Золотых ворот, был растроган, светился счастьем и благодушием. Всеволод Юрьевич поселил Матфея у себя в княжеском тереме, двор которого и днем и ночью гудел от заполнившего его народа, пришедшего получить благословение митрополита. Тот выходил к народу по нескольку раз в день, осеняя склоненные головы крестным знамением.

Владимирцы, уже видевшие митрополита Матфея, с восторгом рассказывали о нем:

– А митрополит киевский благодатен, телом дороден, черноволос, голосом зычен, лицом добр. Простого люда не чурается и до руки допускает каждого.

Немало времени Матфей проводил в молениях и в беседах с великим князем. На роль миротворца он согласился с величайшей радостью и сделал для этого немало. Уже через неделю Матфей отбыл в Киев, а затем в Чернигов, где встретился с князем Рюриком и князем Всеволодом Чермным. От них он опять уехал во Владимир, а затем опять вернулся в Киев. Условия мира обговаривались долго. Но митрополит Матфей умело сглаживал острые углы, устранял возникающие противоречия и в конце концов добился всеобщего соглашения. Всеволод Чермный, отдав Чернигов Рюрику, сел законно и, к своему величайшему удовольствию, на киевский стол, Переяславль и пять городков днепровских он возвратил князю владимирскому, о чем были составлены грамоты. Но мир решено было закрепить не только клятвами и целованием креста, но и свадебными узами детей великих князей: Юрия и Агафьи. За невестой Всеволод Юрьевич отрядил в Киев богатое посольство во главе со своим старшим сыном Константином. Тот взял в дальнюю дорогу все свое семейство: жену и двух малолетних сыновей.

Посольство было встречено с величайшим почетом, одарено без меры и после многочисленных пиров и застолий восьмого апреля тысяча двести одиннадцатого года отбыло из Киева в обратный путь. Невесту сопровождали епископ киевский Матфей, князь Игорь Ярославич, бояр, боярынь и боярышень во множестве. В подарок жениху и великому князю владимирскому гнали табун лошадей, везли оружие, узорочье, богатую одежду. По пути завернули в Чернигов, где были обласканы и одарены князем Рюриком Ольговичем.

Юрий, лишь накануне узнавший, что мир сговорен и невеста едет во Владимир, был в отчаянии, но вида не показывал. Дубрава не объявлялась, как не появлялся и Федор Афанасьевич. Романа великий князь тоже куда-то услал. Опустел соколичий домик, обезлюдел.

В княжеском тереме было суетно, готовились к свадьбе, только жених бродил по палатам, натыкаясь на углы, будто неприкаянный.

– Чего невесел? Может, не рад свадьбе? – как-то столкнувшись в узком переходе, требовательно спросил Всеволод Юрьевич сына.

– Рад, батюшка, – отведя взор, поспешно ответил тот.

– А чего же тогда такой смурной ходишь, тоску наводишь? Чего молчишь? Ответствуй! Поди, девку свою никак забыть не можешь? Так нет ее!

– Как нет?! Неужто сгубили? – дрогнул голосом Юрий.

– Нет! Но коли нужда бы в том была, не пожалел. В монастыре она. – И, помолчав, нравоучительно добавил: – А ты, сын, запомни: не о себе – о благе земли володимирской радей, о славе ее и богатстве.

Невесту встречали всем миром. Великий князь со своими сыновьями, боярами встречал Агафью Всеволодовну в створе Золотых ворот. Из первого возка вышел митрополит Матфей. Благословив владимирцев, он подошел к Всеволоду Юрьевичу и, осенив его крестным знамением, нараспев произнес:

– Ноне возрадуемся всем миром, ибо весть благостную принес я земле володимирской: мир богу угодный, покой и согласие. Крепок тот мир клятвами и креста Господня целованием. Любя тебя как брата, князь Всеволод Чермный дочь свою за сына твоего отдает.

Митрополит Матфей обернулся и простер руку в сторону второго возка, из которого, поддерживаемая под руки князьями Игорем Ярославичем и Константином Всеволодовичем, выходила невеста. Была она невысока росточком, круглолица, пышнотела, голубые глаза под длинными пушистыми ресницами пытливо смотрели на встречавших ее владимирцев, щеки от волнения горели, носик маленький, вздернутый, ярко-алые губы полны, из-под жемчужной каптурги[45] выбиваются пряди русых волос.

Агафья поклонилась поясно великому князю.

– Что, хороша невеста? – обернулся Всеволод Юрьевич к стоявшему позади него Юрию. – Век благодарить меня будешь за такую жену. Кланяйся Агафье Всеволодовне!

Взгляды встретились.

«Простовата с виду, нос в конопушках, ямочки на щеках… Сколь таких-то в посаде!»

Юрий поклонился поясно.

«Какой он базенький, – обрадованно забилось сердечко. – Широк в плечах, пониже отца-то будет, но строен, глядит соколом, глаза ясные, светлые, волосы русы, вьются, точно шелковые нити светятся на солнце, брови хмурит, но, чует сердце, добр. Вот счастье-то привалило!»

Агафья еще больше зарделась и опустила глаза долу.

Молодые венчались на следующий день в Богородичном монастыре. Венчал епископ Владимирский Иоанн, а митрополит киевский Матфей тоже благословил молодых и пировал на свадебных торжествах. Восемь дней длился пир, слава о нем гремела по всей земле владимирской. Докатилась молва о свадьбе и до Ярцева. Дубрава только недавно разрешилась от беременности мальчиком и теперь обливалась слезами: и горькими, и счастливыми. Горькими – оттого, что не она пошла под венец с любимым, что не она делит ложе с Юрием, а счастливыми – что стала матерью, что дите желанно и что явилось оно на свет от горячей и страстной любви.

Федор Афанасьевич находился тут же, рядом. Дубраву он не утешал.

«Пускай выплачется, – размышлял он, глядя на содрогающиеся плечики молодой матери, – слезы, они что роса утренняя, омоют, облегчат страдания, очистят душу. А что Юрий женился, так то, может, и к лучшему. Ему теперь не до Дубравы будет».

Одно тревожило Федора Афанасьевича: великий князь. Чуяло сердце, что недоброе он замыслил, не зря же Дубраву и его самого разыскивает воевода княжеский Кузьма Ратьшич. Поначалу Федор Афанасьевич думал, что его ищут из-за Романа, которого куда-то отправил великий князь, но сын уехал, как потом выяснил Федор Афанасьевич через верных людей, в землю булгар, а его продолжают искать. И тогда он догадался: из-за Дубравы. Она мешала планам Всеволода Юрьевича, могла ославить ненароком Юрия перед княгиней Агафьей, дочерью Всеволода Чермного, и перед народом владимирским, чего великий князь допустить не мог. И когда перед свадьбой Кузьма Ратьшич доложил князю, что повеление его не выполнено, тот, сверкнув очами, угрожающе произнес:

– Найди ее, Кузьма! Не ешь, не пей, а отыщи девку! Найди и убей! Юрий из-за нее весь высох, глузду лишился, на невесту не смотрит. – И, чуть смягчившись, добавил: – Не иначе приворотным зельем опоила, иссох весь. Ты уж порадей, Кузьма.

Дубраву продолжали искать, но безуспешно. Увез ее Федор Афанасьевич в затерянный среди лесов волжский Городец, где воеводствовал его друг и товарищ разгульной, разудалой юности Устин Микулич.

Конец «Большого Гнезда»

1

Ростов отстраивался. После огромного страшного пожара, поглотившего большую часть города, Ростов возрождался стремительно, заменяя черные пожарища желтобокой новизной срубов посадов, боярских и купеческих теремов. В городе все больше появлялось построек каменных: домов и церквей.

Константин Всеволодович, бывший во время пожара во Владимире и приехавший тут же, как ему довели о постигшей город беде, долго горевал о потерянном: не палаты княжеские, не сгоревшее добро повергло Константина в уныние, а книги, большинство которых навечно исчезло в пламени.

Сегодня утро выдалось на редкость солнечным и теплым, весело перестукивали топоры мастеровых, возводивших напротив княжеского терема епископские палаты, гомонил народ на торгу, под самыми окнами о чем-то горячо спорили мужики. Увидев стоявшего у окна Константина, быстренько убрались от греха подальше. В воздухе висел запах гари, и только это портило радужное настроение князя.

– Не поехал бы я на свадьбу Юрия, спас бы от огня книги, – обернувшись к жене, уже в который раз вспоминал Константин о потере.

Та, тихая, ласковая, поглаживая по волосам сидящего у нее на коленях Василька, успокоила мужа:

– Да будет тебе сокрушаться, князь. На то воля Господня. Знать, так тому и быть. Прогневил народ ростовский Господа нашего, потому и наказан огнем.

– Может, и так, – согласился Константин. – А был бы Ростов, что Володимир, из камня и устоял бы. Надобно строить город каменный, чтобы от ворога и от лиха всякого защитил.

– Из камня хорошо, да долго. Вон ты церковь Успения заложил, а стены доселе не поставлены. Была бы из дерева…

– Из дерева срубленных стояло пятнадцать церквей, – перебил Константин жену, – а где они сейчас? В огне сгинули! Нет! И церкви, и детинец, и стены строить из камня надобно.

– А надо ли, князюшко? – вкрадчивым голосом спросила Агафья. – Великий князь плох. Любаша мне говорила, что скоро Господь призовет его. Тебе во Владимир ехать, на великий стол вместо отца садиться. Ростов все едино в удел кому из братьев отдашь. Пусть тот и печется о стенах его.

– Все так, – кивнул Константин, – да не совсем. Братьев у меня много, всем уделы подавай, а что сыновьям моим останется? Скоро и у братьев дети появятся, им тоже уделы в кормление нужны. Здесь надобно крепко думать: как землю володимирскую под свою руку взять, чтобы не отец, я братьям своим уделы давал, а они мне за то служили.

– Неужто супротив воли батюшки пойдешь, братьев обделишь? – воскликнула испуганно Агафья.

– Еще не решил. Думать надобно, да и великий князь еще в здравии.

Константин посмотрел в окно.

– Боярин Никита поспешает. Поди, опять уговаривать меня будет Ростов стольным городом сделать, не ехать во Владимир княжить. Я еще не великий князь, а бояре мои мешкотню завели, возвыситься хотят. И то, Ростов-то старше Володимира, да беднее. Суздаль и та под крылышком великого князя расцвела. Один Богородице-Рождественский собор чего стоит. Вот и славно бы было, ежели Василька на володимирский стол посадить, а младшенького – Всеволода – да на суздальский.

– Малы же еще, – возразила мужу Агафья.

– Так что с того! Бояре присмотрят. Ну, будет о том. Пойди, Агафьюшка, к себе в светелку, мне с Никитой поговорить надобно. Вон он уже топочет по лестнице.

Боярин Никита был дороден, грузен, волосат. Его огромная борода, перепутанная ветром, вздыбилась, отчего казался он сердитым и обиженным. Отдышавшись и смахнув пот со лба, боярин ввалился в светлицу.

– Дозволь, государь? – прогудел он. – Прости, что рано потревожил.

Никита поклонился, как мог, мешал поклону внушительных размеров живот, и, посмотрев на столец, попросил:

– Мочи нет, присесть бы.

Константин разрешающе кивнул.

– С чем пришел? Не звал я тебя ноне, – усаживаясь в стоявшее у окна кресло, спросил князь.

– С радостью, государь. С радостью, – прогудел Никита. – Ввечер посыльщик был из Киева от митрополита Матфея. Ты почивал уже, потому тревожить тебя не решились. А посыльщик тот привез тебе, государь, подарок. Зело хорош!

– И что за подарок?

– Книги.

– Книги? – встрепенулся князь. – И много? Где они?

Боярин Никита, видя, как обрадовался князь, плутовато улыбнулся и, довольный тем, что угодил Константину, пояснил:

– На твоем дворе, государь. Митрополит киевский прислал в дар целый возок, аж сорок книг!

– Знатный подарок. Не иначе, митрополит чего-то желает за свою щедрость. Так ли?

– Так, государь, – затряс бородой Никита. – Посыльщик тот молчит и письма от митрополита не привез, но я дознался: хочет митрополит своего епископа поставить вместо Иоанна Владимирского. Вот и подарки шлет, знает, чем тебя порадовать, государь.

Приятной истомой защемило сердце: «Еще не великий князь, а уже дружбы моей ищут».

– Есть еще одна новость: с посыльщиком приехал сын князя Рюрика Ингварь. Ты уж прости, государь, мы его вчера с воеводой Данилой попотчевали малость, так он сейчас отсыпается.

– А этот с чем пожаловал? – озадаченно нахмурил лоб Константин.

– То мне неведомо. Не открылся молодец. Силен оказался в питии.

– Неужто тебя, боярин Никита, перепил? – улыбнулся Константин, зная его необузданность в застолье.

– Не-е-ет, на равных пили, но силен, – покачал головой Никита.

– Отоспится – приведешь ко мне. Теперь же пойдем подарок митрополита смотреть.

Книги уже были перенесены в светелку и разложены на лавках. От увиденного богатства загорелись глаза, затряслись руки. Здесь были книги из Константинополя в богатых, отделанных золотыми бляхами, переплетах, и несколько скромнее выглядевшие книги из Киева, переписанные тамошними монахами, и книги арабские, судя по замысловатой вязи восточного письма.

– Ай да митрополит! Угодил, порадовал! То-то он на свадьбе брата Юрия выспрашивал у меня про переписчиков моих, про книги. Верно, уже тогда замыслил, а не сказался. Немедля пошлю в Киев подарков Матфею. Ты, Никита, поедешь с дарами? – обернулся Константин к пыхтевшему за спиной боярину.

– Чего не поехать! Коли нужда в том есть, я завсегда готов, – согласно закивал Никита, а как представил дорожную тряску в возке, помрачнел: – Ехать-то когда?

Но князь Константин уже ничего не слышал. Его жадный до писаного слова взгляд утонул в еще не виденной ранее книге – «Александрия».

Боярин Никита привел князя Ингваря к Константину вечером. В маленькой горенке князь был не один. На лавке в углу, застыв камнем, сидел чернец.

– Не опасайся, – заметив, что Ингварь настороженно поглядывает на монаха, поспешил успокоить его Константин, – то мой духовный отец, игумен Петровского монастыря Пахомий. Я рад видеть тебя в здравии, князь. Садись рядком, да потолкуем ладком. Поди, не токмо повидать меня приехал?

– Так, великий князь, правда твоя. Нужда меня привела в твой дом.

– Положим, я еще не великий князь, – начал было Константин, но Ингварь горячо воскликнул:

– Скоро будешь им! Пришел я к тебе как к великому князю не по своей воле, батюшка мой, князь Рюрик, направил.

Ингварь замялся, видно, нелегко ему давались слова.

– Прислал меня отец за помощью – унять князя Всеволода Чермного.

– Вот как? – удивился Константин. – Почто же раньше не сказался мне о том? Ведь до самой Коломны ехали колено в колено, когда невесту Юрию везли.

– Не посмел. Ушей боялся Всеволодовых.

– И что князь киевский? Неужто жизни от него не стало? Когда я сватал дочь его Агафью, князь показался мне мужем нрава веселого, незлобливого, в беседах рассудительного, на руку щедрого. Чем же он Рюрику не угодил? Вроде бы полюбовно спор за стол киевский разрешился.

– Так-то оно так, – согласился Ингварь, – токмо не совсем. Всеволоду Чермному мало земли киевской, ему и Южной Руси мало. Помяни мое слово, великий князь: как окрепнет Всеволод, пойдет непременно воевать земли соседей своих. И перво-наперво стопы свои направит в землю черниговскую.

– А скажи-ка мне, князь Ингварь, почто тебя отец направил в Ростов, а не твоего старшего брата Ростислава? Ему-то сподручнее было ехать с таким поручением. Он – зять великого князя владимирского Всеволода Юрьевича. А великий князь в здравии и унять киевского князя в силах, – подал голос из своего угла игумен Похомий.

Ингварь, глядя на Константина, а не на игумена, торопливо ответил:

– Отец мой стар и судит всех по себе. Всеволод Юрьевич тоже немолод. Слух прошел, что скоро новому князю на столе володимирском быть. Потому я здесь.

– Так чего же ты хочешь от князя Константина? – медленно выговаривая слова, спросил игумен.

– Союза.

– Союза? – удивился Константин. – А разве не с согласия батюшки моего сел Всеволод Чермный на киевский стол, а князь Рюрик занял его место в Чернигове? Разве не ты стоял в Святой Софии, когда мы грамотами обменивались с Всеволодом Чермным и крест целовали на вечную дружбу? Еще киноварь не обсохла на грамотах, а ты уже меня к тайному союзу супротив князя киевского призываешь! – Константин задохнулся от гнева, зашелся кашлем, кровь прильнула к его бледному худому лицу, лоб и шея покрылись испариной.

Когда приступ прошел, Константин сиплым, осевшим голосом произнес:

– За такие речи следовало бы тебя в поруб бросить, да знаю, что волю отца исполняешь, и потому прощу. Но уезжай немедля. Князю же Рюрику передай, что крестного целования я не нарушу.

Ингварь медленно поднялся, поклонился Константину и с надрывом выдохнул:

– Воля твоя, великий князь, не мне тебя учить. Но как бы за стенами ростовскими или володимирскими не просмотрел ты врага, что затаился змеею и выжидает часа своего, чтобы ужалить смертельно. Прости, что речь моя дерзка и тебе не по нраву, но иначе не могу. Прощай! Даст Бог, свидимся еще.

Ингварь, опустив плечи, словно ноша непосильная легла на него, чуть пошатываясь, вышел из горницы.

После длительного молчания игумен Пахомий в раздумье произнес:

– В одном прав сын Рюрика: Всеволод Чермный коварен и зело жаден как до богатства, так и до власти. И чтобы возвыситься над всеми, он нарушит клятву, данную великому князю, и креста целование. Ибо нет веры человеку, приведшему в свою отчину лютых врагов земли русской – половцев и отдавшему своих братьев на растерзание иноверцам, а Киев-град – на разорение!

– Так что, вернуть князя Ингваря? – тихо спросил Константин.

– Нет. Пусть уезжает. А вот в Киев надо бы мужиков послать. Поживут, посмотрят да тебя, князь, известят. Так-то оно спокойнее будет.

2

Великий князь Всеволод Большое Гнездо умирал. Умирал он медленно, день за днем, час за часом. Тело, столь могучее и жизнедеятельное ранее, иссохло, силы таяли, жизнь угасала. В доме князя стало тихо, тягостно. Тенью скользила по палатам великая княгиня. Любаша подурнела, осунулась. Жаль ей было и великого князя, и себя. Оживление наступало лишь в короткие приезды Юрия и Ярослава. Тогда опять княжеский терем наполнялся суетой, смехом, а великий князь, взбодрившись настоями из трав и корешков, приготовленных дедом Пантелеем, вставал с постели и выходил к сыновьям и снохе, чтобы обнять их.

– Батюшка! – всплескивала всякий раз руками Агафья, глядя на все хиреющего Всеволода Юрьевича. – Так почто ты не призовешь к себе преподобного Никиту из Переяславля Залесского? Чудотворец жезлом своим исцелил моего брата Михаила.

– Знаю, знаю, Агафья Всеволодовна, ты мне уже говорила об этом. И что брат твой в благодарность за исцеление воздвиг крест каменный.

– Так почто тогда медлишь, великий князь? Скажи Ярославу, и он мигом Никиту привезет.

– Благодарю, невестушка, за заботу, но мне уже никто не поможет. Приезжайте почаще, в этом мое исцеление. Только и радуюсь, что глядя на вас.

Всякий приезд Всеволод Юрьевич готовил подарок для Агафьи. Получая его, она краснела и опускала в смущении глаза.

– Почто мне честь такая? – говорила она скороговоркой и кланялась поясно.

Великому князю было приятно видеть радость в глазах невестки, ее смущение, он и сам от этого светлел.

Но ближе к зиме Всеволод Юрьевич ослаб совсем. Он уже не вставал с постели, днями лежал в полусне-забытьи и все меньше интересовался делами мирскими. Наконец он решился. Призвав как-то боярина Жирослава Михайловича, приказал ему:

– Тяжело бремя власти, силы не те, хизну я. Потому хочу передать великий стол старшему сыну своему – Константину. Отправь гонца в Ростов с моим письмом и моей волей: пусть поспешает!

Потянулись дни. Приехали Юрий, Ярослав, из Юрьева прискакал Владимир, только Константин не торопился исполнить повеление отца. Наконец, прибыл гонец из Ростова с письмом.

Константин писал, что приехать в стольный город не может. Виной тому множество дел, возникших из-за пожара, а также слабое здоровье его не позволяет ему отправиться в путь. Но великое княжение он примет, править же будет землей владимирской из Ростова. Ибо Ростов старше Владимира, и негоже молодшему стоять над старшим.

Взор Всеволода затуманился, волна гнева накатилась, сковав все члены его, слезы бессилия покатились из глаз. Впервые воле великокняжеской воспротивились, и кто? Родной сын, надежда и опора, преемник дел и дум его.

– Гордец! – прохрипел великий князь. – Не ведает того, что творит. Кузьма, – позвал он воеводу, – поезжай ты с письмом в Ростов да на словах передай Константину, что жду его, пусть не гневит.

Кузьма Ратьшич в тот же день уехал.

Прошла неделя, за ней другая, а Константин не приезжал. Всеволод Большое Гнездо не находил себе места: дело всей его жизни рушилось. Заволновались и бояре, прознав об ответе Константина.

В конце третьей недели объявился Кузьма Ратьшич. Был он сердит, угрюм и потому, не говоря ни с кем, тут же прошел в ложницу великого князя. О чем говорили они, никому не ведомо, но, выйдя из спальни, воевода именем князя отправил гонцов во все города земли владимирской к князьям и боярам, к наместникам и священнослужителям. Великий князь всех созывал для совета и для объявления последней воли.

Посольская палата с трудом вместила всех прибывших. Здесь были из Москвы и Волока Ламского, из Суздаля и Устюга, из Ярославля и Юрьева, из Городца и Петрова. Даже из Ростова приехало несколько бояр. Стояли молча, держались особняком.

Всеволод Юрьевич, поддерживаемый боярами, вошел в Посольскую палату в полдень. Те, кто давно не видел великого князя, ужаснулись виду его. Настолько изменила болезнь человека, перед которым преклонялась вся Русь, имя которого знала и боялась Степь, к мнению которого прислушивалась просвещенная Византия и опасалась воинствующая Европа. Усевшись в кресло, Всеволод обвел взглядом собравшихся.

«Вот она – земля володимирская! Как примет она волю мою?»

Великий князь поднял руку, призывая ко вниманию.

– Отрешимся от мирских помыслов, помолимся! – И, кивнув стоявшему слева от него епископу Владимирскому, Суздальскому и Ростовскому Иоанну, приказал: – Приступай!

Тот, в праздничные ризы одетый, осенив животворящим крестом собравшихся, прогудел:

– Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа! Аминь!

Молились истово, понимая важность свершаемого.

Всеволод перевел взгляд на сыновей. Стояли они у окна тесно, плечом к плечу, в молитве склонив головы.

«Так ли они едины будут и впредь? Не введет ли моя воля сыновей в раздор? Сейчас они под моей дланью, а как меня не станет, что тогда? Не пойдет ли брат на брата, добиваясь лучшего удела, большей власти?»

И хотя решение было принято, Всеволод Большое Гнездо терзался мыслями.

После молитвы, когда все расселись по лавкам согласно родству и чину, великий князь, собрав силы, без сторонней помощи встал. Подергивая от немощи головой, он зычно, как в былые времена, произнес:

– Слушай, земля володимирская, волю мою! Стар я стал, немощен, точит мои силы болезнь, и потому решил я великое княжение передать своему старшему сыну Константину. Но князь Константин ослушался, воле моей воспротивился, возгордился, и потому на великом столе ему не быть! Люб ему Ростов, пусть там и сидит. Ярослав в Переяславле прижился, так тому и быть! Святославу Юрьевом владеть, Владимиру – Москвой, а младшему Ивану пока и Стародуба достанет. Володимирский же великий стол передаю Юрию. Ему владеть землей володимирской, ему быть братьям вместо отца, ему и крест целовать будете!

– Одумайся, государь! – вскочил со своего места епископ Иоанн. – Не нарушай порядка, заведенного на Руси, не ввергай землю володимирскую в смуту, не отрешай сына своего старшего от власти! Константин боголюбив, церкви святой защитник, великодушен и праведен. Одумайся!

– Решение мое выстрадано. Не обида на сына, а забота о благе земли моей вела меня к этому шагу. Не священник на великом столе володимирском надобен, а воин, способный защитить вас от ворога, что стоит на порубежье и ждет своего часа. Призвал я вас не для совета, а волю свою последнюю объявить. Потому, Иоанн, принимай целование князей и бояр.

Юрий стоял бледный, потупя взор. Решение отца было для него неожиданным. Мысль о великом княжении он вынашивал, но не думал, что сядет на стол так скоро и в нарушение порядка. Власть его не пугала, заботило лишь одно – что немало будет у него врагов.

Наступила очередь целовать крест Юрию. Великий князь поманил его взглядом и, когда сын подошел, громко произнес:

– Клянись и крест целуй, что будешь княжить по чести, по совести, будешь защитой земле володимирской и всей Руси!

Всеволод Юрьевич встал, обнял сына, поцеловал его в плечо, как младший князь старшего, и этой своей покорностью показал присутствующим, кто теперь великий князь. После чего Всеволод Юрьевич, поддерживаемый под локти боярами, удалился, а в еще не остывшее кресло сел новый хозяин Владимиро-Суздальского княжества – Юрий Всеволодович, и было ему от роду двадцать два года.

3

Весна тысяча двести двенадцатого года выдалась ранней. Быстро оголились склоны откосов на Клязьме, снег посерел и стал рыхлым, ноздреватым, зазвенела капель, змейками заструились ручейки. Весеннее солнце ласкалось, играя лучиками по изможденному лицу князя Всеволода Большое Гнездо. С приходом весны болезнь отступила: стало легче дышать, красная пелена спала с глаз, в голове прояснилось. Юрий, Агафья, Любаша, те, кто всю эту трудную зиму находился рядом с ним, вздохнули свободнее. Только один дед Пантелей недовольно морщил лоб и ворчал в бороду.

Догадавшись, Всеволод Юрьевич спросил у знахаря:

– Никак скоро уже?

– Скоро, государь, – кивнул Пантелей и, сгорбившись, вышел из ложницы.

А когда он увидел на щеках князя бледный румянец, то, склонившись к самому его уху, прошептал:

– Даст Бог, ноне свершится.

Смерти Всеволод Юрьевич не страшился. Он достаточно пожил, многое познал, немало совершил. Из пятидесяти восьми лет своей далеко не праведной жизни тридцать семь Всеволод нес бремя власти, жалуя и карая, возвышая и низвергая, любя и ненавидя. Перед лицом вечности он пожелал видеть того, кому завещал дело всей своей жизни.

Юрий стремительно вошел в ложницу раскрасневшийся, тяжело дышащий, с горящим взором смеющихся глаз.

– Ты звал меня, батюшка? Прости, что пришлось ждать. Я на берег Клязьмы ходил. Лед тронулся… ломает, корежит – силища!

– Присядь, великий князь, остынь, – тихо произнес Всеволод, указывая сыну на лавку.

Тому всякий раз становилось не по себе, когда из уст отца он слышал «великий князь». За прошедшие четыре месяца со дня своего возвышения Юрий привык к этому званию, но перед Всеволодом Юрьевичем он до сих пор испытывал некоторую робость, вызванную величием этого человека.

– Уже немало за последние дни мы говорили с тобой о будущем, о нелегкой ноше великого княжения. В разговорах же обходили одно: мою смерть. Не перебивай! – видя, что Юрий хочет возразить, остановил сына Всеволод Большое Гнездо. – Я знаю, уже недолго мне осталось, и потому прошу: не дай уйти великой княгине после моей смерти в монастырь. Отвези ее к отцу. Любаша молода и достойна лучшей доли, чем быть затворницей в монастыре. – Помолчав, он продолжил: – Не нужно мне было затевать свадьбы, да чего уж теперь… не вернуть содеянного. И еще об одном прошу: помирись с Константином. В обиде он и на меня, и на тебя. Меня с ним смерть примирит, тебе же с братом в ссоре быть негоже. Коли надо будет, уступи, смири гордыню, но примирись. Володимирского же стола не отдавай! Не по плечу Константину ноша сия. Другим же братьям будь вместо отца, люби их, не обижай. Они – твоя опора. Помни об этом! Ну, все. Устал я. Прощай! Пришли Ивана со Святославом, Агафью, Любашу. Посмотрю на них. Потом пошли за ближними боярами, воеводами, слово у меня к ним. Вечером же пришли духовника.

Всеволод Большое Гнездо умер рано утром, с восходом солнца, в великий престольный праздник Пасхи, и был похоронен в церкви Святой Богородицы Златоверхия. Это случилось четырнадцатого апреля тысяча двести двенадцатого года.

Часть II

Великий князь Юрий

1

Колокола соборов и церквей тяжело ухали, словно вздыхали, провожая в последний путь Всеволода Большое Гнездо. Его сыновья, шестеро, понуря головы, в скорбном молчании следовали за гробом.

– Как оно теперь будет? – с опаской, тихо переговаривались владимирские мужики, глядя на братьев. – Константин-то с Юрием, поди, на ножах. Токмо старый князь сдерживал молодых.

Юрий боялся, что старший брат, затаив обиду, не приедет на похороны. Но тот, пересилив себя, все-таки появился и даже при встрече обнял брата.

– Крепко ты обидел меня, – сверкнув глазами, тихо произнес Константин. – Занял стол великокняжеский не по праву.

– Не по своей воле, брат. Отцом посажен, упокой его душу, Господи! – перекрестился Юрий на образа. – Ноне не до времени разговоры вести, а вот после поминального обеда сойдемся вшестером и потолкуем.

Но как только сомкнулись каменные плиты над гробом Всеволода Большое Гнездо, Константин со своими боярами, ни с кем не простившись, уехал в Ростов.

Примирительного разговора с братьями у Юрия не получилось. Вслед за Константином поспешил уехать Владимир, Иван все не мог успокоиться и заливался слезами, Святослав сидел за столом набычившись, молча, ничего не ел и не пил, а Ярослав, набравшись хмельного меда за поминальным столом, задирал молодых владимирских бояр. Воеводы Всеволодовы Михайлович, Дорофей Федорович, Кузьма Ратьшич, глядя на братьев, только вздыхали и осуждающе покачивали головами: ствол-то Всеволодов крепок был, да плоды дал с червоточиной.

Ближе к вечеру народ владимирский и пришлые, приехавшие проститься с Всеволодом Юрьевичем, покинули столы с поминальным обедом, разошлись, разъехались по домам. Лишь нищие да бездомные калеки еще копошились возле столов, собирая объедки впрок.

Юрий устал. Хотелось одного: лечь и забыться сном. Но Агафья уже в который раз звала его в светелку, где дожидалась великого князя Любаша. Все свои украшения, одежды она уже раздарила и теперь только обещание, данное Юрию утром, удерживало ее в княжеском тереме.

Когда великий князь вошел в светлицу, Любаша стояла у окна и смотрела на закат солнца. Огромное, багровое, оно быстро опускалось за чернеющий в надвигающихся сумерках лес.

«Вот так же и жизнь моя, как солнышко, незаметно прокатилась по небу и скрылась. Но солнце взойдет завтра и так же будет сиять, я же, не успев ни пожить, ни порадоваться замужеству, ни понянчить детишек, ухожу в монастырь, и возврата мне нет».

Слезы сбегали по щекам горькие, непрошеные.

Заслышав шум шагов, она обернулась.

– Здравствуй, великий князь, – поклонилась молодая вдова поясно. – Жду тебя, чтобы проститься. Решение мое твердо, и я его не изменю.

– А как же воля Всеволода Юрьевича? Он не хотел, чтобы ты уходила в монастырь, и мне наказал строго следовать этому.

– Я знаю об этом, но еще при жизни великого князя клятву дала епископу Иоанну, что приму схиму[46].

– Не он ли тебе и присоветовал совершить сие? – спросил, негодуя, Юрий.

Любаша склонила голову.

– Епископ возжелал, а я не противилась. Чего уж теперь говорить об этом. Поздно.

– Может, дождешься батюшку с матушкой? Послал я за ними, скоро будут из Витебска.

– Нет, великий князь, не удерживай меня, – тихо, но твердо ответила Любаша. – Возок уже запряжен, и келья ждет в Успенском монастыре. Прощай и ты, Агафьюшка, – обернулась она к всхлипывающей княгине. – Не горюй, не на смерть иду, а вот когда родишь, дай знать, порадуюсь за тебя, помолюсь во здравие.

Любашу никто не провожал. Закрыв лицо платком, она сбежала с высокого крыльца княжеского терема и только в возке дала волю слезам, впервые за последние три дня.

2

Хотя уже прошло несколько месяцев со дня возведения Юрия на великокняжеский владимирский стол, только после смерти отца он в полной мере ощутил ношу, что легла на его плечи. И сейчас, находясь в харатейной, среди книг и свитков, он, пожалуй, впервые изведал страх. Этот страх был вызван осознанием той высоты, на которую Юрий вознесся, став великим князем, и той пустоты, разверзшейся под его ногами.

«С чего начать? На кого опереться? На братьев? Но только Иван, по своей молодости и наивности, воспринял меня великим князем как должное. Даже Ярославу я не могу доверять, как хотелось бы: дерзок, ненадежен. Тогда кто? Бояре? Нет! Эти сами не прочь подмять под себя, управлять мной. Значит, им надо показать свою волю, дать почувствовать силу, и я это смогу. Воеводы – вот кого надо ублажать, кормить, приблизить к себе, заставить служить верой и правдой. А также надо иметь сильную дружину. Дружина – это меч, который и сдержит слишком ретивых соседей, и удержит собственных князей и бояр, позволит раздвинуть порубежье на восток, как и хотел отец».

Юрий развернул лежащую на столе карту. Она была старой, кожа местами протерлась и зияла дырами. Вглядевшись в очертания земли владимирской, в порубежные княжества, Юрий решил: начну с Рязани! Не раз усмиряли ее мечом, да все напрасно. После разгрома всякий раз Рязань отстраивалась, крепла и вновь проявляла свой гордый и неуживчивый нрав. А ежели сменить гнев на милость да предложить дружбу князьям? Неужто вновь бунтовать начнут? Не должны!

На следующий день Юрий Всеволодович собрал владимирских, суздальских, юрьевских бояр и объявил им свое решение:

– Всех рязанских мужиков, посаженных на землю, вернуть в Рязань, вольно, дав подводы и дорожные припасы.

– Государь, да как же так? – заволновались бояре. – Рязанские-то мужики обжились, хозяйство завели, на кузне, в гончарне…

– Кто же из бояр и служилых людей воспротивится моей воле, того не прощу! – возвысил голос великий князь.

– Обездолил! По миру пустил! – охали бояре, теребя бороды и подсчитывая убытки. Но делать нечего, волю княжескую надо исполнять.

В Москву, Ярославль, Ростов, куда пять лет тому назад расселили рязанцев, Юрий отправил гонцов с грамотами. В Петров, где в порубе томились рязанские князья, поехал сам.

Когда из земляной ямы на свет божий извлекли тюремных сидельцев, сердце Юрия тоскливо сжалось. Вид рязанских князей был ужасен: заросшие волосом, худые, изможденные, в истлевшем, висящем клочьями тряпье, сквозь которое проглядывало изъеденное язвами тело, усыпанные вшами как пеплом, они казались мертвецами, вставшими из могил. Чтобы солнечные лучи не спалили глаза, годы не видевшие света, князьям повязали полотняные полоски. Они, словно слепые кутята, натыкались друг на друга, падали, но радовались свежему воздуху, весеннему теплу, солнечным лучам. Только Изяслав – князь пронский, еще имевший крепкую одежду и здоровый вид, ибо был посажен Всеволодом Юрьевичем всего несколько месяцев тому, угрюмо проронил:

– Куда нас теперь? Не на плаху ли?

На что петровский воевода Афанасий Никитич с деланой радостью в голосе ответил:

– По домам, страдальцы, по домам! В Рязань, к своим женам, детишкам…

– Кого же благодарить за милость сию?

– Великого князя Юрия Всеволодовича! Ему кланяйтесь. Он перед вами.

Князья, сломленные благой вестью, опьяненные воздухом и свободой, упали на колени. Только Изяслав остался стоять.

Юрий, оглядев еще раз бывших узников, приказал:

– Князей помыть, одеть, накормить, через десять дней быть им во Владимире. С сего дня они не пленники, а гости мои, и обращаться с ними, как того требует чин! С тебя спрошу, коли что! – кивнул он в сторону воеводы.

Через десять дней рязанские князья предстали перед Юрием Всеволодовичем в Посольской палате. Они отдохнули, посвежели, приняли человеческий вид. Великий князь с трудом, но все-таки распознал каждого: Глеб, Роман, Кир Михаил, Святослав, Изяслав, Ростислав. Здесь же были и их воеводы, бояре, освобожденные ранее. Чуть в стороне, поддерживаемый монахами, стоял епископ Арсений.

Юрий встал с кресла, стоявшего на возвышении.

– Зла на вас не держу! – чеканя каждое слово, в полной тишине произнес великий князь. – Что было, то быльем поросло. Но и вы зла не таите. Отпускаю вас, ваших бояр, воевод и дружину вольно. Знаю, что вы немало телесных мук приняли, но не я вас в поруб сажал, я вас из него вызволил. Мало того, хочу, чтобы вернулись вы в Рязань не нищими. В возах, что стоят во дворе, немало отмерено злата-серебра каждому, за городом табун лошадей, обоз с едой и всяким добром. От вас же хочу одного: чтобы в земле володимирской видели не врага, а старшего брата, который всегда придет на помощь Рязани, только позови. Не войны, но мира хочу!

Юрий задохнулся от волнения и опустился в кресло.

– Дозволь слово, великий князь? – Из толпы рязанцев вышел князь Глеб, поклонился поясно и, со слезливой дрожью в голосе, продолжил: – До конца дней своих мы будем молить Господа о здравии твоем. Тебя же благодарим за милость, за щедрость, за мудрость. В том все едины и крест целуем в верности тебе, великий князь!

После крестного целования Юрий отпустил всех рязанцев домой. При прощании много было клятв, заверений, но, несмотря на это, червь сомнения точил доброе в душе князя: простят ли рязанские князья унижения, страдания, забудут ли они земляную яму, голод, болезни, не озлобились ли их сердца, не ожесточились? Может, надо бы было всех разом убить по пути из Петрова во Владимир да на татей шатучих возложить вину?

Несколько дней он мучился сомнениями и в конце концов решил: будь что будет. И слава Господу, что удержал от смертного греха.

3

Юрий не спал. Уже прошло два дня, как получил он письмо от Константина, но с ответом так и не смог определиться. Что ответить? Константин писал, что отец принял решение под влиянием злых советчиков и будучи слабым в уме, что великое княжение принадлежит ему и он его не уступит. В конце же письма шла приписка, что не хотелось бы кровь христианскую проливать, но ежели Юрий не внемлет слову, то придется это сделать.

В письме была явная угроза, и от ответа Юрия зависели дальнейшие действия старшего брата. Что же делать? Новоявленный великий князь не хотел обнажать меча, не хотел войны.

Решение подсказала Агафья Всеволодовна. Видя мужа озабоченным, с красными от бессонницы глазами и выяснив, отчего все эти ночные терзания, она вкрадчивым голосом посоветовала:

– А ты всю ношу-то на себя не взваливай, подели ее между братьями. Призови на совет бояр, воевод, епископа Иоанна.

– Ну нет! Только не Иоанна, – запротестовал Юрий Всеволодович. – А вот с братьями посоветоваться следует. Владимир и Святослав ноне здесь, за Ярославом и Иваном пошлю.

– Вот и хорошо, вот и славно, – ворковала Агафья. – Батюшка-то, Всеволод Юрьевич, упокой его душу Господи, не раз говаривал, чтобы ты на братьев своих опирался во всех своих делах, возле себя держал, вместо отца им был, а надо… и советовался с ними.

Вначале Иван, а затем и Ярослав по зову брата приехали в стольный град Владимир. Не виделись со дня похорон и потому встрече были рады. За столом было шумно, весело, вспоминали детские проказы, Ярослав с ужимками и прибаутками рассказывал, как ездил в Торопец на смотрины дочери Мстислава Удалого, как тайно проник на княжеский двор и что не только видел молодую княжну, но даже разговаривал с ней, сказавшись заезжим купцом. Видимо, торопчанка пришлась по сердцу Ярославу, потому что тот неожиданно, вполне серьезно, закончил свой рассказ просьбой:

– Сосватаешь ли мне невесту, брат Юрий?

– Не рано ли? Года не прошло, как похоронил половчанку! – улыбнулся великий князь.

– Не рано, – помрачнел Ярослав. – Одичаю я в своем Переяславле. Только и радость, что охота вольная, зверья много. Да наскучило по лесам гонять. – И уже тише добавил: – Не поедешь сватом, Константина попрошу. Ему не впервой.

1

Тати – разбойники.

2

Поруб – тюрьма.

3

Замятня – вражда.

4

Гридь – телохранитель князя.

5

Меченоша – оруженосец.

6

Вежи – шатры, кибитки.

7

Комонь – конь.

8

Зипун – кафтан с короткой спинкой, без воротника.

9

Воротник – сторож у городских ворот.

10

Детинец – укрепленная часть внутри города, кремль.

11

Пилястра – четырехгранная полуколонна, одной гранью утопающая в стене.

12

Капитель – верхняя часть колонны, пилястры.

13

Фриз – часть выпуска между архитравом и карнизом.

14

Гридница (здесь) – приемная князя.

15

Столец – кресло.

16

Выжлятник – старший писарь.

17

Опашень – верхняя одежда с широким рукавом.

18

Обель – холоп, раб.

19

Мытник – сборщик пошлины (мыта) на торгу.

20

Послух – свидетель.

21

Тиун – судья.

22

Ногата – древняя монета, равная 1/30 гривны.

23

Огнищанин – боярин, ответственный за все течение жизни княжеского двора.

24

Прапор – знамя.

25

Вершник – всадник.

26

Шерстнатый – ночной демон, давящий спящего человека.

27

Холодная рубаха – нижнее белье.

28

Бирюч – глашатай.

29

Корзно – плащ (обычно княжеский).

30

Кика – женский головной убор.

31

Осклепище – древко копья.

32

Песиглавцы – легендарное племя, жившее на южных границах славянских племен; люди с песьими головами, отличались выносливостью, свирепостью и жестокостью.

33

Стрельня – башня.

34

Заборала – (тут) колья.

35

Глузд – ум.

36

Челядь – княжеские слуги.

37

Отроковица – девочка-подросток.

38

Ряды – суд.

39

Панагиия – икона, носимая на груди.

40

Базенькая – красивая.

41

Вече – народное собрание.

42

Каменная степень – невысокая трехъярусная башня.

43

Сулица – род копья.

44

Кумган – кувшин с носиком, ручкой и крышкой.

45

Каптурга – женское украшение в виде подвесок.

46

Схима – монашеский чин.

Конец бесплатного ознакомительного фрагмента.