Современная электронная библиотека ModernLib.Net

История Востока (№2) - История Востока. Том 2

ModernLib.Net / История / Васильев Леонид Сергеевич / История Востока. Том 2 - Чтение (стр. 31)
Автор: Васильев Леонид Сергеевич
Жанр: История
Серия: История Востока

 

 


Проблема Палестины долгие годы была и еще будет одной из острых на Ближнем Востоке. Однако стоит заметить, что в том же регионе есть и не менее острые другие проблемы, например курдская, привлекшая внимание мира вскоре после поражения Хусейна, когда иракские курды попытались было еще раз открыто выступить против иракского господства вообще и диктатуры Хусейна в частности. Под покровительством держав-победительниц, в первую очередь США, в иракском Курдистане летом 1992 г. были проведены выборы в парламент. Во всю остроту встал вопрос об автономии. Как будут развиваться события дальше, пока неясно. Но стоит напомнить, что проблема курдов имеет отношение далеко не только к Ираку и даже не только к арабам, ибо немалая часть 20-миллионного курдского народа проживает и в Иране, и в Турции. Проблема Курдистана еще не поставлена перед миром достаточно определенно, ибо слишком многие из стран, поделивших между собой курдские земли и население, не заинтересованы в этом. Но она, проблема, все же существует и время от времени дает о себе знать. Чаще и больше всего – в арабском Ираке, где курды подверглись в последние годы особо жестокому обращению.

Глава 6

Турция, Иран, Афганистан

На всем Ближнем, а также и Среднем Востоке лишь эти три страны не принадлежат к числу арабских, являясь вместе с тем странами традиционной исламской культуры[17]. Общее между ними и в том, что все они в прошлом не были – в отличие от арабских государств – колониями, хотя каждая из них достаточно ощутимо зависела от Запада. Отсутствие колониального статуса позволило сохранить в этих странах традиционную государственность, что, впрочем, не помешало ей в наши дни претерпеть серьезные испытания, а подчас и существенно трансформироваться. Особо выделяются из интересующих нас в данной главе стран две, Иран и Афганистан, судьбы которых в 80-х годах оказались в некотором смысле близки. Турция в этом плане стоит особняком, да и о ее недавней истории уже было достаточно сказано в предыдущей части работы. Поэтому ее проблемам мы уделим сравнительно немного внимания.

<p>Турция</p>

Как о том уже шла речь, современная Турция (ок. 55 млн. чел.) достаточно уверенно развивается по капиталистическому пути, причем динамика ее развития (почти регулярные военные перевороты с последующим выходом на передний план парламентского демократизма) свидетельствует о том, что страна в целом достигла достаточной зрелости в процессе модернизации и трансформации. Ни фундаментализму, ни социальному экстремизму – ради пресечения влияния которых, собственно, и брали власть военные – уже не одолеть наметившейся тенденции поступательного развития капиталистических методов в экономике и парламентарных в политике. В этом смысле у страны, несмотря на недавно еще характерную для нее нестабильность, вполне надежные позиции, чего нельзя сказать ни об Иране, ни об Афганистане.

В конце 80-х – начале 90-х годов эта тенденция была уже ощутима практически во всем – ив экономике, и в политике, и в социокультурных стандартах. Экономические реформы, совершавшиеся рывками, но в конечном счете давшие желаемый результат, привели к преобразованию хозяйства страны. Упорядочены валютно-финансовые связи: только за пять лет, 1986—1990, объем зарубежных инвестиций превысил их сумму за предшествовавшие 30. Этому способствовали и явно наметившаяся наконец политическая стабильность в стране, и либеральное законодательство, и конвертируемость турецкой лиры, и сравнительно дешевая рабочая сила.

Политический плюрализм в современной Турции вполне удовлетворяет мировым стандартам, что косвенно способствует включению этой страны не только в ЕЭС (Европейское экономическое сообщество), но и в другие организации объединяющейся ныне на глазах всего мира западнокапиталистической Европы. Турция демонстрирует миролюбивую внешнюю политику, что особенно существенно. отметить в наше время, когда на территории бывшего СССР возникло несколько самостоятельных государств, в том числе не только мусульманских, но и тюркоязычных. От того, какие связи установят с ними их восточные соседи и едва ли не в первую очередь Турция, зависит во многом будущее большого региона. Если курс на связи с Ираном означает сегодня курс на исламский фундаментализм, то связи с Турцией ведут к иному пути, к становлению демократического современного капитализма. И важно заметить, что руководители Турции хорошо сознают и активно содействуют этому. Можно заметить в этой связи, что, видимо, уходит понемногу в прошлое и жесткий армяно-турецкий антагонизм, долгие десятилетия питавшийся страшными воспоминаниями о геноциде турецких армян. В сегодняшних условиях возникают возможности для плодотворного сотрудничества Турции с ее ближайшим соседом, независимой Арменией, весьма нуждающейся в таком сотрудничестве. Тесные контакты устанавливает Турция с Азербайджаном и новыми государствами Средней Азии, в первую очередь тюркоязычными.

<p>Иран под знаком исламской революции</p>

«Белая революция» сверху или курс шаха на ускоренное развитие Ирана по еврокапиталистическому образцу при участии государства, взявшего на себя львиную долю расходов и забот, привели в середине 70-х годов к резкому обострению внутренних противоречий и к массовому недовольству в стране. Экономический бум, стимулированный увеличившимся потоком нефтедолларов (повышение цен на нефть позволило шаху с 1973 по 1975 г. более чем вдвое увеличить объем ассигнований на индустриализацию страны), привел к диспропорциям. В частности, возрастание денежной массы в руках работающих не было приведено в соответствие с товарной массой необходимых населению продуктов. Да и само это население (всего – ок. 50 млн.), особенно из числа недавно осевших в городах маргинальных слоев, не было еще готовым к столь быстрым темпам трансформации. Нужны были силовые методы, чтобы заставить людей энергичнее врастать в меняющуюся на глазах новую и непривычную для них структуру. И шах, как типичный восточный деспот, в средствах не стеснялся. Он не очень-то считался с нормами конституции, ограничивал права и свободы, предоставив огромные полномочия охранке (САВАК), стремился зажать рот оппозиции и высылал из страны влиятельных ее руководителей.

В числе важных просчетов шаха были ставка на голую силу и пренебрежение к духовенству. Вместо того чтобы как-то наладить контакт с шиитскими лидерами либо опереться на часть их, осыпав именно ее льготами, шах вступил в конфронтацию со служителями ислама. Одной из самых крупных его ошибок было лишение духовенства доходов (секуляризация их земель, вакуфов). Рассчитывая этим ослабить духовенство, шах на деле лишь восстановил его против себя. Вожди шиитского духовенства умело воспользовались ошибками шаха и начали против него ожесточенную кампанию. В ход пошло все: и вестернизаторские симпатии правителя Ирана, и его экономические просчеты, и вызывавшие недовольство чересчур быстрые темпы трансформации привычных норм бытия, и не в последнюю очередь отношение к служителям ислама. В результате идейное знамя ислама оказалось у противников шаха. Может быть, в иных условиях это еще и не было бы столь уж страшным – вспомним Ататюрка, бросившего вызов исламу в Турции пятьюдесятью годами раньше и выигравшего бой. Но в Иране все было не так. Не было революционного подъема снизу. Не было лишившегося авторитета суннитского духовенства, обанкротившегося вместе с претендовавшим на верховенство (халифат) султаном. Зато был ненавистный всем тиран, формально к тому же не имевший права господствовать над правоверными (напомним, что у шиитов глава государства не имеет сакрально освященного права на власть). Были поруганное духовенство и выбитый из привычной колеи жизни народ. И отсутствовала понятная людям идея, которая могла бы объяснить народу необходимость преобразований.

Можно прибавить к сказанному, что и образованные круги иранской интеллигенции, за которыми, в частности, шли студенты, тоже высказывались преимущественно за сохранение исламской традиции. Левые группировки влиянием в стране не пользовались. Таким образом, единственным по сути источником индоктрииации оказался традиционный шиитский ислам со всеми его характерными чертами, включая фанатизм, непримиримость в борьбе за идею, веру в мессиюМахди и следование за руководителями-имамами, наиболее авторитетные из которых имели почетное звание аятоллы. Аятолла Хомейни в этой ситуации оказался тем, кто не только бросил открытый вызов шаху и поднял против него народ, но и сумел возглавить исламскую революцию и довести ее до успешного конца.

В обстановке небывалого подъема революционной активности народа вопрос о власти в начале 1979 г. был решен. Шах покинул Иран, в стране был проведен референдум, следствием которого было провозглашение 1 апреля 1979 г. Исламской Республики Иран. В декабре того же года была принята новая конституция страны, в которой было специально оговорено, что высшая власть в стране принадлежит духовенству в лице имама Хомейни (после его смерти – его преемнику), а гражданскую политическую власть осуществляют президент, меджлис и премьер.

Государственная, кооперативная и частная собственность – три сектора экономики новой республики. Вмешательство и влияние западных держав ликвидируются. Страна принципиально отвергает капитализм и коммунизм и противопоставляет им собственный, «исламский» дуть развития. Что все это означает практически – не вполне ясно. Известно лишь, что развитие страны по тому пути, который был избран для нее шахом, приостановилось. Не то чтобы капиталистический свободный рынок вовсе был свернут. Нет, он продолжает существовать, как существует и мощнейший созданный усилиями шаха государственный сектор в экономике. Но в условиях резко обострившегося противостояния Ирана вначале чуть ли не всему миру, затем в основном странам Запада (в первую очередь – США) говорить о продолжающемся развитии капиталистических связей приходится с осторожностью и оговорками. Если они и продолжали существовать и более или менее активно развиваться, так только в тех сферах; которые были жизненно необходимы для страны, – в реализации иранской нефти и в закупках оружия, которое требовалось для войны.

Что же касается войны, то именно она с начала 80-х годов стала основным содержанием внешней политики, а во многом и всего образа жизни новой республики. Не затрагивая в подробностях поводов, которые сыграли решающую роль в развязывании ирано-иракской войны, стоит заметить, что война эта была необходима прежде всего Ирану, точнее тем, кто стал управлять страной. В войне духовные пастыри иранского народа видели едва ли не подарок Аллаха: где, как не в ожесточенной бойне за великое дело исламской революции может отстоять Иран свое право на существование, мобилизовав и сплотив весь народ, консолидировав власть новых верхов под неоценимым патриотическим лозунгом борьбы за правое дело? И хотя противником иранцев оказались их единоверцы-мусульмане, в том числе и шииты (в Ираке свыше половины населения составляют шииты), это не изменило положения. Свыше восьми лет шла борьба, унесшая более миллиона жизней с обеих сторон и не давшая ни одной из них ощутимого результата. Но не добившийся успеха в войне и вынужденный в конечном счете согласиться на мировую Иран все же не проиграл. Точнее, не проиграли те, кто руководил страной. Власть имама Хомейни не только не была поколеблена, но даже как бы приобрела новый ореол, оттенок борца за великое дело со всем миром.

И это не пустые слова. Авторитет имама вплоть до его смерти в 1989 г. действительно был необычайно высок. Шииты в разных странах мира считали его своим духовным главой. От его имени и в его пользу действовали они, в частности, в Ливане, где шиитские группировки чаще других похищали людей (особенно представителей западных стран) и держали их в качестве заложников, пытаясь в нужный момент сыграть на этом при решении тех или иных политических проблем. Стоит напомнить, что и разоблачения, связанные с попыткой продажи Ирану американского оружия (события, связанные с этим, будоражили Америку и весь мир несколько месяцев, получив наименование «ирангейта»), во многом были связаны с тем, что руководящие деятели США пошли на сомнительную сделку с Ираном именно во имя спасения жизней заложников.

Каковы перспективы Ирана? Что он представлял и представляет собой после прекращения войны и смерти всесильного имама? Ответить на эти вопросы далеко не просто. Сегодня страной уверенно управляют фундаменталисты наиболее жесткого толка. В их руках немалая сила. И эта сила движет страну в весьма определенном направлении: в сторону поисков принципиально нового, «исламского» пути развития. Но что составляет суть такого пути? Она – в сочетании традиционных форм экономической активности, характерных для мусульманских стран в прошлом, со значительным простором как для частнособственнического предпринимательства, так и, особенно, для государственного хозяйства. Правда, государственная экономика неэффективна, что хорошо известно и Ирану. Компенсацией неэффективности являются нефтедоллары. В недавнем прошлом едва ли не все они уходили на войну, затем пошли на восстановление разрушенного войной хозяйства. Но что дальше?

Пока что годы, миновавшие после прекращения ирано-иракской войны и кончины всесильного имама, к сколько-нибудь заметным переменам в политике страны не привели. Быть может, Иран при новом руководстве стал более сдержанным в своих внешнеполитических акциях и чуть менее радикальным во внутриполитических. Но принципы его поведения и генеральные его установки остаются прежними. Как и раньше, считается действующей и не дезавуирована новыми властями анафема аятоллы в адрес писателя-еретика С. Рушди, до сих пор вынужденного скрываться от жаждущих его крови убийц, причем не столько наемных (хотя награда за голову Рушди немалая), сколько идейных, стоящих за чистоту и честь фундаментального ислама. По-прежнему Иран принадлежит к числу самых яростных противников Израиля – практически только из Тегерана донесся голос, близкий по тону к анафеме, коща готовилась одобренная даже всеми арабскими странами конференция в связи с ближневосточным кризисом в конце 1991 г.: по мнению иранских лидеров, с Израилем говорить не о чем и не следует – он просто не должен существовать. Да и поведение Ирана в дни кризиса, в связи с аннексией Ираком Кувейта можно назвать двусмысленным: не столько жертва агрессии, сколько агрессор, вчера еще на протяжении многих лет воевавший с Ираном, воспринимался иранским общественным мнением с некоторым даже сочувствием. Причина очевидна: Иран активно поддерживал антиизраильский пафос и намерения иракского Хусейна.

Будущее покажет, как будут развиваться события и сколь долго Иран сможет еще позволитьсебе активно противостоять миру капитализма, позиции которого в связи с крушением СССР заметно укрепились. Стоит напомнить, что выборы 1992 г. склонили чашу весов в пользу умеренной политики президента Хашеми Рафсанджани. Но пока эта страна все еще остается оплотом исламского фундаментализма и в нынешней ситуации, когда мусульманские республики бывшего Советского Союза ищут союзников и ориентиры, Иран, как, впрочем, и Турция, – один из возможных объектов выбора. Ясно, что миру этот выбор новых тюрко-исламских государств не безразличен.

<p>Афганистан в годы войны и после нее</p>

Политика и позиции нового Афганистана всерьез определяются с 1992 г., когда активное вмешательство держав в дела этой многострадальной страны решительно кончилось. От того, склонится Афганистан к исламскому фундаментализму типа иранского или изберет иной путь развития, будет кое-что зависеть и в ориентации тюркско-исламских республик бывшего Советского Союза. Какова же ситуация в Афганистане?

В середине нашего века, когда лишенная своих владений в Индии Англия перестала играть сколько-нибудь заметную роль в афганских делах, а попытавшиеся было потеснить ее на Среднем Востоке немцы потерпели поражение в войне, СССР превратился в главного и наиболее влиятельного соседа этой страны, о чем уже упоминалось. Соседство такого рода сыграло свою роль и в сфере экономики (участие СССР в строительстве ряда важных промышленных объектов), и в области политики (основанный на договоре 1931 г. дружественный по отношению к нашей стране нейтралитет Афганистана), и в идеологической ориентации. После ликвидации монархии правительство М. Дауда явственно ориентировалось на советскую помощь и содействие, хотя и не очень-то стремилось открыть дорогу к власти для радикальных групп. Курс на неприсоединение и независимость страны был зафиксирован в конституции 1977 г., закрепившей в стране (ныне ок. 19 млн. населения) парламентарный однопартийный режим, президентское правление. Однако контроль над армией Дауд установить не сумел. Многие армейские части оказались под руководством радикально настроенных офицеров, что и привело к военному перевороту в апреле 1978 г., в результате которого власть перешла к Революционному совету, возглавленному лидерами бывшей до того на полулегальном положении Народно-демократической партии Афганистана (НД ПА).

В апреле 1978 г. была провозглашена Демократическая Республика Афганистан, а в декабре того же года между этой республикой и СССР был подписан Договор о дружбе, добрососедстве и сотрудничестве, ознаменовавший качественно новый этап во взаимоотношениях между двумя странами. Новое качество сводилось к тому, что Советский Союз как бы брал на себя роль политического гаранта существования ДРА. В том, что такая роль была жизненно необходимой для новой республики, можно убедиться при знакомстве с последующим ходом событий. Дело в том, что к радикальным преобразованиям Афганистан не был готов. Отсталая экономика, низкий исходный уровень развития, социально-психологическая неподготовленность населения к трансформации, да к тому же еще и глубокие корни ислама, препятствовавшие распространению марксистскосоциалистических идей и идеалов (при всем том, что сами мусульмане часто и охотно говорят о социализме, нельзя не заметить, что для правоверных все это имеет значение лишь постольку, поскольку основой основ продолжает оставаться ислам, пусть даже чуть перекрашенный в социалистические тона), – все это сужало социальную базу НДПА до минимума. Опереться внутри страны этой партии с ее радикальными установками было почти не на кого – и альтернативой стала опора на СССР.

Но и это еще не все. Внутри НДПА существовала устойчивая вражда между двумя составляющими ее фракциями – Хальк и Парчам. Вражда была, что называется, не на жизнь, а на смерть. Несмотря на все попытки сверху и со стороны (имеется в виду СССР) погасить ее, она продолжала пылать. В огне жестокой борьбы погибли многие сотни, если не тысячи членов НДПА, что не только ослабило партию, но и создало обстановку внутренней нестабильности в стране. В сентябре 1979 г. руководитель НДПА и Революционного совета Н. Тараки был свергнут и уничтожен его соперником X. Амином, после чего была развернута кампания преследования сторонников Тараки. Похоже на то, что Амин склонен был противопоставить поддержке СССР какую-либо иную внешнюю силу. Это и сыграло роковую роль в его судьбе: в декабре 1979 г. в Кабул были введены советские войска, президентский дворец был окружен, Амин убит, а во главе НДПА и Революционного совета стал еще недавно бывший послом ДРА в Чехословакии Б. Кармаль.

С этого момента Афганистан оказался в огне войны, которая длилась свыше 13 лет. Речь идет как о гражданской войне, так и о войне с введенными в Афганистан советскими войсками, численность которых была для этой страны достаточно внушительной – около 100 тыс., не говоря уже о техническом оснащении и армейской выучке. Введение советских войск в Афганистан было не только ошибкой, но и грубым политическим просчетом, а фактически – преступлением бывшего советского руководства, привыкшего полагаться на силу.

Нежелание познакомиться со страной и ее историей, пренебрежение к реальности привели к бессмысленной гибели нескольких десятков тысяч жизней советских солдат, не говоря уже о миллионе, если не больше, уничтоженных современным оружием афганцев, о бесчисленных страданиях афганского народа. Кроме того, введение советских войск не только оттолкнуло от СССР большинство афганцев, но и еще резче выявило слабость социальной базы правительства в Кабуле. Запоздалые попытки выправить перекосы времен Тараки и Амина не дали заметных результатов, как и замена Кармаля новым президентом страны Наджибуллой и срочная институпионализация власти (новая конституция, созыв парламента, призыв к многопартийному сотрудничеству на широкой политической основе и т. п.). Все эти реформы, равно как и укрепление достаточно хорошо оснащенной и обученной армии ДРА, позволили НДПА удержаться у власти. Но дни ее были сочтены.

Длительная война привела к неслыханным разрушениям, к уничтожению сотен и тысяч деревень, к разрушению городов, к массовой миграции населения (до 3—5 млн. афганцев находились в качестве беженцев в соседних Пакистане и Иране). Но главное – она вызвала резкий рост сопротивления, рост национализма в Афганистане, многократное усиление позиций различного рода фувдаменталистских, исламско-националистических и монархических политических течений, которые в ходе вооруженной борьбы выявили себя в рамках различного рода племенных и политических группировок. Как известно, борьба завершилась в 1992 г. капитуляцией лишившегося поддержки извне правительства в Кабуле. Силы вооруженной оппозиции заняли столицу Афганистана и установили свою власть в стране. Как будут развиваться события дальше, покажет будущее. Можно надеяться, что противостоящие друг другу вооруженные группировки все же в состоянии найти общий язык. Но одно можно сказать со всей определенностью: годы войны оказали сильнейшее воздействие на судьбы Афганистана. И едва ли не важнейшим результатом войны следует считать рост позиций исламского фундаментализма.

<p>Есть ли будущее у исламского фундаментализма?</p>

Здесь мы подходим к весьма тонкой материи футурологических прогнозов. Несомненным фактом последних десятилетий является усиление позиций ислама и исламских государств в мировом сообществе. Этот процесс заметен и в Турции, казалось бы, давно покончившей с засильем ислама и вполне светской после реформ Ататюрка; ощущается он и в Египте, хотя там группа «братья-мусульмане» – олицетворение фундаментализма – после убийства президента Садата была поставлена вне закона. Во многих других арабских странах, в том числе и в палестинской ООП, позиции сторонников фундаментализма еще более ощутимы. Об этом достаточно красноречиво свидетельствует и недавний взрыв фундаменталистского ислама во вполне, казалось бы, благополучном в этом смысле, долгие годы ориентировавшемся на социалистические ценности и идеалы Алжире. Не приходится напоминать об Иране, признанном центре наиболее жесткого и активного исламского фундаментализма. Влиятельные позиции у сторонников фундаментализма в Афганистане. Наконец, стоит упомянуть о тенденции к возрождению чистоты ислама в Пакистане, об исламских настроениях в тюркоязычных среднеазиатских государствах и Азербайджане, да и некоторых иных странах ислама, которых в мире свыше сорока. О чем говорит сегодня повышенный интерес к исламу? И что являет собой исламский фундаментализм, каковы его идеи и потенции? Частично об этом уже шла речь. Но пора посмотреть в корень проблемы.

Фундаментализм – это не просто возвращение к истокам, к чистоте подлинного древнего ислама, когда был жив великий пророк и не было еще деления правоверных на шиитов и суннитов, хотя и это очень важно для всех его сторонников. Фундаментализм – это прежде всего требование единства всех мусульман в качестве ответа на вызов современности. Тем самым выдвигается претензия на создание мощного консервативного политического потенциала. Фундаментализм в его крайних формах ведет речь, таким образом, об объединении всех правоверных в их решительной борьбе с изменившимся миром, за возврат к нормам очищенного от позднейших наслоений и искажений настоящего ислама, и в этом он чем-то напоминает распространенные в прошлом веке идеи панисламизма.

Популярны ли подобные идеи и если да, то где именно и почему, в какой степени? Стоит сразу же заметить, что, если не считать небольших групп фанатиков, фундаментализм как всеобъемлющее и влиятельное течение мысли и тем более реальная политическая сила явно не грозит тем странам, которые уже успешно движутся по капиталистическому пути, будь то Турция, Египет или Пакистан. Пусть даже в этих странах движение за чистоту ислама станет заметным – оно не имеет в них серьезных шансов на успех по той простой причине, что здесь ненависть к чужим стандартам ушла в прошлое, а многие из этих заимствованных стандартов с успехом прижились и способствуют процветанию, чего не может не ценить население (опять-таки если не принимать всерьез небольшие группы фанатиков). По той же причине нет условий для роста фундаменталистских идей и настроений в современных аравийских монархиях, при всем том, что здесь позиции ислама как такового крепки, как, может быть, нигде. Достаточно напомнить, что Саудовская Аравия с ее Меккой – признанный центр ислама, цель хаджа. Но при всем том и в Аравии, и в соседних с ней эмиратах высочайший современный технический и цивилизационный, капиталистический в своей технологической основе стандарт гармонично сочетается с ненарушенным привычным исламским, подчас исламо-бедуинским образом жизни. Для такого рода гармонии нужны были большие деньги – эти деньги появились и сыграли свою благотворную позитивную роль, прежде всего в том смысле, что сняли внутреннюю социально-политическую, экономическую и любую иную напряженность, рождаемую обычно нехватками и жизненными невзгодами.

Разумеется, эти рассуждения не абсолютны. Им можно противопоставить, например, ситуацию в Ливии, где все перечисленные факторы вроде бы действуют или, точнее, могли бы действовать так же, как в аравийских монархиях, но где тем не менее усилиями Каддафи все перевернуто с ног на голову и в результате для исламского фундаментализма созданы все условия. Спорить тут не с чем. Но Ливия все же исключение, отнюдь не отменяющее, скорее оттеняющее правило. Для анализа же важна именно норма, но не исключение, хотя и его нельзя не принимать во внимание.

Если исходить из предложенных реалий, то логично заключить, что в основе фундаментализма лежат неудовлетворенность успехами в развитии, социопсихологический дискомфорт основной массы населения и, как следствие, ностальгия по идеализированному прошлому. Этот комплекс достаточно распространен в разных странах и в разные времена, нечто в этом роде типично и для нашей страны в переживаемое сейчас тяжелое время. Он сыграл свою роковую роль в судьбах Ирана, определив характер, успехи и направленность событий 1979 г. и, как итог, взрыв исламского фундаментализма. Где еще он может сыграть аналогичную роль?

Практически, если иметь в виду современные страны ислама, мало где. Небольшие государства вроде Ливии явно не в счет – там негде развернуться. Из более или менее крупных государств Магриба и восточносредиземноморской зоны арабского мира всерьез заражен вирусом фундаментализма разве что Судан, одно из самых отсталых исламских государств. Теоретически фундаментализм имеет неплохие шансы также и в Алжире, Сирии и Ираке. Алжир, где революционное правительство потерпело неудачу со своими социалистическими экспериментами, чуть было не стал жертвой этих неудач – только решительные действия властей преградили путь фундаменталистам в 1991—1993 гг. Сирия и Ирак, находящиеся под властью баасистских режимов скорее национал-социалистического, нежели религиозноисламского характера, в принципе достаточно энергично развиваются по капиталистическому пути, хотя и несколько ослаблены экспериментами того же социалистического характера. Слабости свои Ирак компенсирует нефтедолларами, а Сирия – дотациями от богатых нефтедолларами стран. Поэтому, строго говоря, почвы для серьезного недовольства жизнью и осознанного массового социополитического дискомфорта, для стремления в ностальгических поисках счастья обратиться к глубокому прошлому здесь пока что вроде бы нет. Однако эта почва при неудачном развитии событий и ухудшении ситуации, кризисных явлениях может, как то показывает пример Алжира, появиться. И в этом смысле Сирия, Алжир и богатый нефтью Ирак – это как бы резерв фундаменталистов, хотя реально рассчитывать на успех исламский фундаментализм в этих странах пока не имеет оснований. По сути, единственное государство, где такого рода основания имеются в избытке, это Афганистан.

Афганистан в чем-то близок к иранским реалиям. Правда, у него нет столь давней истории, древних и развитых традиций, которыми можно было бы гордиться. Зато он потенциально в еще большей степени, чем Иран, оказался неподготовленным к радикальным преобразованиям современного типа. У него нет и нефти, которая могла бы помочь. И главное, именно здесь оказались наиболее живучими восходящие к первобытным племенным нормам свободолюбие и горделивое стремление к независимости горцев, готовых сражаться за свой привычный образ жизни с кем угодно и сколько угодно. Идейной опорой этой позиции сегодня в Афганистане служит ислам. И этот ислам буквально на наших глазах перерастает в исламский фундаментализм, чему в немалой степени способствует тот комплекс, о котором только что упоминалось и все составные элементы которого в избытке представлены в современных афганских реалиях.

Надо заметить, что афганский фундаментализм отличен от иранского. Он не столько внешне-формальный (женщин здесь пока не призывают поголовно надевать чадру), сколько глубинно-истинный, доктринально-сущностный. В фундаменталистских тенденциях афганцы видят и то свое, что дорого каждому из них, каждой племенной или политической группе, и то общее, что сплачивает всех их в нечто единое целое. Практически это означает, что взрыв фундаментализма в Афганистане – это вполне реальная возможность, ибо потенциал для этого накоплен, причем немалый.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 32, 33, 34, 35, 36, 37, 38, 39, 40, 41, 42, 43