Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Зарубежная фантастика (изд-во Мир) - Рим, папы и призраки

ModernLib.Net / Фэнтези / Уитборн Джон / Рим, папы и призраки - Чтение (стр. 14)
Автор: Уитборн Джон
Жанр: Фэнтези
Серия: Зарубежная фантастика (изд-во Мир)

 

 


      — Благодаря вам, как я думаю, — обратился Солово к Дрозу. Дела шли жутко хорошо… на второй-то стадии плана.
      — У меня есть кое-какое дело, — объяснил адмирал пляшущему германцу. Однако патер Дроз приглядит за вами во время этой маленькой прогулки. Он прекрасно справится с поручением.
      — Именно, — прогрохотал швейцарец, радуясь тому, что действие переходит к знакомым ему областям. — Не беспокойся, я прихватил запасную шпагу…
      Ни в коей мере не желая быть свидетелем духовного запустения, которое Нума Дроз называл весельем, адмирал Солово отправился домой и приступил к делу, которым занимался, когда его не видели. Он ожидал неизбежного.
      Оно явилось на рассвете в виде офицера бургундской стражи.
      — Не будет ли достопочтенный адмирал настолько добр, — попросил тот, озадаченный и довольный тем, что Солово, казалось, ожидал одетым его прихода, — чтобы посетить замок Святого Ангела и засвидетельствовать личность двоих смутьянов, имеющих наглость претендовать на знакомство?
      Умудренный в этом мире настолько, чтобы не брезговать призывом простого наемника, адмирал Солово последовал за ним. В Палаццо дель Сенаторе он подождал, пока горизонт расчистился, и презентовал содержимое своего кошелька нищенке, скрючившейся в дверях. А потом заторопился прочь, дабы никто не заметил столь позорного деяния. Негоже компрометировать с таким трудом приобретенный в глазах общества облик, позволяя публике узнать о своей бесцельной доброте. Кто-нибудь из врагов мог бы заподозрить, что адмирал становится мягок, и предпринять ход, направленный против него.
      Но, невзирая на все, Солово ощущал потребность сделать подобный жест. Без сомнения, он получит от Феме, как обычно, богатое вознаграждение: землю и деньги, доступ к людям и тем удовольствиям, которые они могут предоставить в бесконечном изобилии. Оставалось, впрочем, сознание собственной вины из-за согласия на требования Феме. Чувство легкой вины…
      Потом, уже умственно подготовившись к повседневным сложностям активной жизни, он вступил в замок Святого Ангела и обнаружил там Нуму Дроза и Мартина Лютера, держащих оборону.
      Стражники, в качестве наемных пастухов приглядывавшие за ними, к Дрозу относились с опаской и не пытались его разоружить. Наемник находился, как немедленно осознал Солово, в той самой непредсказуемой фазе опьянения, когда волны эйфории разбиваются об утесы угрызений совести. Поэтому адмирал свел общение к минимуму. Швейцарец поглядел на Солово красными глазами и заметил знак одобрения проделанной работой. Он ощутил удовольствие, однако по его переменчивому состоянию об этом было трудно судить.
      Лютер, напротив, производя шуму на троих, повествовал о ночных подвигах под изумленными взглядами стражников. Он явно не представлял, ни как носят, ни как держат меч, был исполнен пьяного многословия и не знал (или не обращал на это внимания) того, что распорол монашеское одеяние от ворота до задницы.
      — Привет, адмирал, — провозгласил он, махая нетвердой рукой. — Как же мы повеселились!
      — Мы в конце концов перехватили их, когда они с боем отступали из Борделлетто, — сухо улыбнулся бургундец. — Там осталось, кажется, двое убитых, и еще целой куче необходима починка, впрочем, не такая уж серьезная. Если вы знаете их, для меня достаточно одного вашего слова. На чем остановимся, синьор… на неофициальной гарроте, публичном повешении или же пусть живут?
      Перед ответом Солово выдержал долгую паузу — из чистого садизма. За эти несколько секунд Мартин Лютер даже заметно протрезвел.
      — Я выбираю последнее, — промолвил адмирал наконец.
      — Ну, раз вы в них уверены, — ответил бургундец, давая знак, чтобы люди его расступились. — Только если передо мной священник с монахом, значит, я — француз.
      — Нет, — признал Солово, к явному облегчению офицера, — вы, безусловно, не француз.
      Оказавшись снаружи, в относительной прохладе, Лютер начал терять пыл. Солово выбрал гриб «звезда с тысячью лучей», учитывая известную мягкость возвращения на землю после его употребления. Никогда более не доведется монаху чувствовать себя так хорошо или ощущать жизнь в той полноте, как это было последние несколько часов, однако теплое воспоминание не оставит его, подобно слабому аромату одежд ушедшей любимой. Оно поддержит его на пути какое-то время, а потом будет поздно поворачивать обратно.
      — Ах, адмирал, — на ходу восторженно заговорил Лютер. — Не знаю, что и сказать…
      — И хорошо, — ответил Солово, но, увы, безрезультатно.
      — Я провел самую восхитительную ночь во всей своей ничтожной жизни. Учтите, это просто скандал, что священник в Риме может знать все, что известно патеру Дрозу.
      — Прошу, — адмирал поднял руку в черной перчатке, — воздерживаться от подробностей.
      — Знаете, у нас была и возможность подумать, посреди всех… дел. Обиженный Лютер надулся. — Как странно и забавно, время словно бы растянулось, часы никак не кончались.
      — Когда ты начал говорить, все и окончилось! — пожаловался Нума Дроз, возведя очи к небу.
      — Патер Дроз во многом подобен солдату, — продолжал монах. — Он фаталист, как и все они, что не подобает священнику.
      — Я же только сказал, — возразил Дроз, — что, если твоя голова залетела на пику и удостоилась таблички с твоим именем, больше ничего уже не сделаешь.
      — Но это таксогласуется с моим новым прозрением, — говорил Лютер, не обращая внимания на него. — Мы живем только верой. Ты спасен, если вера тебя оправдала… если же нет — не взыщи, ситуацию ничем не поправить. Понятно?
      И когда Лютер добавил, обращаясь к себе самому: «Следует все обдумать, я вижу здесь такие глубокие выводы…», Солово понял, что дело сделано.
      По возвращении монаху будут предоставлены все возможности для размышления. Поганцу фон Стаупицу было приказано отнестись к Лютеру благосклонно и отпустить удила. Когда брат Мартин вернется в Эрфурт, окажется, что германский орден августинцев самым неожиданным образом от излишней суровости перешел к достойной презрения распущенности. И чтобы еще более дезориентировать Лютера, его гонитель и похититель сосисок должен был сделаться его патроном, другом и наставником.
      — Главное, — обратился адмирал к монаху, пронзая Лютера ледяным взглядом, — думать самостоятельно, собственными мыслями, а потом уже не колебаться. Прибейте свой флаг к мачте.
      — Прибейте… к мачте! — словно эхо повторил Лютер, фиксируя совет одурманенным разумом.
      Адмирал Солово не был ни пророком, ни ясновидцем, но, быть может, долгая связь с Феме наделила его проницательностью. Как бы то ни было, он заглянул в будущее и ощутил потребность сказать:
      — И все-таки прибейте к чему-нибудь.
      — Ну что могли мы сказать, адмирал? — спросил уэльский фемист. — Ваше имя слышалось на каждом заседании Совета, и хвалы становились все пышнее.
      Солово приглядывался к далекой активности в собственной вилле и вокруг нее и думал о том, как чудесно наконец освободиться от всех забот.
      — Неужели и впрямь? — осведомился он, впрочем, без особого интереса. Разве вы не располагали мириадами агентов, подтачивавших устои?
      — Но никто не был столь достославно отмечен успехом и судьбой, ответил фемист. — Вы вносили свой вклад в Книгу с монотонной регулярностью и, как мы видели, в точности соответствовали предсказуемой роли, занимая то место в истории, которое мы отводили своим людям. Один из членов Совета сообщил мне, что такого точного выполнения Священного писания не отмечалось с тех пор, как на сцене появился Аттила.
      — На мой взгляд, — промолвил Солово, — сравнение не вполне лестное.
      — У каждого своя роль, — пояснил уэльсец. — Мы не всегда одобряем предсказания, но что написано, то написано, и этого не обойдешь. Вам же, однако, мы могли аплодировать. Вы оправдали нашу терпимость и долготерпение в отношении вас.
      — Вы так полагаете? — проговорил адмирал, следя за скольжением крохотной рыбацкой лодчонки по искристым водам внизу. Он позавидовал короткой и примитивной жизни рыбака.
      — Без сомнения, — ответил фемист, удивляясь тому, что может быть столь интересного в дурацком сооружении из досок и веревок, когда речь идет об изменении судеб мира. — Увидев, как необходимо, чтобы именно вы вдохновили Томаса Кромвеля. Мы с трепетом осознали, как выполняются слова Плифона такими незначительнымисредствами — это я про цветы и клейменый зад! Только представьте себе, как эти ничтожные вещи проворачивают, усиливаясь рычагами и шестеренками власти и положения, могучие колеса истории!
      — Вы бы скоро устали от шума, оказавшись столь близко к этой машине, как я, — остерег Солово. — Зубцы проскальзывают и трутся, харкая кровью. А из того, что они извергают, вы лепите историю.
      — Так было всегда, — невозмутимо ответил фемист. — Но прошу вас, не думайте, что мы настолько грубы и поверхностны, чтобы интересоваться лишь видимыми событиями. Истинно, нам нужно, чтобы Кромвель-катализатор изгнал Церковь и молитвенные дома со своей родной земли, но это не все. Предсказания, антипапское законодательство, вынужденный развод, мученики и создание новой протестантской супердержавы — всего лишь следствия. Неужели вы полагаете, что мы простираем свою руку только для того, чтобы создать… Англиканскую церковь?
      — Наверное, нет, — Солово старался подбодрить собеседника. — Какое удовольствие видеть, как рождается урод?
      — Именно так, адмирал. Дело в том, что Кромвель, наше общее крохотное создание, преуспеет сверх наших самых диких ожиданий. Но есть и другие, кто может послужить нашим желаниям. Нет, цель всего предприятия разрушить весь образ жизни, жизненно важную систему социальной поддержки для слабых и нуждающихся, как и идеологические центры сопротивления нам. Мы хотим выбить опору, обрушить все здание, чтобы кто-то иной воздвиг новое на его месте. Мы задумали обеспечить могучей поддержкой класс захвативших землю, светскую и национальную буржуазию. Продав им обширные монастырские земли, — как он это сделает, — ваш Пузан VIII Английский подпишет смертный приговор всему, что ему близко. Есть некая красота в том, как действует эта социальная алгебра.
      — С Лютером то же самое, только почерк крупнее, — вставил Солово.
      — Именно, — улыбнулся фемист. — А в качестве побочного продукта резня, перемены, цинизм дискредитируют религию в глазах масс — точнейший замысел и элегантный.
      — Как и ожидалось, — безразличным тоном ответил Солово. — Громовые раскаты Реформации уже улавливались даже моим собственным слухом.
      — Сомневаюсь, адмирал, — возразил фемист. — Нужны личности, люди, действующие по собственной воле, чтобы превратить эти «раскаты» в истинный гром и молнию. Чтобы расцвести, Реформация нуждается в садовнике. То, что вы — и мы с вами — вызывали к жизни, будет расти и переменит Европу, а с нею и весь мир. Действие этой пьесы занимает две полные страницы Книги. И всю следующую половину тысячелетия мы будем следить за тем, чтобы она была сыграна.
      — А я хорошо заработал на ней, — задумчиво промолвил Солово. Принадлежавшие лично Браччолини экземпляры «О природе вещей» Лукреция и «Бесед» Эпиктета. Истинные находки!
      — Чтобы получить их, нам пришлось отправить наследника-флорентийца в плавание под Мостом Вздохов, - согласился фемист. Он не пожелал расставаться с книгами за деньги.
      — Они, безусловно, заинтриговали меня, примерно на месяц, — сказал Солово, отмечая тем свое согласие с методом приобретения. — Лукрециевские излияния — вещь скандальная. А эпикурейство — прямая антитеза стоицизму.
      — В нашем мире должно найтись место для обоих верований, адмирал, заметил фемист в либеральной манере. — И говоря это, я помню, что именно вас должны мы благодарить за мир, который нас теперь ожидает… Пророчества сфокусировались и слились, все сошлось в единый центр — и им были вы.
      — Простая случайность, — ответил Солово.
      — Все предсказано, — возразил фемист. — Из-за вас собрался Великий совет. Всего второй раз за всю историю… предыдущий рассматривал обращение императора Константина.
      — Это не тот ли Совет, — поинтересовался адмирал, — который состоялся шесть лет назад?
      — Правильно, в Дамасской Касбе — вдали от глаз любопытных… монотеистов.
      — А мне показалось,что ряды представителей высшего общества поредели, — промолвил Солово, даже на этом этапе жизни радуясь тому, что его безумное предположение подтвердилось. — Я велел Ватиканской службе безопасности проверить.
      — Я знаю… вы старый негодяй.
      — Но так ничего и не выяснил.
      — Мы рассчитывали на это, адмирал. Это было одно из самых существенных мероприятий — не из тех, которые предпринимают с легкой душой. Наши лучшие и мудрейшие головы, потратившие всю жизнь на анализ Книги, не могли предвидеть развития надвигавшегося кризиса. Мы боялись. Наши планы или вдруг состоятся, или лопнут. Некоторые даже предполагали, что близок день освобождения богов.
      — Нет, — улыбнулся Солово, — речь шла не о подобных мелочах. Божки благополучно томятся под спудом. Я и сам их видел не так уж давно.
      Задетый столь богохульным легкомыслием, фемист продолжил более холодным тоном.
      — Дело оказалось действительно более значительным, если подобное вообще возможно. Это был день, тот самый день, ради которого вы были рождены. Мы — а с нами и все творение, — затаив дыхание, ожидали вашего милосердного приговора.
      Адмирал Солово поглядел на все еще живой, продолжающий существование мир, на свой дом и детей, на птиц и море… и припомнил знаки только что явившегося Апокалипсиса. «Интересно, — подумал он вслух, — а правильное ли решение я принял?»

Год 1520. СВЕТ ГОЯМ (И ОТ НИХ): я решаю судьбу Вселенной и становлюсь владыкой острова Капри

      — Часы заведены, — проговорил щеголеватый молодой денди с улыбкой. Необходимо ваше присутствие.
      — Прошу прощения? — отозвался адмирал, возмущенный подобным нарушением его уединения, и где — в придорожном кабачке. Но денди уже исчез… самым неестественным образом растворившись в небытии.
      — Огни разожжены и горят высоко, — добавил темноволосый, сластолюбивого вида купец от ближнего стола. — Дела уже бурлят. Необходимо ваше присутствие.
      — Если ты не воздержишься, я заколю тебя, — пригрозил адмирал негромко и без колебаний.
      В конце концов, какой прок в головокружительной карьере, если к нему можно обращаться так запросто. Как ни прискорбно, Солово более не находил в себе терпения для людей. Впрочем, в этом случае оно и не требовалось, потому что купец тоже… исчез.
      — От чего он должен был воздержаться? — спросил компаньон адмирала, равви Мегиллах. Угрозы его не встревожили… третья любимая тема римских разговоров. — С кем это вы говорили?
      Солово повернулся назад к бутылке и кубкам, легкая рябь на океане самообладания уже улеглась.
      — Похоже, что ни с кем, — ответил он. — Так что прошу любезно забыть об этом.
      Долгие годы, проведенные Мегиллахом на месте предводителя гетто, научили равви не различать сдержанную просьбу и приказ.
      — …впрочем, конечно, мы рассчитываем воссоединиться на земле обетованной во времена Мессии, — продолжал он точно с того места, на котором прервался разговор. — Да, у нас будет много мицва, связанных с храмом, сельским хозяйством и прочее. Это еще более ускорит освящение детей израилевых, что, собственно, и требуется для прихода Его.
      Адмирал Солово кивал в знак понимания.
      — И тогда вы сделаетесь тем предсказанным «светом гойским народам», и история (являвшаяся прежде записью деяний неправедных) по вполне понятным причинам…
      — Э… быть может, — ответил Мегиллах чуточку более нервно и отрывисто, чем обычно, — этот вопрос соприкасается с эсхатологической стороной вашей собственной веры и обнаруживает… э… известную противоречивость. Лучше оставить эту тему в покое и положиться на волю Господа, допускающую пока еще доброе сосуществование.
      Солово родился за полтысячелетия до того, как стало возможным понимать подобные декларации в их прямом смысле, и посему решил (и только отчасти правильно), что равви имеет в виду инквизицию.
      — Справедливо, — промолвил он, отмахнувшись от теологических трудностей, снедавших его друга. — Время все расставит по своим местам, так я всегда говорю. И прах наш ответит на тот или другой зов.
      — Безусловно, — скромно согласился равви, которого возраст обязывал опасаться ловушек, даже имея дело с друзьями дней молодости.
      — Мне так… приятны наши беседы, — медленно произнес адмирал, удивленный тем, что еще способен использовать столь эмоциональные термины. — Они так благодетельно контрастируют с количеством часов, потраченных на вавилонские труды его святейшества. Естественно подозревать наличие где-то людей, верующих и склонных к идеализму, однако встреча с ними всегда истинно освежает. Я не забываю про это.
      — Необходимо ваше присутствие.
      — Вы видите его? Он реален? — невозмутимо спросил Солово у Мегиллаха.
      Когда равви осторожно качнул седой головой, адмирал обернулся на голос.
      — Ты реален, и этого довольно, — сказал он, толкнув гвардейца-швейцарца в грудь. — Поэтому я выслушаю тебя, и не более того.
      Гвардеец многое успел повидать в своей недолгой жизни, во всяком случае, достаточно для того, чтобы не беспокоиться за свою честь и нанесенные ей оскорбления. На службе он их не замечал.
      — Необходимо ваше присутствие, — повторил он ровным голосом.
      — Немедленно к его святейшеству? — попытался помочь Солово.
      Глаза гвардейца чуть блеснули в знак согласия.
      — Весть передана, — произнес он. — Либо пан, либо пропал, решайте сами. — Отступив на три шага назад, он исчез столь же внезапно, как и появился.
      — Вам надо идти, — посоветовал равви Мегиллах столь мягко, как только мог. — Здесь мы ничем не заняты.
      — Совершенно верно! — ответил адмирал, напряженно улыбаясь. — Однако я все больше и больше привязываюсь к этому ничто,а зов к чему-тослабеет день ото дня. А когда это что-топредставляет собой сумрачный лабиринт, где обитает его апостольское святейшество, чувство это многократно усиливается.
      Мегиллах излишне хорошо знал подобное состояние, однако наивная дружба заставляла его цокать языком и качать головой.
      — Я знаю… знаю, — промолвил адмирал, поднимаясь и роняя несколько монеток на стол. — Но что он способен сделать со мной? Что ценного он может отнять у меня? Мое воспитание делает меня свободным человеком в мире рабов. Пусть будут прокляты исчезающие вестники и швейцарцы! Пройдитесь со мной, равви, проводите меня. Расскажите еще о конце вашей Вселенной.
      И двое стариков побрели прочь.
      В конце Виа Сакра, прежде чем покинуть старый римский Форум, они остановились перед древней аркой Тита.
      — Здесь есть все, — заметил равви. — Все отражено в камне искусниками императора. Дух восстания, человеческой борьбы, потеря всего дорогого, что воплощалось для нас в самом храме.
      — Но этот триумф, — вмешался адмирал, — оказался триумфом мертвого императора мертвой империи. Вы же, гонимое племя, живы. Так кто победил на самом деле? Вы можете отчасти утешиться этим.
      Равви Мегиллах кивнул.
      — На мой взгляд, — он улыбнулся, — если хорошенько подумать, этот монумент может наделить нас не одним уроком.
      — Быть может, они захватили вашу менору, - Солово показал на сцену, где ликующие римляне влекли священный храмовый канделябр, — но что хорошего она им принесла?
      Равви так и не получил возможность ответить.
      Резные изображения и украшения арки вскипели, задвигались, то погружаясь в глубины камня, то выступая из них змеиным клубком.
      Адмирал услыхал, как охнул равви Мегиллах, и понял, что не один оказался между мирами. Однако поскольку его спутник по профессии и рождению принадлежал к жертвам, особого облегчения общество это сейчас ему не принесло.
      Вдруг из глубин кладки навстречу им с невероятной силой устремились голова и торс. Камень вздувался, напрягался, и на нем проступило лицо мужчины. Он завизжал, и глаза его были полны ужаса.
      К первому аналогичным образом присоединились второй и третий, словно бы их проталкивали сквозь проницаемую мембрану. Они отчаянно напрягались, стараясь высвободиться, при этом жутко завывали, но дальше выбраться не могли.
      Потом, повинуясь какой-то неслышной и властной команде, все трое разом умолкли и обратились взглядами к Солово и Мегиллаху. И наконец настал великий покой, даже адмирал встревожился. Тут заговорил первый мужчина.
      — Я — Тит, — представился он и чуть отодвинулся в глубины арки.
      — Я — Веспасиан, - произнес второй, отступая подобным же образом.
      — Я — Иосиф, - сказал третий, и двое первых вернулись.
      — Мы горим! — завопили они хором. — Мы страдаем! Мы страдаем в аду!
      — За то, что я натворил! — выступил соло император Тит.
      — За то, что я брал город штурмом! — добавил его предшественник Веспасиан.
      — За то, что я написал об этом! — промолвил историк и отступник Иосиф.
      — Помоги нам! Спаси нас! Мы горим! — Хор возобновился, и они отчаянными жестами принялись указывать на одну часть теперь уже подвижного фриза.
      Адмирал Солово поглядел в том направлении.
      — Они тянутся к меноре, — заметил он, обращаясь к потрясенному Мегиллаху.
      — Пора! — взвыл Тит явно от непереносимой боли.
      — Верни ее! — охнул Веспасиан.
      — Порааааа! — согласился Иосиф, и остальные присоединились к его воплю.
      Трое, внезапно охваченные возобновившейся паникой, напрягались еще больше, но без успеха. Невзирая на все старания, они не могли высвободить руки или голову или хотя бы на дюйм пододвинуться к крошечному гравированному символу своих стремлений. Как и прежде, они как будто услыхали тайный сигнал, в самом скором времени получивший подкрепление.
      Из невообразимых глубин арки появились когти и крючья, которые ухватили несчастную троицу, разрывая их плоть и пуская кровь. Медленно и неотвратимо, несмотря на отчаянное сопротивление, они двинулись в обратную сторону, пока, наконец, не исчезли из виду. Каменная поверхность сомкнулась, исторгнув прощальное рыдание из чьего-то рта, и вновь настал покой. Странная жизнь оставила арку.
      — Чепуха! Вздор! — проговорил поблизости голос, позволив Солово выйти из задумчивости, а также отметить, что он вернулся в знакомый мир.
      — Необходимо ваше присутствие, — повторил тот же голос. — Я скажу это еще раз, а потом перейду к силе.
      Адмирал узнал интонацию и, установив по ней владельца, сумел перестроить свои мысли в нужном порядке.
      — Мастер Дроз? — промолвил он, обращаясь к гиганту-швейцарцу. — Как вы себя чувствуете?
      — Взволнован, — ответил швейцарец, — но неумолим. Почему вы не слушаете меня, достопочтенный адмирал?
      — Я глубоко погрузился в мысли, Дроз; размышлял над реакцией мудреца на любопытные вести.
      — Ну, этот вопрос я могу решить за вас, адмирал: он реагирует на них немедленно, в особенности когда я их доставил. А что случилось с этим евреем?
      — Подозреваю, что он тоже задумался глубоко.
      — Мог бы хоть поздороваться. Из всех этих размышлений ничего хорошего не выйдет, вот увидите. Потому-то Господь и даровал нам инстинкты, дабы избавить от рабства в оковах склонного к ошибкам рассудка.
      Солово если что и ценил, так это собственные стоические убеждения.
      — Предлагаю сделку, мастер швейцарец, — торопливо сказал он. — Я исполню ваши конкретные пожелания во всех подробностях, а вы в свой черед избавите меня от вашей натурфилософии. Ну как?
      — По рукам, адмирал… хотя вы лишаете меня возможности сделать вам справедливый упрек за обращение с моим сержантом в этом кабаке. Вот уж не ждал. И это от человека, которого я считаю своим другом!
      Оба расхохотались: швейцарец — бычьим ревом и адмирал — сухим удивленным кашлем, отмечая абсурдность возможной дружбы между ними. Потом Солово позволил Нуме Дрозу идти впереди, оставив равви Мегиллаха в глубоком потрясении перед утихшей аркой.
      — Не дуйтесь, мастер Дроз, — утешая, сказал Адмирал. — Жизнь полна разочарований. Однако не исключено, что сегодня вы провожаете меня от одного предзнаменования к другому.
      — Адмирал, — промолвил Лев X, верховный (по всеобщему мнению) представитель Христа на Земле, — вы заставили нас ждать!
      Солово парировал требование объяснения, истолковав фразу как простую констатацию факта… тем самым расстроив придворных, священников и гвардейцев, предвкушавших его посрамление. Им следовало бы знать, что папский следователь — скверная мишень для чьего бы то ни было остроумия.
      — Если ждать долго, дождешься всего, — вежливо ответил адмирал, выбирая одну из наиболее истертых фраз из своей обширной коллекции клише.
      — Но не настолько долго, черт побери! — взревел папа. — Ах! Садитесь же, каприйский… адмирал.
      Солово постарался не заметить оскорбительного жеста большого пальца папы, отмечая попутно, как мало осталось от Джованни Медичи, «Золотого флорентийца», сына Лоренцо Великолепного и приятеля юных лет Микеланджело. Жизнь превратила его в Льва X, в котором, по строгому суждению адмирала, аппетит был сильнее рассудка; и даже сейчас постоянный блеск жира на подбородке напоминал об этом.
      Лев выглядел нездоровым, и раздражительность его била ключом из более глубоких источников. Эффект оказался настолько глубоким, что Солово, умеренно припав к иссякающему в его душе источнику человеческой симпатии, почувствовал жалость к своему господину.
      — Если бы у меня был еще хоть кто-нибудь, наделенный головой, на которую можно положиться, — проговорил папа, одновременно с воинственным пылом метнув фигу в сторону своих советников, отшатнувшихся от нее, как от пушечного ядра, — кто-то с лучшим слухом и более покорными ногами… тогда бы я мог вздохнуть. А так приходится обходиться вами, ад-ми-рал.
      Солово ощутил, что для его остроумных замечаний, пожалуй, еще не время. В зале, с его точки зрения, было больше недоброжелателей, чем солнечного света. Каждый из собравшихся здесь соперников по карьере или обыкновенных личных врагов с радостью и быстротой воплотит в жизнь любое направленное против него решение папы. Кроме того, в воздухе чувствовалось нечто новое и интересное, и он предпочел не пропускать новостей. Посему адмирал улыбнулся и промолчал, и прежнее настроение папы миновало как облако.
      Встревоженный Лев проявил необычную глубину мысли.
      — Я видел сон… — начал папа (так рекомендовали начинать речь риторические школы, многолетние фавориты тех дней). — Он мне теперь снится все время. Сперва я решил, что всему виной огуречный бренди, но сон возвращается снова и снова. Он жжет меня, Солово. Не знаю, как, но он открыл мне, что я умру и буду в аду, если эта проблема не решится.
      — И все это произошло за тот месяц, который прошел после нашей последней встречи? — спросил Солово, не в силах смириться с переменой в некогда крепком папе.
      — Я таил кое-что от вас, — вяло ответил Лев, — но более не могу скрывать или игнорировать это дело. Я хочу, чтобы вы прекратили эти сны о меноре.
      — И целью этих ночных посещений является возвращение указанной меноры, так я полагаю, — невозмутимо промолвил Солово.
      — Да…
      — И вы хотите, чтобы я сделал это от вашего лица, — продолжал Солово, наслаждаясь собственным всесилием.
      — Да, — ответил Лев с холодком в голосе. — И если вы проявите дальнейшую настойчивость, я могу решить, что вы тоже присутствуете в моих снах и, быть может, направляете их. А если мне суждено прийти к подобному выводу, адмирал, едва ли этот день станет для вас счастливым.
      Солово отступил с добродушным поклоном, и Лев продолжил:
      — Действительно, я хочу, чтобы вы обнаружили эту реликвию, адмирал, и возвратили ее на место. Хорошо это или плохо, однако я не могу доверить кому-то другому столь безумное предприятие. Только пирату…
      — Бывшему, — кротко возразил Солово, — и то в основном по папской лицензии.
      — Стоику…
      Адмирал стоически согласился с обвинением.
      — И содомиту, как утверждают.
      И снова Солово решил, что, пожалуй, лучше смолчать.
      — Однако полезному, — заключил Лев. — К тому же, — он гулко хохотнул над чем-то никому неведомым, — вы получили наилучшие рекомендации от тех, кем вы восхищаетесь.
      — Это вы про языческих императоров, посещавших ваши сны, так? осведомился адмирал.
      Забыв про внезапное веселье, Лев X, взявшись за подлокотники престола, попытался заглянуть Солово в глаза, неизвестно что разыскивая в них.
      — Просто удачная догадка, — невинным тоном сказал адмирал. — Да, ваше святейшество, я сделаю это. Судя по всему, я избран для этого дела.
      Тут папа Лев махнул бездельничавшему помощнику, и Солово обнаружил, что превосходно знает его.
      — Привет, Лето, — бодро окликнул он знакомца. — Так тебя не сожгли, старый жук!
      Джулио Помпонио Лето, крупнейший итальянский специалист по античной филологии, бросил хмурый взгляд на адмирала из-под прямой, как меч, римской челки. Как часто бывает с родственными душами, они с Солово всем сердцем ненавидели друг друга.
      — Привет, адмирал, — ответил Лето, заставляя себя улыбнуться, хотя в голосе его звенели стилеты. — Сколь приятно видеть вас снова.
      — Менора! Менора! — взревел, потеряв терпение, Лев, метко нацеленной фигой попав Лето точно в затылок. — Хватит болтовни! Расскажите ему про менору, чтобы я мог вернуться к нормальной жизни. Неужели вы не знаете, что в лесу полно кабанов и оленей и все ожидают меня? Мой келарь умирает от скуки, а любовницы отвыкают от дела (так они говорят мне).
      Получив подобное наставление, Лето начал.
      — Менора, — проговорил он, глядя сквозь адмирала Солово и мимо него, это священный канделябр еврейского народа, унесенный из Иерусалимского храма императором Титом после падения этого города в семидесятом году нашей эры. Позже хранился в храме Юпитера на Капитолийском холме и, по всей вероятности, был святотатственно выкраден оттуда при взятии Рима готом Аларихом. Таким образом, покинув свет истории, он вошел в область легенд, и о последующей судьбе его рассказывают по-разному. А именно… и Лето начал загибать пальцы, отсчитывая возможные варианты. — Номер один: потерян в Северной Африке во время…

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16