Глава 1. МЕЛОДИИ ГОРНЫХ ВЫСОТ

Даже в самой пещере, где потрескивал огонь, посылая серые столбики дыма к отверстию в каменной крыше, где красные отблески играли на резных настенных изображениях переплетенных змей и клыкастых большеглазых зверей, даже здесь холод пронизывал Саймона до костей. Сквозь лихорадочный сон, приглушенный дневной свет и мрак ночи он чувствовал, как серый лед сковывает его, как коченеет тело, как его заполняет мороз. Он уже не верил, что когда-нибудь сможет согреться.

Оставляя свое больное тело в холодной пещере Йиканука, он путешествовал по стране снов, беспомощно переносясь из фантазии в фантазию. Много раз ему казалось, что он вернулся в Хейхолт, в родной замок, чего уж никогда не будет: к нагретым солнцем полянам и тенистым уголкам, в этот великолепнейший из домов, полный веселой суеты, красок и музыки. Он снова бродил по саду за зеленой изгородью, и ветер, воющий вокруг пещеры, где он спал, в его снах лишь слегка шелестел листвой, путаясь в нежном кустарнике.

В одном из своих странных снов он вновь очутился в кабинете доктора Моргенса. Кабинет был наверху, в высокой башне, облака проплывали мимо стрельчатых окон. Старик, чем-то озабоченный, склонился над большой раскрытой книгой. В его сосредоточенном молчании было что-то пугающее. Саймон, казалось, не существовал для него: он пристально рассматривал примитивное изображение трех мечей, занимавшее открытые страницы.

Саймон отошел к окну. Был слышен шум ветра, но Саймон не ощущал его дуновения. Он взглянул вниз, во двор. Оттуда на него были устремлены широко раскрытые серьезные глаза ребенка, маленькой темноволосой девочки. Она подняла руку, как бы в знак приветствия, и внезапно исчезла.

Башня вместе с захламленным кабинетом доктора Моргенса начала стремительно таять прямо под ногами Саймона, подобно морскому отливу, и наконец исчез сам старый доктор. Даже растворяясь, как тень при свете дня, Моргенс не поднял глаз на Саймона, напротив, он продолжал судорожно листать страницы книги, как бы ища в ней ответ. Саймон окликнул его, но все вокруг стало холодным и серым, полным танцующих туманов и обрывков снов.

Он проснулся и в который раз за последние дни увидел погруженную в ночную мглу пещеру, Хейстена и Джирики, лежащих у стены, исписанной рунами. Эркинландер спал, свернувшись калачиком в своем плаще, борода его свисала с камня. Ситхи рассматривал что-то, зажатое в руке. Джирики, казалось, глубоко задумался. Глаза его слабо мерцали, отражая свет угасающего огня. Саймон попытался что-то сказать — он изголодался по теплу и голосам — но сон не отпускал его. Как громко воет ветер…

Он стонет в горных расщелинах, как раньше стонал между башнями Хейхолта, как завывал над бастионами Наглимунда.

Так тоскливо! Ветер такой тоскливый…

Скоро он снова заснул. В пещере было тихо, слышалось лишь легкое дыхание и мелодии одиноких горных высот.

Это была всего лишь яма, но из нее получилась вполне сносная тюрьма. Она уходила на двадцать локтей в каменные глубины Минтахока, а в ширину в ней могли разместиться два человека или четверо троллей. Стены скважины были отшлифованы, как лучший мрамор для скульптур, так что даже пауку не за что было бы уцепиться, а дно — темным, холодным и сырым, как и положено в подземелье.

Луна уже взошла над снежными вершинами соседних гор, но лишь отраженный свет ее проникал на дно ямы, едва касаясь двух неподвижных фигур. Призрачный мир застыл, и бледный диск луны, которую тролли называют Шедда, медленно пересекал черное небесное поле.

Вдруг что-то шевельнулось наверху, у отверстия ямы. Маленькая фигурка перевесилась через край, всматриваясь в густой мрак внизу.

— Бинабик… — позвала она наконец на языке троллей. — Бинабик, ты меня слышишь?

Если и шевельнулась одна из теней на дне ямы, она сделала это беззвучно. Фигурка вверху заговорила снова.

— Девять раз по девять дней, Бинабик, твое копье стояло у моей двери, и я ждала тебя. — Слова произносились размеренно, как в ритуальном действе, но голосок задрожал на мгновение, а потом продолжал: — Я ждала тебя и называла имя твое в Долине эха, но лишь мой собственный голос возвращался ко мне. Почему же ты не вернулся и не взялся снова за копье свое? — И снова не было ответа. — Бинабик! Почему ты не отвечаешь? Хоть это-то ты можешь сделать для меня?

Тень покрупнее шевельнулась на дне ямы. Бледно-голубые глаза блеснули в лунном свете.

— Что за тролль там ноет наверху? Мало того, что бросают в яму человека, никому не делавшего зла, так еще приходят и бормочут что-то над головой, как только он попытается уснуть.

Тень застыла на мгновение, как олень, пойманный лучом фонаря, и исчезла в ночи.

— Ну и слава Богу, — и Слудиг снова завернулся в промокший плащ. — Не знаю, что говорил тебе этот тролль, Бинабик, но я терпеть не могу тех, кто насмехается над тобой, да и надо мной заодно, хоть я и не удивляюсь, что они нас ненавидят.

Тролль, лежавший рядом с ним, промолчал и только посмотрел на риммерсмана темными печальными глазами. Слудиг снова перевернулся и попытался заснуть, хотя дрожал от холода.

— Нет, Джирики, ты не можешь уйти! — Саймон сидел на нарах, спасаясь в одеяле от пронизывающего холода. Чтобы преодолеть приступ головокружения, пришлось стиснуть зубы: он редко поднимался за те пять дней, что прошли с тех пор, как он проснулся.

— Я должен, — сказал ситхи, опустив глаза, чтоб не видеть мольбы во взгляде Саймона. — Я уже послал вперед Сиянди и Киушапо, но требуется мое личное присутствие. Я останусь еще на день или два, Сеоман, но больше откладывать не смогу.

— Ты должен помочь освободить Бинабика! — Саймон подобрал ноги с холодного каменного пола на постель. — Ты говорил, что тролли тебе доверяют. Заставь их отпустить Бинабика, и пойдем все вместе.

Джирики тихо вздохнул.

— Это не так просто, юный Сеоман, — сказал он, почти теряя терпение. — У меня нет ни сил, ни власти, чтобы заставлять кануков делать что бы то ни было. Кроме того, у меня есть обязанности и обязательства, которых тебе не понять. Единственная причина, по которой я не ушел до сих пор, — это желание поставить тебя на ноги. Мой дядя Кендарайо'аро давно вернулся в Джао э-Тинукай, и я должен последовать за ним.

— Должен?! Но ты же принц!

Ситхи покачал головой:

— Эти слова в наших языках имеют разное значение, Сеоман. Я принадлежу к правящей фамилии, но я никем не командую и никем не управляю. К счастью, и мной никто не управляет, за исключением отдельных случаев и отдельных моментов. Мои родители объявили, что этот момент настал. — Саймону показалось, что он улавливает нотки гнева в голосе Джирики. — Но не бойся. Ни ты, ни Хейстен не являетесь пленниками. Кануки вас уважают. Они отпустят вас, когда вы пожелаете.

— Но я без Бинабика не уйду. — Руки Саймона теребили край плаща. — И без Слудига тоже.

У входа появилась меленькая темная фигурка и вежливо кашлянула. Джирики взглянул через плечо и кивнул. Вошла старая женщина и поставила у ног Джирики дымящийся котелок, затем ловко вынула из широкой шубы три чашки и расставил их полукругом. Хоть ее крохотные пальчики орудовали ловко, а морщинистое круглощекое лицо ничего не выражало, Саймон уловил страх в ее глазах, когда они на мгновение встретили его взгляд. Закончив, она попятилась из пещеры и исчезла за пологом так же бесшумно, как и появилась.

Кого она боится? — с недоумением подумал Саймон. Джирики? Бинабик ведь говорил, что кануки и ситхи всегда ладили между собой — более или менее.

Но тут он увидел себя ее глазами: вдвое выше троллей, рыжеволосый, заросший — лицо его покрыла первая юношеская борода, — тощий как жердь, хотя этого она заметить не могла, поскольку он был закутан в одеяло. Какую разницу могли жители Йиканука уловить между ним и ненавистными им риммерами? Разве люди Слудига не воевали с троллями веками?

— Выпей это, Сеоман, — сказал Джирики, наливая из котелка какой-то дымящийся напиток. — Здесь есть для тебя чашка.

Саймон протянул руку.

— Снова суп?

— Кануки называют это ака, или, по-вашему, чай.

— Чай! — он схватил чашку. Юдит, хозяйка кухни в Хейхолте, очень любила чай. По окончании долгого рабочего дня она часто усаживалась с огромной кружкой этого напитка, и кухня наполнялась ароматами трав, собранных на Южных островах. Когда она бывала в хорошем настроении, она и Саймону давала попробовать. Боже! Как ему хочется домой!

— Никогда не думал… — начал он, отхлебывая, но тут же выплюнул жидкость, поперхнувшись. — Что это? — спросил он полузадушенно. — Это не чай!

Может быть Джирики и улыбнулся, но за краем чашки, из которой он медленно потягивал напиток, было не разглядеть.

— Конечно это чай, — сказал ситхи. — Кануки используют иные травы, чем вы, судходайя. Иначе и быть не может, раз их торговля с вами так ограничена.

Саймон вытер губы, не скрывая отвращения.

— Но он соленый. — Он снова с гримасой понюхал чашку. Ситхи кивнул и сделал еще глоток.

— В него кладут соль, и масло к тому же.

— Масло?!

— Сколь удивительны потомки Мезумииру, — сказал Джирики нараспев, — бесконечна их изобретательность.

Саймон с отвращением поставил чашку.

— Масло. Ну и дела, клянусь Узирисом, сыном Божьим!

Джирики спокойно допил чай. Упоминание о богине луны Мезумииру снова вернуло Саймона к мысли о друге-тролле, который однажды ночью в лесу спел ему песню о лунной женщине. Настроение испортилось.

— Так как же помочь Бинабику? — спросил Саймон. — Как?

Джирики поднял свои спокойные кошачьи глаза.

— Мы сможем завтра о нем поговорить. Я еще не знаю, в чем его обвиняют. Очень немногие кануки могут объясняться на других языках. Твой друг — счастливое исключение среди троллей, а я не очень силен в их наречии. Кроме того, мне не хочется передавать их соображения посторонним.

— А что будет завтра? — спросил Саймон, снова опускаясь на ложе. В голове у него стучало. Ну что же делать с этой проклятой слабостью?

— Будет… суд, я полагаю. Суд, на котором правители кануков слушают споры и выносят решения.

— И мы выступим в защиту Бинабика?

— Нет, Сеоман, не совсем так, — мягко сказал Джирики. Легкая тень пробежала по его треугольному лицу. — Мы отправляемся туда, потому что ты встретился с Горным драконом… и остался жив. Правители Йиканука хотят тебя видеть. Не сомневаюсь, что преступления твоего друга будут также оглашены перед всем народом. Теперь отдыхай. Завтра тебе понадобятся силы.

Джирики встал и странным движением расправил свое необычайно гибкое и стройное тело. Его янтарные глаза были устремлены, казалось, в бесконечность. По телу Саймона пробежала сильная дрожь, и на него накатилась крайняя усталость.

Дракон! — думал он словно в забытье, не то недоумевая, не то ужасаясь. Он видел дракона! Он, Саймон, презренный и никчемный мечтатель, замахнулся мечом на дракона и остался в живых, хоть и был ошпарен его кипящей кровью. Как в сказке!

Он взглянул на темно поблескивающий меч Торн, который лежал у стены, едва прикрытый чем-то. Лежал в ожидании, как прекрасная смертоносная змея. Даже Джирики, казалось, не хотел ни прикасаться к нему, ни говорить о нем. Ситхи отказывался отвечать на расспросы Саймона о том, что за магические силы могли, подобно крови, наполнять клинок Камариса. Окоченевшими пальцами Саймон прикоснулся к болезненному шраму на лице. Как простой кухонный мальчишка посмел поднять такое могучее оружие?

Закрыв глаза, он почувствовал, что огромный чуждый мир медленно вращается под ним. Он слышал, как Джирики прошел через пещеру к входу, как прошелестел полог, приподнятый им, и сон поглотил его.

И снова перед ним проплывало лицо маленькой темноволосой девочки. Серьезные глаза на детском лице казались старыми и глубокими, как кладбищенский колодец. По-видимому, она что-то хотела сказать ему: рот ее беззвучно двигался, и сквозь зыбкую атмосферу сна он на мгновение уловил звук ее голоса.

Проснувшись на следующее утро, он увидел у своей постели Хейстена. Солдат мрачно улыбался, сверкая зубами, на бороде блестел тающий снег.

— Пора вставать, друг Саймон. Уйма дел сегодня, уйма дел.

Саймону удалось одеться, несмотря на слабость, но эта процедура заняла много времени. Хейстен помог ему надеть сапоги, которых он не надевал с момента пробуждения в Йикануке. Они напоминали деревянные колодки, а одежда царапала кожу, вдруг ставшую необычайно чувствительной. Но то, что он на ногах и одет, придало ему бодрости. Он неуверенно прошелся несколько раз по пещере, как бы снова обретая двуногость.

— Где Джирики? — спросил Саймон, натягивая на плечи плащ.

— Этот-то уже ушел. Не беспокойся насчет собрания. Я могу тебя, хилого, туда донести.

— Если меня принесли сюда, — сказал Саймон и вдруг ощутил холодок в своем голосе, — это не значит, что меня придется носить вечно.

Грубоватый эркинландер хмыкнул, но не обиделся.

— По мне так и хорошо, если сам пойдешь, парень. Эти тролли делают такие узкие дорожки, что носить кого по ним — не дай Бог.

Саймону пришлось минутку повременить, прежде чем шагнуть в поток света, хлынувший в пещеру, когда подняли полог. Он шагнул и чуть не ослеп, хотя день был пасмурный.

Они стояли на широком каменном карнизе, который выдавался на двадцать локтей от пещеры. Он тянулся налево и направо, вдоль отвесного склона горы. Саймону были видны дымы других пещер, располагавшихся по всей длине карниза, который вдали заворачивал за выступ горы Минтахок и терялся из виду. Похожие/проезды можно было увидеть и вверху ряд за рядом, по всему склону. К Саймону приближались несколько всадников на баранах. Все они были крупнее Бинабика: здесь, в Йикануке, Саймон понял, что Бинабик мал ростом даже для тролля. Эти к тому же выглядели более примитивными и опасными, чем его друг; хорошо вооруженные, со свирепыми лицами, они имели угрожающий вид, несмотря на малый рост.

Саймон рассматривал троллей, тролли рассматривали Саймона.

— Они о тебе слыхали, Саймон, — пророкотал Хейстен. Наездники испуганно взглянули на него. — А видеть-то тебя никто не видел.

Тролли с тревогой осмотрели высокого стража с ног до головы, пощелкали языками, понукая своих баранов, и поспешили прочь. Вскоре они исчезли за поворотом.

— Ну теперь будет разговоров! — усмехнулся Хейстен. — Бинабик рассказывал мне о своем доме, но трудно было все это представить. Редко все оказывается таким, как ожидаешь увидеть, верно?

— Только наш добрый господь Узирис знает все ответы, — согласился Хейстен. — А теперь, если хочешь повидать своего маленького приятеля, нужно пошевеливаться. Иди не торопясь и подальше от края.

Они медленно шли по петляющей тропинке, которая то сужалась, то расширялась, пересекая горный склон. Солнце стояло высоко над головой, но было закрыто темными облаками. Колючий ветер проносился над Минтахоком. Вершина горы была покрыта льдом, как и другие пики по всей долине. Но здесь, пониже, снег лежал пятнами. Кое-где на дороге белели широкие сугробы, снег занес даже входные отверстия пещер, но преобладали сухие камни и голая земля. Саймон представления не имел о том, является ли снег привычным для первых дней тьягара в Йикануке, но он точно знал, что слякоть и холод ему уже осточертели. Каждая снежинка, попавшая на лицо, вызывала возмущение: страшно болела кожа на щеках и скулах.

После того, как они покинули населенную часть горы, тролли попадались навстречу реже. Темные силуэты выглядывали из дымных отверстий пещер, еще две группы всадников обогнали их, следуя в том же направлении. Они замедлили ход, чтобы поглазеть, а затем торопливо двинулись дальше, как и первый отряд.

Саймон и Хейстен прошли мимо стайки детей, игравших в сугробе. Юные тролли, доходившие Саймону всего до колена, были одеты в тяжелые меховые куртки и вязаные штаны и походили на ежиков. У них округлялись глаза, когда чужеземцы проходили мимо, их высокие голоса умолкали, но они не убегали и не показывали страха. Саймону это понравилось. Он осторожно улыбнулся, щадя больную щеку, и помахал им.

Когда дорога, петляя, вывела их далеко к северному склону, они оказались там, куда совсем не долетали звуки поселка: слышен был лишь голос ветра, да кружился снег.

— Мне и самому это все не по вкусу, — сказал Хеистен.

— Что это такое? — Саймон указал вверх. Высоко на каменном уступе стояло яйцеобразное сооружение, тщательно сложенное из снежных кирпичей. Оно слегка светилось розовым светом, отражая скользящие лучи солнца. Перед ним молча стояли в ряд тролли с зажатыми в руках копьями, а лица их под капюшонами были суровы.

— Не показывай пальцем, парень, — сказал Хеистен, тихонько потянув Саймона за руку. Им почудилось или действительно несколько стражей перевели взгляды вниз? — Там что-то важное, сказал твой друг Джирики. Называется Ледяной дом. Эта мелкота что-то сегодня вокруг него суетится. Не знаю почему да и знать не хочу.

— Ледяной дом? — заинтересовался Саймон. — Там кто-нибудь живет?

Хеистен покачал головой.

— Джирики не говорил.

Саймон задумчиво посмотрел на Хейстена.

— Ты много разговаривал с Джирики с тех пор, как оказался здесь? То есть, с тех пор, как со мной не смог говорить?

— Да вроде, — сказал Хеистен, но, помолчав, добавил: — По правде сказать, немного. Он все время вроде бы о чем-то важном думает, знаешь? О важном. Но он неплохой вообще-то. Ну не по-нашему, а так неплохой. — Хеистен еще подумал. — Он вроде бы не такой, каким должен быть колдун. Говорит по-простому этот Джирики. — Хеистен улыбнулся. — Он к тебе относится по-доброму, говорит с тобой, как будто он твой должник. — Он усмехнулся в бороду.

Ослабевшему Саймону дорога показалась долгой и изнурительной: вверх и вниз, взад и вперед по склону горы. И хотя Хейстен подхватывал его под локоть каждый раз, когда он оседал, Саймон начал сомневаться, что осилит остаток пути, как вдруг они, обогнув выступ, который торчал на середине дороги, как камень на стремнине, оказались перед широким входом в Великий кратер Йиканука.

Огромное отверстие — не менее пятидесяти шагов от края до края — зияло в горе Минтахок, как рот, готовый произнести торжественный приговор. Вход сторожили огромные обветренные статуи с круглыми животами, похожие на людей, серо-желтого цвета, как гнилые зубы. Они сгибались под тяжестью свода. Их гладкие головы украшали бараньи рога, из ртов торчали клыки. Непогода веками стирала черты их лиц, но в глазах потрясенного Саймона это придавало им не столько вид древности, сколько еще не оформившейся новизны: как будто они все еще лепили сами себя из первобытного камня.

— Чидсик Уб-Лингит, — послышался голос позади него. — Дом предка.

Саймон даже подпрыгнул и повернулся, удивленный, но говорил не Хеистен: рядом с ним стоял Джирики, глядя на слепые каменные лица.

— Давно ты здесь? — Саймон устыдился своего испуга. Он оглянулся на вход: кто бы мог подумать, что эти крошечные тролли могут высечь у ворот таких гигантских стражей?

— Я вышел, чтобы встретить тебя, — сказал Джирики. — Приветствую и тебя, Хеистен.

Стражник прорычал что-то невнятное и кивнул. Саймон снова подумал о том, как складывались отношения между эркинландером и ситхи за долгое время его болезни. Даже Саймону иногда было чрезвычайно трудно вести беседу с принцем Джирики, который выражался туманно и уклончиво. Каково же приходилось такому прямодушному и прямолинейному солдату, как Хейстен, который не привык выслушивать рассуждений доктора Моргенса, способных свести с ума?

— Это здесь живет король троллей? — спросил он вслух.

— И королева троллей тоже, — подтвердил Джирики. — Хотя их называют по-другому на канукском наречии. Вернее будет сказать Пастырь и Охотница.

— Короли, королевы, принцы — и ни один не соответствует своему титулу, — проворчал Саймон. Он устал, тело болело, и ему было холодно. — Почему эта пещера такая большая?

Ситхи тихо засмеялся. Его волосы цвета вереска развевались на ветру.

— Потому что, если бы пещера была меньше, юный Сеоман, они несомненно нашли бы другое место для своего Дома предка вместо нее. А теперь нам пора войти и не только для того, чтобы ты мог согреться.

Джирики провел их между двумя центральными статуями в направлении мерцающего желтого света. Когда они проходили между колонноподобными ногами и Саймон взглянул на безглазые лица над огромными каменными животами, ему снова вспомнились философические рассуждения доктора Моргенса. Доктор неоднократно утверждал, что никто не знает, что его ждет: «Не строй планов на ожиданиях», — все время повторял он. Кто бы мог подумать, что когда-нибудь я увижу подобное, попаду в подобные переделки? Никто не знает, что с ним будет…

Болезненная судорога передернула лицо, и холодок пробежал к сердцу. Доктор, как уже многократно бывало, оказался прав.

Огромная пещера с неровными стенами и высоким потолком была заполнена троллями, стоял крепкий кисло-сладкий запах горящего масла: по всему каменному залу — в стенных нишах и прямо в полу — горели сотни светильников с плавающими в масле белыми червячками фитилей, и свет их был ярче, чем серый дневной свет снаружи. Кануки в кожаных куртках, заполнившие зал, представлялись морем черных голов. За спинами их, как чайки на волнах, сидели младенцы. В центре зала, как на скале, выступающей из моря троллей, на платформе, высеченной из камня, сидели две фигурки.

Их освещал не просто масляный светильник, но целый ровчик, заполненный тем же маслом, что и другие лампы, фигуры как бы полулежали в подобии гамака, сделанного из красиво выделанной шкуры и привязанного кожаными ремнями к костяной раме. Парочка неподвижно сидела в уютном гнездышке из бело-рыжего меха. Глаза их ярко сверкали на круглых спокойных лицах.

— Ее зовут Нунуйка, а его Вамманак, — тихо сказал Джирики. — Они владеют Йикануком.

Пока он говорил, одна из фигурок сделала знак своим загнутым посохом. Бескрайняя плотная толпа троллей расступилась, еще плотнее прижавшись друг к другу и образовав проход от платформы до места, где стоял Саймон со спутниками. Несколько сотен маленьких, исполненных ожидания лиц обернулись к ним. Пронесся шепот. Саймон, крайне удивленный, уставился на проход.

— Да чего там, все ясно, — прорычал Хейстен. — Давай, парень, иди.

— Все вместе, — сказал Джирики. Красноречивым жестом он дал понять, что Саймон пойдет первым.

Казалось, что шепот и запах выделанной кожи усилился, когда Саймон направился к королю и королеве… — К Пастырю и Охотнице, напомнил он себе. Или как их там?

В пещере стало вдруг невыносимо душно. Пытаясь вдохнуть побольше воздуха, он споткнулся и упал бы, не подхвати его сзади Хейстен. Когда они приблизились к помосту, он на мгновение задержал взгляд на полу, преодолевая головокружение, и лишь затем поднял глаза на фигурки на возвышении. Светильники слепили глаза. Он был зол непонятно на кого. Он ведь сегодня впервые поднялся с постели. Чего они ждут от него? Что он вскочит и пойдет убивать драконов?

Самым удивительным в Вамманаке и Нунуйке было их сходство: они походили на двойняшек. Не то чтобы нельзя было сразу разобрать кто есть кто: у Вамманака, сидевшего слева, с подбородка свисала тоненькая бороденка, заплетенная красными и синими ремешками в длинную косичку. Волосы его были также заплетены и уложены в сложную прическу, которая держалась с помощью гребней из блестящего черного камня. Толстыми пальчиками одной руки он теребил заплетенную бородку, а другой держал королевский посох — массивное резное копье бараньего наездника с крючком на конце.

Его жена, если она таковой являлась по йиканукским обычаям, тоже держала копье, прямое, изящное смертоносное оружие, конец которого был заточен до прозрачности. Ее длинные черные волосы были уложены с помощью многочисленных гребешков, вырезанных из слоновой кости. Глаза ее, сверкавшие из-под удлиненных век, казались плоскими и яркими, как шлифованные камешки. Никогда еще ни одна женщина не смотрела на Саймона так холодно и высокомерно. Он вспомнил, что она зовется Охотницей, и почувствовал себя не в своей тарелке. По сравнению с ней Вамманак выглядел гораздо безобиднее. Казалось, его тяжеловатое лицо готово погрузиться в дрему, хотя в его взгляде и проглядывала хитринка.

После краткого мига взаимного рассматривания лицо Вамманака расплылось в широкой желтой улыбке, а глаза почти исчезли в веселом прищуре. Он поднял вверх обе руки и сказал что-то на гортанном канукском наречии.

— Пастырь приветствует вас в Чидсик Уб-Лингите и в Йикануке, горах троллей, — перевел Джирики.

Прежде чем он успел что-нибудь добавить, заговорила Нунуйка. Ее слова звучали осторожнее, чем слова Вамманака, но нисколько не понятнее для Саймона. Джирики внимательно слушал.

— Охотница также приветствует вас. Она считает, что ты очень высокий, но если она не ошибается насчет утку, ты еще молод, чтобы быть победителем дракона, несмотря на седину в волосах. Людей в долинах тролли называют утку, — тихо добавил он.

Саймон посмотрел на супружескую чету.

— Скажи им, что мне приятно их приветствие или что там положено в этих случаях. И скажи им, пожалуйста, что я не убил дракона, скорее ранил его и сделал это, защищая товарищей, как Бинабик из Йиканука защищал меня много раз до этого.

На длинную фразу ушел весь запас воздуха, и, закончив ее, он почувствовал дурноту. Пастырь и Охотница, с интересом наблюдавшие за ним во время его речи, нахмурившиеся при упоминании Бинабика, в ожидании перевода повернулись к Джирики.

Ситхи мгновение помолчал, а затем выдал длинную фразу на густом наречии троллей. Вамманак озадаченно кивал. Нунуйка слушала бесстрастно. Когда Джирики закончил, она бегло взглянула на супруга и снова заговорила.

Судя по переведенному ответу, она как будто и не слышала имени Бинабика. Она похвалила отвагу Саймона, сказав, что кануки давно считали гору Урмсхейм — Йиджарьюк, как она ее назвала, — местом, которого следует всячески избегать. Теперь, сказала она, возможно, пришло время снова исследовать западные горы, так как дракон, если он и выжил, наверняка ушел в глубину залечивать раны.

Вамманак слушал жену в нетерпении. Как только Джирики кончил передачу ее слов. Пастырь заверил, что время для подобных приключений неподходящее, ибо прошедшая зима была ужасной и к тому же наблюдается зловещая активность риммеров. Он поспешил добавить, что, конечно, Саймон и его товарищи — второй житель долин и уважаемый Джирики — могут оставаться здесь сколько хотят в качестве почетных гостей и что если они с Нунуйкой могут что-то сделать, чтобы скрасить их пребывание в Йикануке, стоит только попросить.

Не успел Джирки переложить эти слова на вестерлинг, как Саймон в нетерпении обратился к Джирики.

— Да, — сказал он. — Да, есть нечто, что они могут сделать, — это освободить Бинабика и Слудига, наших товарищей. Освободите наших друзей, если хотите оказать нам услугу! — громко заявил он, повернувшись к укутанной в меха парочке напротив, которая рассматривал его, не понимая. Его громкий голос вызвал встревоженное бормотание троллей, собравшихся вокруг помоста. Преодолев накатившую дурноту, Саймон подумал, не зашел ли он слишком далеко, но на мгновение ему стало все равно.

— Сеоман, — сказал Джирики, — я обещал себе, что буду переводить дословно и не стану вмешиваться в твой разговор с правителями Йиканука, но сейчас я прошу тебя об одной услуге: не проси у них этого, пожалуйста.

— Почему?

— Пожалуйста, сделай мне одолжение. Я потом объясню. Прошу тебя, поверь мне.

Саймон не успел сдержать гневного взрыва.

— Ты хочешь, чтобы в угоду тебе я предал друзей!? Разве я не спас тебе жизнь? Разве ты не вручил мне Белую стрелу? Кто из нас кому должен?

Еще не закончив, он уже сожалел о сказанном, боясь, что между ними возникнет непреодолимый барьер. Глаза Джирики прожгли его. Публика занервничала и стала переговариваться.

Ситхи опустил глаза:

— Мне стыдно, Сеоман. Я слишком многого прошу.

У Саймона появилось такое чувство, будто он камнем летит в грязную лужу. Как ему хотелось просто лечь и ничего не знать!

— Нет, Джирики, — вырвалось у него. — Мне стыдно, стыдно за то, что я сказал. Я идиот. Спроси у них, можно ли поговорить завтра. Мне плохо, — вдруг все поплыло перед глазами, пол пещеры закачался. Пламя светильников заколыхалось, как от сильного ветра. Колени Саймон подогнулись, и Хейстену еле удалось удержать его на ногах, подхватив под руку.

Джирики быстро повернулся к Вамманаку и Нунуйке. По шеренгам троллей прокатилась волна зачарованного ужаса. Не умер ли этот житель равнин, похожий на аиста с красным хохолком на голове? Может быть, такие длинные тонкие ноги не в состоянии долго поддерживать его вес, предположили некоторые. Но почему тогда два других утку стоят и не падают? Качали головами, шепотом обменивались догадками.

— Нунуйка, самая зоркая из зорких, и Вамманак, самый уверенный из всех правителей, юноша еще болен и очень слаб, — Джирики говорил негромко, и многие, привлеченные его мягким голосом, наклонились вперед. — Я прошу о благодеянии в знак первородной дружбы наших народов.

Охотница склонила голову с легкой улыбкой.

— Говори, Старший Брат, — сказала она.

— Я не смею вмешиваться в ваше правосудие и не стану этого делать. Я только прошу, чтобы суд над Бинабиком из Минтахока приостановился до тех пор, пока его товарищи, включая юношу Сеомана, не получат возможности выступить в его защиту, и то же касается риммерсмана Слудига. Я прошу этого во имя Луны, женщины, которая является нашим общим корнем. — Джирики слегка поклонился, но с достоинством, исключавшим какое-либо подобострастие.

Вамманак постучал пальцами по древку копья, с тревогой взглянув на Охотницу. Наконец он кивнул.

— Мы не можем в этом отказать. Старший Брат. Да будет так. Через два дня — когда юноша окрепнет. Но даже если бы этот странный молодой человек привез нам зубастую голову Игьярика, притороченную к седлу, даже это не изменило бы того, что должно быть. Бинабик, ученик Поющего, совершил тяжкое преступление.

— Так мне сказали, — ответил Джирики. — Но не только смелые сердца кануков завоевали им уважение ситхи. Мы ценим также и доброту троллей.

Нунуйка прикоснулась к гребням в прическе, взгляд ее был жестким.

— Добрые сердца — не помеха правосудию, иначе все потомки Шедды, ситхи так же, как и смертные, вернутся в снега нагишом. Бинабика ждет суд.

Принц Джирики кивнул и отдал еще один краткий поклон, прежде чем повернуться. Хейстен почти волоком вытащил спотыкающегося Саймона через кратер, мимо охваченных любопытством троллей наружу, на холодный ветер.

Глава 2. МАСКИ И ТЕНИ

Огонь подпрыгивал и плевался, когда снежинки залетали в костер, чтобы тут же обратиться в пар. На деревьях вокруг все еще играли оранжевые отблески, хотя костер догорел почти дотла. За хрупким барьером, который воздвиг огонь, терпеливо ждали туман, холод и тьма.

Деорнот протянул руки к костру и старался не обращать внимания на живое присутствие Альдхортского леса: переплетенные над головой ветви заслоняли звезды, окутанные туманом стволы мерно раскачивались на холодном неутихающем ветру. Джошуа сидел напротив, отвернувшись от огня и устремив взор в недружелюбную темень. Узкое лицо принца, раскрасневшееся от жара костра, выражало безмолвную муку. Сердце Деорнота сочувствовало принцу, но ему было мучительно видеть выражение страдания. Он отвернулся, разминая онемевшие от холода пальцы, как будто мог таким образом разогнать печаль, свою, своего повелителя и всего их жалкого, обездоленного племени.

Кто-то застонал неподалеку, но Деорнот не поднял глаз. Многие страдали, а некоторые, например, маленькая служанка с ужасной раной на горле или Хельмфест, один из людей лорда-констебля, искусанный этими ужасными тварями, вряд ли доживут до утра.

Их беды не кончились, когда они спаслись из разоренного замка в Наглимунде. И уже когда отряд принца пробирался через последние разбитые ступени Перехода, преследование продолжалось. Буквально в нескольких ярдах от Альхорта земля вокруг закипела, и коварная ночь вдруг наполнилась щебечущими криками.

Повсюду были землекопы, буккены, как называл их юный Изорн. Он продолжал истерически выкрикивать это слово, орудуя мечом. Несмотря на испуг, сын герцога убил многих из них, но и сам получил дюжину мелких ран, нанесенных острыми зубами землекопов и их примитивными зазубренными ножами. Это была еще она причина для беспокойства: малейшая ранка грозила воспалиться.

Деорнота передернуло. Эти мелкие твари вцепились и ему в руку, как крысы. Задыхаясь от омерзения, он чуть не отрубил себе руку, пытаясь сбросить этих мелких чирикающих чудовищ. Даже сейчас он содрогнулся от одного воспоминания.

Отряду Джошуа все-таки удалось вырваться из окружения и пробиться к лесу. Как ни странно, эти мрачные деревья оказались своего рода преградой, обеспечившей им убежище, полчища землекопов, все еще слишком многочисленные, не последовали за ними.

Нет ли в этом лесу какой-то власти, которая их остановила? — подумал Деорнот. Или, скорее, не живет ли здесь кто-нибудь пострашнее их?

Спасаясь, они оставили позади пять растерзанных тел, некогда бывших людьми. Выживших членов отряда оставалось около дюжины, а судя по затрудненному дыханию Хельмфеста — закутанный в плащ, он лежал у костра, — их скоро будет еще меньше.

Леди Воршева стирает кровь с его мертвенно-бледного лица. Взгляд у нее отрешенный, как у того сумасшедшего, которого Деорнот видел однажды на площади в Наглимунде. Он часами переливал воду из одной плошки в другую, не проливая ни капли. Ухаживать за этим полуживым — такое же бессмысленное занятие. Деорнот был в этом уверен, то же можно было прочесть и в темных глазах леди Воршевы.

Принц Джошуа обращал на леди Воршеву не больше внимания, чем на остальных членов своего отряда. Несмотря на ужас и крайнюю усталость, которые она делила с остальными спутниками, было ясно, что ее злит его невнимание. Деорнот давно наблюдал за их бурным романом, но так и не мог решить, как к ней относиться: иногда эта женщина раздражала его, потому что мешала принцу выполнять его обязанности; иногда он испытывал к ней невольную жалость, так как ее страстный темперамент превосходил ее терпение. Джошуа мог быть иногда безумно медлительным и педантичным и даже в лучшие моменты имел склонность к меланхолии. Деорнот понимал, что жизнь с таким человеком для женщины, даже любящей, тяжела.

Старый шут Таузер и арфист Сангфугол вели вялую беседу. Недалеко от них валялся опустошенный бурдюк шута. Таузер один опорожнил бурдюк в несколько глотков, чем вызвал резкие замечания товарищей. Пока он пил, его слезящиеся глаза сердито моргали, как у петуха, грозящего чужаку, переступившему порог курятника.

Единственными людьми, занятыми полезным делом, были герцогиня Гутрун, жена Изгримнура, и отец Стренгьярд, архивариус из Наглимунда. Гутрун разрезала свою парчовую юбку спереди и сзади и, сшивая половинки, делала себе подобие брюк, чтобы легче пробираться через густые заросли Альдхорта. Стренгьярд, признав разумность этой идеи, резал перед своей сутаны затупившимся ножом Деорнота.

Охваченный мрачными мыслями риммерсман Айнскалдир сидел возле отца Стренгьярда; между ними лежала тихая фигура, темная в свете костра. Это была маленькая служанка, Деорнот не помнил ее имени. Она бежала вместе с ними и тихо плакала всю дорогу вверх и вниз по Переходу.

То есть плакала, пока ее не догнали землекопы. Они вцепились ей в горло, как терьеры в кабана, и не отпускали, даже когда ее спасители обрубали их тела. Она лежала очень тихо, робко цепляясь за жизнь.

Деорнот почувствовал, как в нем нарастает волна ужаса. Милостивый Узирис, чем мы заслужили такую страшную расплату? В каком чудовищном грехе повинны, чтобы быть наказанными разорением Наглимунда?

Он пытался подавить панику, которая, он знал, читалась на его лице, затем огляделся. Слава Узирису: никто не наблюдал за ним, никто не видел его позорного страха. Конечно, не пристало так себя вести. Деорнот рыцарь, и он гордился тем, что принц возложил руку на его голову и принял его присягу. Он жаждал испытать опасность в честном бою, но с представителями рода человеческого, а не с крохотными визжащими землекопами или норнами с их каменными лицами и цветом кожи, напоминающим вареное рыбье мясо, с теми, что разрушили замок Джошуа. Разве можно сражаться с существами из детских сказок?

Должно быть, пришел Судный день. Это единственное объяснение. Те, с кем они сражались, были живыми существами, ведь их раны кровоточили, и они умирали. А способны ли на это демоны? И все-таки это силы зла. Похоже, и правда настают последние дни.

Как ни странно, эта мысль приободрила Деорнота. Разве не в том истинное призвание рыцаря, чтобы хранить повелителя своего и землю свою от врагов духовных, равно как и телесных? Разве не это говорил монах, когда Деорнот готовился к посвящению? Он заставил мысли вернуться в положенное русло. Он всегда гордился своим спокойствием, умением не поддаваться гневу, именно поэтому он чувствовал себя уверенно в присутствии сдержанного принца. Как иначе смог бы он вести за собой людей? Только личным примером.

Подумав о Джошуа, Деорнот украдкой взглянул на него и снова ощутил приступ тревоги. Казалось, броня терпения принца дает трещину под напором сил, справиться с которыми не дано человеку. Пока преданный рыцарь смотрел на сюзерена, губы принца безмолвно двигались — он разговаривал сам с собой, вглядываясь в шумящую от ветра темень: лоб его был сосредоточенно наморщен. Зрелище невыносимое.

— Принц Джошуа, — тихо окликнул его Деорнот. Принц закончил свою безмолвную речь, но не взглянул на юного рыцаря. Деорнот сделал еще одну попытку:

— Джошуа?

— Да, Деорнот? — отозвался он наконец.

— Мой лорд, — начал рыцарь и понял, что сказать нечего. — Господин мой, добрый мой господин…

Деорнот прикусил нижнюю губу, надеясь, что вдохновение осенит его усталую голову, как вдруг Джошуа выпрямился, глаза, бесцельно блуждавшие за минуту до этого, впились в темноту за освещенными костром деревьями.

— Что там? — спросил Деорнот встревоженно.

Изорн, дремавший позади него, поднял голову, невнятно отозвавшись на голос друга. Деорнот потянулся за мечом, привстал и вынул его из ножен.

— Тише, — приподнял руку Джошуа.

Лагерь замер в ужасе. Прошло несколько томительных секунд, и остальные тоже услышали: какое-то существо неуклюже пробиралось сквозь чащу за пределами освещенного круга.

— Эти чудовища! — голос Воршевы из шепота перешел в дрожащий крик. Джошуа повернулся, крепко ухватил ее за руку и резко тряхнул.

— Тише, Бога ради!

Треск ломающихся ветвей приближался. Изорн и другие воины были уже на ногах, руки на рукоятках мечей. Остальные беззвучно плакали или молились.

Джошуа прошипел:

— Ни один обитатель леса не станет делать столько шума… — Скрыть беспокойства ему не удалось. Он вытянул Найдл из ножен. — Это двуногое…

— Помогите… — донесся голос из темноты.

Ночь, казалось, сгустилась еще больше, как будто чернота ее была готова накрыть их и стереть с лица земли вместе с их жалким костром.

Через мгновение какое-то существо прорвалось сквозь кольцо деревьев и вскинуло руки, чтобы защитить глаза от света.

— Господи, спаси нас, Господи, спаси! — хрипло воскликнул Таузер.

— Смотрите, человек, — ахнул Изорн. — Эйдон, он весь в крови!

Раненый сделал еще два шага, затем, качаясь, упал на колени, и стало видно, что лицо его почти почернело от запекшейся крови, невидящие глаза остановились на испуганных людях.

— Помогите, — простонал он снова. Голос был медленным и густым. Слова, произносимые на вестерлинге, было трудно разобрать.

— Что это за безумие, моя леди? — закричал Таузер, как малое дитя, дергая за рукав герцогиню Гутрун. — Скажите мне, что за проклятие обрушилось на нас?

— Мне кажется, я знаю этого человека! — воскликнул Деорнот. Сковывавший его ужас исчез, он подскочил к пришельцу и подтащил его за локоть ближе к костру. Одежда его превратилась в лохмотья, с почерневшего кожаного воротника свисали гроздья перекрученных колец — остатки кольчуги. — Это копьеносец, который был в охране, — сказал Деорнот принцу, — когда вы встречались с братом в палатке под стенами.

Принц медленно кивнул. Взгляд его был напряжен, выражение лица сразу стало непроницаемым.

— Острейл… — пробормотал Джошуа. — Ведь так его звали?

Принц на несколько мгновений задержал взгляд на окровавленном молодом воине, глаза его наполнились слезами, и он отвернулся.

— Возьми, бедный, несчастный человек, вот… — Отец Стренгьярд протянул ему бурдюк с водой. Ее у них было едва ли больше, чем вина, но никто не промолвил ни слова. Вода, поднесенная ко рту раненого, вылилась, стекая по подбородку. Казалось, он был не в силах глотать.

— Это землекопы, — сказал Деорнот. — Я уверен. Я видел, как они схватили его в Наглимунде. — Он чувствовал, как дрожало под его рукой плечо копьеносца, слышал, как со свистом вырывается его дыхание. — Эйдон, как же тебе досталось!

Острейл поднял на него глаза. В неясном свете они казались желтыми и остекленевшими. Рот на лице, покрытом коркой засохшей крови, снова раскрылся:

— Помогите… — говорил он болезненно медленно, как будто с усилием поднимал каждое тяжелое слово из горла в рот, чтобы затем выпустить его наружу. — Больно… — просипел он. — Там пустота.

— Бог мой, что же можно для него сделать? — простонал Изорн. — Нам всем больно.

Рот Острейла раскрылся, слепые глаза смотрели вверх.

— Можно перевязать его раны. — Гутрун, мать Изорна, постепенно обретала прежнее достоинство. — Можно дать ему плащ. Если он доживет до утра, мы сможем сделать больше.

Джошуа повернулся, чтобы снова взглянуть на молодого копьеносца.

— Герцогиня права, как всегда. Отец Стренгьярд, постарайтесь найти ему плащ. Может быть, у кого-нибудь из менее пострадавших…

— Ну нет! — прорычал Айнскалдир. — Мне это не по нраву!

Собравшиеся растерянно замолчали.

— Не может быть, чтоб ты пожалел… — начало было Деорнот, но у него перехватило дыхание: бородатый риммерсман прыгнул мимо него, схватил Острейла за плечи и бросил его на землю. Он встал коленями на грудь копьеносца, приставив невесть откуда взявшийся нож к его окровавленной шее.

— Айнскалдир! — Лицо Джошуа побледнело. — Ты с ума сошел?

Риммерсман глянул через плечо со странной ухмылкой на бородатом лице.

— Это не настоящий человек! Мне все равно, где вы его раньше видели!

Деорнот попытался удержать Айнскалдира, но едва успел отдернуть руку, когда нож риммерсмана промелькнул у самых его пальцев.

— Безумцы! Смотрите! — Айнскалдир указал рукояткой на огонь.

Голая ступня Острейла лежала прямо на раскаленных углях у края кострища. Нога уже почернела и дымилась, однако он лежал почти спокойно, лишь легкие с трудом качали воздух.

На миг воцарилась тишина. Удушливый, до костей пронизывающий туман опускался на поляну: ощущение пугающе странное и в то же время неотвратимое, как кошмар. Спасшись из руин Наглимунда, они оказались в краю безумия, откуда нет пути.

— Может быть, его раны… — начал Изорн.

— Идиот! Он же не чувствует огня, — огрызнулся Айнскалдир. — А на горле у него рана, от которой любой давно бы умер. Смотри! — Он откинул назад голову Острейла так, чтобы все могли увидеть рваные края раны, которая шла от уха до уха. Отец Стренгьярд наклонился пониже и, застонав, отдернул голову.

— Теперь рассказывайте, что он не привидение… — продолжал риммерсман, когда его чуть не сбросило на землю внезапно забившееся в конвульсиях тело копьеносца. — Держите его! — закричал он, пытаясь уберечь лицо от головы Острейла: она моталась из стороны в сторону, клацая зубами.

Деорнот ухватил одну тонкую руку, твердую и холодную, как камень, но неприятно гибкую. Изорн, Стренгьярд и Джошуа также пытались прижать к земле извивающуюся, взбрыкивающую фигуру. Полутьма наполнилась отчаянными ругательствами. Когда Сангфуголу удалось обеими руками ухватить ногу, тело на миг замерло, но Деорнот чувствовал, как подрагивают мускулы под кожей, сжимаясь и разжимаясь, готовясь к очередной попытке. Воздух со свистом вырывался из идиотски разинутого рта.

Голова Острейла приподнялась, почерневшее лицо повернулось к каждому из них по очереди. Затем с ужасающей быстротой глаза, устремленные на них, почернели и запали. Еще через мгновение колеблющееся алое пламя вспыхнуло в его полом нутре и затрудненное дыхание прекратилось. Кто-то пронзительно вскрикнул, и звук тут же погас, как бы захлебнувшись тишиной.

У всех, кто был в лагере, появилось такое чувство, будто их схватила липкая, беспощадная рука неведомого титана. Первобытный страх и отвращение окутали их, когда пленник заговорил.

— Ну что ж, — в голосе его не осталось ничего человеческого, он отдавал страшным ледяным отзвуком пустоты, слова звучали глухо и напоминали черный, не знающий преград ветер. — Так было бы гораздо легче… но теперь быстрая смерть, приходящая во сне, не станет вашим уделом.

Сердце Деорнота колотилось, как у пойманного зайца, стучало так, словно хотело выскочить из груди. Он чувствовал, как силы покидают его, хотя он все еще удерживал тело, когда-то бывшее Острейлом сыном Фирсфрама. Сквозь рваную рубашку он осязал могильный холод, хотя тело дрожало мелкой дрожью.

— Кто ты? — спросил Джошуа, пытаясь сохранять спокойствие. — И что сделал ты с этим несчастным?

Существо хихикнуло, почти приятно, если не считать непостижимой пустоты этих звуков.

— С ним я ничего не сделал. Он уже был мертв или почти мертв — не составляет труда найти мертвецов в твоем свободном княжестве, князь руин.

Чьи-то ногти впились в руку Деорнота, но он не смог отвести глаз от искаженного лица, как от пламени свечи в конце темного тоннеля.

— Кто ты? — снова потребовал ответа Джошуа.

— Я один из хозяев твоего замка… и вестник твоей неминуемой кончины, — сказало существо с ядовитой серьезностью. — Я не обязан отвечать на вопросы смертных. Если бы не зоркость этого бородатого, все ваши глотки были бы тихо перерезаны в ночи, быстро и без хлопот. Когда ваши души с жалобным визгом отправятся, наконец, в бесконечное пространство между мирами, откуда мы сумели выбраться, это будет наша заслуга. Мы — Красная Рука, рыцари Короля Бурь, а ему принадлежит все!

Из разрезанной глотки вырвалось шипение, тело вдруг сложилось, как дверная петля, извиваясь с безумной силой ошпаренной змеи. Деорнот почувствовал, как его хватка ослабевает. Угли костра рассыпались искрами. Где-то рядом он слышал рыдания Воршевы, Ночь наполнилась испуганными криками. Он стал соскальзывать с поверженного тела, на него обрушился сброшенный Изорн. С криками ужаса окружающих сливалась его собственная отчаянная мольба о придании сил…

Вдруг конвульсии ослабли. Тело продолжало метаться из стороны в сторону, как умирающий угорь, а затем замерло.

— Что?.. — смог, наконец, Деорнот выдавить из себя. Айнскалдир, задыхаясь, указал локтем на землю, все еще крепко держа неподвижное тело. Отрубленная острым ножом Айнскалдира, голова Острейла откатилась на расстояние вытянутой руки, почти невидимая за костром. Пока собравшиеся смотрели на нее, мертвые губы раздвинулись в безобразной ухмылке. Алое пламя погасло, глазницы опустели. Еле слышный шелест, похожий на шепот, вырвался из мертвеющего рта с последним вздохом.

— Не спастись… Норны найдут… Нет…

И молчание.

— Клянусь архангелом… — охрипший от ужаса шут Таузер нарушил тишину.

Джошуа судорожно вздохнул.

— Мы должны похоронить жертву демона по эйдонитскому обычаю, — голос принца был тверд, но это явно стоило ему героических усилий. Он оглянулся на Воршеву, глаза которой были расширены от пережитого ужаса, а рот приоткрыт. — А потом нужно бежать. Они всерьез взялись преследовать нас. — Джошуа повернулся и встретил пристальный взгляд Деорнота. — Похороните по-эйдонитски, — повторил он.

— Сперва, — сказал Айнскалдир, прерывисто дыша и вытирая кровь, сочившуюся из длинной царапины на лице, — я отрублю еще руки и ноге.

Он склонился над трупом, подняв топорик. Остальные отвернулись.

Лесная ночь все плотнее окутывала их.

Старик Гелгиат медленно брел по мокрой ныряющей палубе своего корабля к двум закутанным фигурам, прижавшимся к поручням правого борта. Они повернулись при его приближении, но не бросили поручня.

— Проклятая, мерзкая погода! — закричал капитан, перекрывая вой ветра. Закутанные фигуры хранили молчание. — Но сегодня мои люди будут спать на нормальных кроватях на Большом Зеленом острове, — добавил он в своей задушевно-громогласной манере. Его сильный эрнистирийский голос позволял перекричать даже хлопание и скрип снастей. — Погодка-то как раз для потопления.

Более мощная из двух фигур сбросила капюшон, прищурилась от хлещущего в лицо дождя:

— Мы что, в опасности? — прокричал брат Кадрах.

Гелгиат засмеялся, отчего загорелое лицо его сморщилось. Ветер заглушил его смешок:

— Только если задумаете искупаться. Мы уже рядом с проходом в гавань Анзис Пелиппе.

Кадрах повернулся, вглядываясь в бурный сумрак, окружающий корабль плотной стеной дождя и тумана.

— Мы уже почти прибыли? — закричал он, обернувшись. Капитан поднял скрюченный палец, чтобы указать на более темное пятно по носу справа:

— Вот то черное пятно — гора Пирруин или, как ее иногда называют. Башня Страве. Мы войдем в гавань еще до полной темноты, если только ветры не сыграют с нами злой шутки. Проклятая небом погода для ювена.

Товарищ Кадраха, ростом поменьше, бегло взглянул на темный силуэт Пирруина и снова опустил голову.

— Так или иначе, отец мой, — стараясь перекричать стихию, сообщил Гелгиат, — мы пристанем сегодня и пробудем в порту два дня. Вы, как я полагаю, нас покинете, вы же заплатили только досюда. Может, сойдем на берег и выпьем чего-нибудь, если вера позволяет? — Капитан усмехнулся: всем известно, что эйдонитским монахам не чуждо удовольствие, доставляемое крепкими напитками.

Брат Кадрах задержал взгляд на вздымавшихся парусах, а потом взглянул несколько холодно и странно на моряка. Круглое лицо его сморщилось в улыбке.

— Спасибо капитан, но нет: мы с юношей побудем на палубе немного, после того как пришвартуемся. Нам предстоим долгий путь до аббатства и почти все время в гору. — Спутник Кадраха многозначительно подергал его за рукав, но монах не обратил на это внимания.

Гелгиат пожал плечами, натянул поглубже свою бесформенную зюйдвестку.

— Как знаете, преподобный. Вы заплатили за проезд и поработали на борту, хотя я бы сказал, ваш парень работал больше. Можете сойти, когда сочтете нужным, конечно, до того, как мы отчалим на Краннир. — Он повернулся, махнув своей узловатой рукой, и отправился назад по скользким доскам палубы, прокричав: — Но если парню худо, ему бы спуститься вниз.

— Мы вышли подышать! — закричал ему вслед Кадрах. — Скорее всего, мы сойдем на берег завтра. Спасибо, добрый капитан!

Когда старик Гелгиат поковылял прочь и растаял в дымке дождя, спутник Кадраха обернулся к монаху.

— Почему это мы останемся на борту? — потребовала объяснений Мириамель. Ее хорошенькое личико ясно выражало гнев. — Я не хочу задерживаться на корабле! Важен каждый час! — Дождь просочился даже через ее плотный капюшон, волосы, выкрашенные в черный цвет, прилипли ко лбу мокрыми прядями.

— Молчите, моя леди, тише, — на этот раз улыбка брата Кадраха казалась более искренней. — Конечно, мы сойдем на берег почти сразу же, как пристанем, не беспокойтесь.

Мириамель разозлилась:

— Зачем же ты сказал ему?..

— Потому что моряки болтливы, и, готов поклясться, ни один из них не может быть болтливее и громогласнее нашего капитана. И никакие силы небесные не в силах заткнуть ему рот. И даже если дать ему денег, чтобы молчал, он напьется на них и станет болтать еще больше. А так, если мы кого-то интересуем, они будут думать, что мы все еще на борту. Тем временем мы тихонько сойдем в Анзис Пелиппе.

— А-а. — Мириамель молча поразмыслила минуту. Она опять недооценила монаха. Кадрах оставался трезвым весь путь от Абенгейта, и неудивительно, ведь он плохо переносил качку. Но за этим пухлым лицом скрывался проницательный ум. Ей снова, уже не в первый раз, а возможно и не в последний, захотелось узнать, что у Кадраха на уме.

— Прости, — сказала, она. — Это хорошая мысль. Ты и вправду считаешь, что кто-то нас разыскивает?

— Глупо было бы полагать иначе, моя леди, — монах взял ее за локоть и повел назад, к тесному помещению на нижней палубе.

Когда она, наконец, увидела Пирруин, он показался ей огромным кораблем, возникшим из бурных глубин океана и неотвратимо надвигающимся на их маленькое суденышко. Сначала он был лишь темной массой впереди, но как только исчез покров тумана, прятавшего остров, город навис над ними, как нос мощного корабля.

Тысячи огней, маленьких, как светлячки, засияли сквозь туман, и скала засверкала в ночи. По мере того как грузовое судно Гелгиата пробиралось по фарватеру, остров продолжал подниматься над ними, а его гористая оконечность темным клином врезалась в небо.

Кадрах предпочел остаться внизу. Мириамель это устраивало. Она стояла у поручня, слушая, как перекликаются и смеются матросы, убирая снасти. Иногда голоса заводили песню, которая тут же обрывалась проклятиями или смехом.

Здесь, в гавани, ветер был тише. Мириамель почувствовала, как неожиданное тепло разливается по спине и шее, и узнала это ощущение: она была счастлива. Она была свободна и могла идти, куда хочет, а такого не бывало никогда на ее памяти.

Она ни разу с самого детства не бывала на Пирруине, но в ней росло такое чувство, как будто она вернулась домой. Мать ее Илисса привозила ее сюда, когда Мириамель была еще совсем ребенком. Они навещали сестру Илиссы герцогиню Нессаланту в Наббане и остановились в Анзис Пелиппе, чтобы отдать визит вежливости графу Страве… Мириамель плохо помнила визит: она была слишком мала — запомнила только доброго старого господина, угостившего ее мандарином, и сад с мощеными дорожками за высокой стеной. Мириамель гонялась за прекрасной длиннохвостой птицей, пока ее мать пила вино, смеялась и разговаривала с другими взрослыми.

Наверное, этот добрый старик и был графом, решила она. Сад несомненно принадлежал богатому человеку. Это был прекрасно ухоженный рай, спрятанный во дворе замка. Там цвели деревья, а в пруду, вырытом прямо посреди дорожки, плавали золотые и серебряные рыбки…

Ветер в гавани крепчал, рвал на ней плащ. Поручень под рукой был холодным, поэтому она засунула руки под мышки.

Вскоре после поездки в Анзис Пелиппе ее мать снова уехала, на этот раз без Мириамели. Дядя Джошуа повез Илиссу к отцу Мириамели Элиасу, который находился со своей армией в боевом лагере. Именно в этой поездке Джошуа был искалечен. А Илисса не вернулась. Элиас, окаменевший от горя, слишком исполненный гнева, чтобы говорить о смерти, все повторял дочери, что ее мать никогда не вернется. В ее детском представлении мать была пленницей в каком-то обнесенном стеной саду, чудесном саду, подобном тому, что они посетили на Пирруине, в прекрасном месте, и ей не суждено оставить его даже для того, чтобы навестить дочь, которая так о ней тоскует. А дочь лежала без сна ночами, устремив взгляд в темноту, и строила планы, как освободить потерянную маму из ее тюрьмы с благоухающими цветами и бесконечными мощеными дорожками…

С тех пор все изменилось. Казалось, со дня смерти матери отец был отравлен каким-то ядом. И эта жуткая отрава, скопившаяся внутри, превратила его в камень.

Где он сейчас? Что делает в этот миг король Элиас?

Мириамель взглянула на призрачный гористый остров и ощутила, как исчез миг счастья, который она только что пережила. Так ветер выхватывает и уносит из руки платочек. Вот сейчас отец осаждает Наглимунд, изливая свою дьявольскую злобу на стены убежища Джошуа. Изгимнур, старик Таузер — все они сражаются за свою жизнь, пока она проплывает мимо огней гавани, над темной гладкой океанской водой.

А где Саймон, кухонный мальчик, рыжеволосый неуклюжий Саймон, всегда готовый помочь, всегда озабоченный и желающий во всем разобраться, — у нее сердце защемило при мысли о нем. Он ушел на неизведанный север с маленьким троллем и, возможно, навсегда.

Она распрямилась. Воспоминали о спутниках вернули ее к мыслям о долге. Она должна изображать послушника при монахе, к тому же больного. Ей следует быть внизу. Судно скоро пришвартуется.

Мириамель горько усмехнулась. Столько перевоплощений! Теперь она свободна от придворной жизни, но все еще не стала самой собой. Печальный ребенок, она часто притворялась счастливой в Наббане и Меремунде. Проще было лгать, нежели отвечать на сочувственные вопросы, не имеющие ответов. Отец отдалялся от нее, и она притворялась, что ей все равно, хотя чувствовала, что печаль сжигает ее изнутри.

Где был Господь, спрашивала Мириамель, где был Он, когда любовь постепенно каменела, превращаясь в безразличие, а забота в обязанность? Где Он был, когда ее отец Элиас молил Небеса об ответе, а дочь его слушала, затаив дыхание, притаившись в его комнате?

Может быть, он верил моей лжи, горько думала она, спускаясь по скользким ступеням на нижнюю палубу. Он хотел верить ей, чтобы заниматься более важными делами.

Город на холме был ярко освещен, а дождливая ночь полна гуляк в масках. В Анзис Пелиппе праздновали Середину лета, несмотря на неподходящую погоду. Узкие петляющие улицы бурно веселились.

Мириамель отступила в сторону, чтобы пропустить процессию людей, одетых в костюмы обезьян, связанных цепочкой, которой они позвякивали, спотыкаясь. Увидев, что она стоит в дверях дома с закрытыми ставнями, один из подвыпивших ряженых повернулся к ней. Он остановился, как будто желая что-то ей сказать, но вместо этого рыгнул, виновато улыбнулся сквозь съехавшую маску и снова опустил печальный взгляд на неровный булыжник под ногами.

Когда обезьяны проковыляли дальше, Кадрах снова возник рядом.

— Где ты был? — возмущенно спросила она. — Ты пропадал целый час.

— Ну не так долго, милая леди. — Кадрах покачал головой. — Я добывал кое-какие нужные сведения, очень нужные. — Он огляделся. — Ого, какая бурная ночка, а?

Мириамель потащила его за собой по улице.

— Глядя на все это, не скажешь, что на севере идет война и гибнут люди, — заметила она неодобрительно. — Не скажешь, что Наббан может тоже скоро вступить в войну, а Наббан всего лишь на другой стороне залива.

— Конечно нет, моя леди, — фыркнул Кадрах, примеряясь к ее шагам. — Жители Пирруина не желают ничего слышать о подобных вещах. Вот что позволяет им оставаться такими беззаботными, не втягиваясь в конфликты, умудряясь вооружать как возможного победителя, так и побежденного, и неплохо наживаться на этом. — Он усмехнулся и вытер глаза. — Единственное, за что пирруинцы пошли бы воевать, это за свои денежки.

— Удивительно, что еще никто не вторгся сюда. — Принцесса не понимала, почему ее так раздражает легкомыслие граждан Анзис Пелиппе, но она была крайне ими недовольна.

— Вторгнуться? И засорить источник, из которого все пьют? — Кадрах удивился. — Дорогая моя Мириамель, он, простите, дорогой Малахиас, мне это следует помнить, так как скоро мы будем вращаться в кругах, где ваше подлинное имя известно, — вам еще предстоит многое узнать об этом мире. — Он на минутку замолчал, пока еще одна компания ряженых проплывала мимо, занятая громким пьяным спором о словах какой-то песенки. — Вот, — сказал монах, указывая на них. — Вот почему не может произойти то, о чем вы говорите. Вы слышали этот бессмысленный спор?

Мириамель натянула капюшон пониже, спасаясь от косого дождя.

— Часть, — сказала она. — Ну и что это значит?

— Дело не в предмете спора, а в методе. Они все из Пирруина, если морская стихия не лишила меня способности различать акценты, а спорили они на вестерлинге.

— Ну?

— А-а-а. — Кадрах прищурился, как будто искал чего-то на запруженной людьми, ярко освещенной улице, но не прерывал беседы. — Мы с вами говорим на вестерлинге, но кроме жителей Эркинланда, да и то не всех, никто между собой на этом наречии не говорит. Риммеры говорят между собой на риммерпакке. Мы, жители Эрнистира, говорим по-своему. Только пирруинцы восприняли универсальный язык вашего дедушки короля Джона, и он стал для них почти родным.

Мириамель остановилась посреди мокрой дороги, пропуская поток участников праздника справа и слева. Благодаря свету тысяч фонарей, казалось, что встает солнце.

— Я устала и голодна, брат Кадрах, и не понимаю, к чему ты клонишь.

— Вот к чему: пирруинцы таковы из желания угодить, или, проще говоря, они всегда знают, откуда дует ветер, и бегут так, чтобы ветер дул им в спину. Если бы мы, эрнистирийцы, были народом-завоевателем, купцы и моряки Пирруина упражнялись бы в эрнистирийском наречии. Если король хочет яблок, говорят наббанайцы, Пирруин сажает фруктовый сад. Любой народ, пытающийся напасть на таких уступчивых и услужливых союзников, был бы просто глуп.

— Так ты хочешь сказать, что у них продажные души? — спросила Мириамель. — Что они преданы сильнейшему?

— От этого веет презрением, — Кадрах улыбнулся. — Но, моя леди, это достаточно точная характеристика.

— Тогда они не лучше, — она осторожно осмотрелась, сдерживая гнев, — не лучше шлюх!

Лицо монаха приняло холодное, отстраненное выражение, улыбка стала натянутой.

— Не каждый может устоять и умереть героем, принцесса, — сказал он тихо. — Некоторые предпочитают сдаться и утешаться тем, что выжили.

Мириамель приняла очевидную истину сказанного Кадрахом, но пока они шагали по улице, не могла понять, отчего ей сделалось так невыносимо грустно.

Мощеные дороги Анзис Пелиппе не только неустанно петляли, они переходили в ступени, выдолбленные прямо в скале, а потом снова спускались, сливаясь с другими, пересекались под немыслимыми углами, как змеи в корзине. Дома с каждой стороны стояли, тесно прижавшись друг к другу, у большинства из них окна казались закрытыми глазами спящих, из некоторых лился яркий свет и доносилась музыка. Фундаменты домов были приподняты спереди, и каждое строение как бы приникало к поверхности горы, а верхние этажи нависали над узкими улочками. От голода и усталости у Мириамели мутилось сознание, и порой ей казалось, что она снова под низкими сводами Альдхортского леса.

Пирруин представлял собой группу гор, окружающих Ста Мироре, главную гору. Их горбатые вершины поднимались почти от самых скалистых берегов острова над заливом Эметтин. Очертания острова напоминали свинью, окруженную поросятами. Ровной поверхности почти не было, разве лишь седловины в местах соединения высоких холмов, так что селения и города Пирруина лепились к горам, как ласточкины гнезда. Даже Анзис Пелиппе, великий порт и резиденция графа Страве, был построен на крутом склоне, на мысе под названием Гаванский камень. В городе было множество мест, из которых можно было помахать соседу на нижней улице.

— Я должна что-нибудь съесть, — сказала наконец Мириамель, тяжело дыша. Они стоял между зданиями на повороте одной из петляющих улиц, откуда можно было видеть огни туманной гавани внизу. Тусклая луна, как обломок кости, висела в облачном небе.

— Я бы тоже передохнул, Малахиас, — выдохнул Кадрах.

— Далеко до аббатства?

— Нет никакого аббатства, во всяком случае, мы идем не туда.

— Но ты же сказал капитану… ой, — Мириамель Тряхнула головой и ощутила тяжесть намокшего плаща и капюшона. — Да, конечно. Так куда же мы идем?

Кадрах посмотрел на луну и тихо засмеялся:

— Куда хотим, друг мой. Мне кажется, в конце этой улицы есть приличная таверна. Должен признаться, именно в этом направлении мы и шли. Конечно, не потому, что мне нравится лазать по этим треклятым горам.

— Таверна? А почему не гостиница, чтобы была постель после ужина?

— Потому что я, с вашего позволения, думаю не о еде. Я слишком долго проболтался на этом мерзком суденышке и могу подумать об отдыхе, лишь утолив жажду. — Кадрах утер рот тыльной стороной ладони и усмехнулся.

Мириамели не очень понравился его взгляд.

— Но там внизу на каждом шагу было по таверне… — начала она.

— Вот именно. Таверны, полные болтунов и любопытных любителей совать нос в чужие дела. Разве там получишь заслуженный отдых? — Он повернулся спиной к луне и стал взбираться выше. — Пойдем, Малахиас. Осталось совсем немного, я уверен.

Казалось, в эту праздничную ночь не найти такого места, где не было бы толкучки, но по крайней мере в «Красном дельфине» посетители сидели не щека к щеке, как в прибрежных тавернах, а только локоть к локтю. Мириамель благодарно опустилась на скамью, прислоненную к дальней стене, и окунулась в тихий гул голосов, смеха и песен. Кадрах, поставив палку и положив мешок, ушел в поисках награды путника, но тут же вернулся.

— Мой добрый Малахиас, я совершенно забыл, что почти разорен оплатой нашего путешествия. Не найдется ли у тебя пары монет, которые помогли бы мне утолить жажду?

Мириамель порылась в кошельке и достала пригоршню золотых.

— Принеси мне хлеба и сыру, — сказала она, высыпав деньги на его раскрытую ладонь.

Она сидела и думала о том, как бы ей снять свой мокрый плащ и насладиться тем, что она попала, наконец, под крышу, когда еще одна группа ряженых ворвалась в дверь, стряхивая дождь со своих нарядов и требуя пива. На одном из самых горластых была маска охотничьей собаки с высунутым языком. Пока он стучал по стойке, его правый глаз на мгновение задержался на Мириамели. Она почувствовала приступ страха, вдруг вспомнив другую собачью маску и горящие стрелы, пронзающие ночные тени. Но пес быстро повернулся к своим приятелям, обронив какую-то шутку и, смеясь, запрокинул голову с забавными тряпочными ушами.

Мириамель прижала руку к груди, пытаясь унять бешеный стук сердца.

Нельзя снимать капюшон, сказала она себе. В эту карнавальную ночь никто не обратит на это внимания. Лучше уж сидеть так, чем быть узнанной кем-нибудь, хоть это и маловероятно.

Кадраха не было удивительно долго. Мириамель уже начала беспокоиться и хотела пойти его искать, когда он вернулся с двумя жбанами эля, полбуханкой хлеба и горбушкой сыра, зажатыми между жбанами.

— Тут сегодня можно помереть от жажды, пока дождешься пива, — сказал монах.

Мириамель начала с жадностью есть, потом отхлебнула пива, горького и непривычного на вкус. Остальное она оставила Кадраху, который не возражал.

Когда она слизала последние крошки с пальцев и раздумывала, не съесть ли еще пирожок с голубиным мясом, на скамью, где сидели они с Кадрахом, упала тень.

Из-под черного монашеского капюшона на них смотрело лицо Смерти — голый череп.

Мириамель слабо вскрикнула, а Кадрах пролил эль на серую сутану, но незнакомец с маской в виде черепа не шевельнулся.

— Очень забавная шутка, приятель, — сказал Кадрах сердито. — С летним праздничком тебя. — Он вытер свое одеянии.

Рот не двигался. Ровный невыразительный голос прозвучал из-за обнаженных зубов.

— Идите со мной.

Мириамель почувствовала мурашки на коже и противную тяжесть в желудке.

Кадрах прищурился. Его шея и пальцы, она заметила, напряглись.

— Да кто ты такой, жалкий актеришка? Будь ты и вправду смертью, я полагаю, ты был бы одет пошикарнее, — монах ткнул пальцем в потрепанную рясу.

— Вставайте и следуйте за мной, — сказала фигура. — У меня нож: закричите — будет хуже.

Брат Кадрах взглянул на Мириамель и сделал гримасу. Они встали. У принцессы дрожали колени. Смерть жестом велела им следовать перед собой через толпу посетителей.

В голове Мириамели роились бессвязные мысли о рывке на свободу, когда еще две фигуры осторожно отделились от толпы у дверей: одна в синей маске и костюме моряка, вторая в костюме крестьянина и необычайно широкополой шляпе. Серьезные глаза не вязались с их яркими нарядами.

Сопровождаемые Моряком и Крестьянином, Мириамель и Кадрах шли по улице за черным плащом Смерти. Не сделав и тридцати шагов, маленькая процессия повернула в проулок и спустилась по лестнице на нижний уровень. Мириамель поскользнулась на мокрой ступеньке, и, когда рука человека в страшной маске-черепе подхватила ее, она содрогнулась от ужаса. Прикосновение было мгновенным, и она не смогла отдернуть руку, иначе упала бы, поэтому пришлось промолчать. Они спустились, попали в новый проулок, прошли вверх и завернули за угол.

Несмотря на слабый лунный свет, на крики гуляк, доносившиеся из таверны наверху и с пристани, Мириамель быстро потеряла ориентацию. Они пробирались по узеньким задним улочкам, как крадущиеся кошки, ныряя в какие-то серые дворы, укрытые виноградными лозами проходы. Время от времени до них доносились неясные голоса, а однажды женский плач.

Наконец они подошли к арке в высокой каменной стене. Смерть вынула из кармана ключ и отперла ворота. Они прошли в заросший двор, над которым склонились ивы, с ветвей на растрескавшиеся камни падали капли дождя. Предводитель повернулся к остальным, махнул ключом, потом жестом направил Мириамель и Кадраха перед собой к темному дверному проему.

— Мы с тобой уже далеко забрались, брат, — сказал монах шепотом, как будто он тоже был участником заговора. — Но какой нам смысл лезть в западню? Может, мы здесь и сразимся? Лучше умереть под открытым небом, если уж так суждено.

Вместо ответа фигура наклонилась. Кадрах подался назад, но человек в маске-черепе только постучал в дверь рукой в черной перчатке, затем толкнул ее. Она беззвучно открылась на смазанных петлях.

Неясный свет теплился внутри. Мириамель вошла первой, за ней, что-то бормоча под нос, последовал Кадрах. Череп вошел последним, закрыв за собой дверь.

Перед ними была меленькая гостиная, освещенная лишь пламенем камина и свечой, горевшей в плошке на столе рядом с графином вина. На стенах висели бархатные гобелены, рисунки на них в тусклом свете казались неясными мазками краски. За столом на стуле с высокой спинкой сидела фигура не менее странная, чем их провожатые, — высокий человек в ржаво-коричневом плаще и в остромордой лисьей маске.

Лис наклонился вперед, указав изящным жестом руки, одетой в бархатную перчатку, на два стула.

— Садитесь, — голос был жидковат, но мелодичен. — Садитесь, принцесса Мириамель. Я бы поднялся, но больные ноги не позволяют.

— Это какое-то безумие, — бурно запротестовал Кадрах, не упуская, однако из виду призрак в маске черепа. — Вы ошиблись, сир. Тот, к кому вы обратились, — юноша, мой прислужник…

— Прошу вас, — Лис миролюбиво попросил тишины. — Пора сбросить маски, ведь именно так кончается праздник Середины лета.

Он поднял лисью маску, обнажив седые волосы и лицо, изборожденное старческими морщинами. Глаза его блестели при свете огня, легкая улыбка расправила морщинистые губы.

— Теперь, когда вам известно, кто я… — начал он, но Кадрах перебил его:

— Мы не знаем, кто вы, и вы нас не за тех принимаете!

Старик сухо засмеялся.

— Оставьте. Мы с вами, возможно, и не встречались раньше, добрый мой приятель, но с принцессой мы старинные друзья. Она, между прочим, была однажды моей гостьей, давным-давно.

— Так вы… граф Страве? — выдохнула Мириамель.

— Именно так. — кивнул граф. Его тень казалась огромной позади его стула. Он наклонился, взяв ее мокрую руку в свою бархатную когтистую лапу. — Хозяин Пирруина и с того момента, как вы ступили на скалы, которыми я владею, ваш хозяин тоже.

Глава 3. КЛЯТВОПРЕСТУПНИК

В день знакомства с Пастырем и Охотницей, когда солнце стояло высоко в небе, Саймон ощутил в себе силы выйти и посидеть на каменном крыльце пещеры. Одним углом одеяла он прикрыл плечи, а остальное подвернул под себя, чтобы не прислоняться к холодной поверхности скалы. Если не считать королевского ложа в Чидсик Уб-Лингите, во всем Йикануке не было даже подобия стула.

Пастухи давно уже вывели своих овец из защищенных долин, где они проводили ночи, и вели их по горам в поисках корма. Джирики сказал, что нежные ростки, которыми овцы обычно питаются весной, были почти начисто уничтожены затянувшейся зимой. Саймон следил за одним из стад, бредущим по склону далеко внизу, и овцы казались ему муравьями. До него доносились глухие удары, когда бараны стукались рогами в борьбе за обладанием стадом.

Женщины-тролли с черноволосыми детишками в подобии гамаков из расшитой кожи за их спинами вооружились легкими копьями и отправились на охоту за сурком и прочей живностью, чтобы восполнить нехватку баранины. Бинабик часто говорил, что овцы являются единственным богатством кануков и что в пищу идут только ни к чему другому не пригодные особи: старые и бесплодные.

Сурки, кролики и другие им подобные мелкие животные были единственным объектом охоты местных женщин. Однако Саймон помнил, что среди шкур, в которые так величаво куталась Нунуйка, была шкура снежного барса с блестящими, острыми как кинжалы когтями. Вспоминая свирепое выражение ее глаз, Саймон почти не сомневался, что она сама добыла этот трофей.

Опасности подвергались не только женщины, пастухам тоже приходилось не сладко: они должны были охранять драгоценные стада от многочисленных хищников. Бинабик однажды говорил ему, что волки и леопарды не так опасны, как гигантские снежные медведи, самые крупные из которых весом превосходят две дюжины троллей.

Саймон подавил невольную болезненную судорогу, пробежавшую по телу при этой мысли. Как удалось ему выстоять в битве с драконом Игьяриком, равного которому нет среди обычных зверей?

Он сидел так до вчера, наблюдая жизнь на горе Минтахок, жизнь, которая казалась беспорядочной и одновременно организованной, как жизнь улья. Тролли постарше, для которых время охоты и пастушества уже прошло, болтали, расположившись на крылечке или грелись на солнце, вырезая из кости и рога, кроили и сшивали выделанную кожу, превращая ее во всевозможные изделия. Дети, которых матери уже не могли носить с собой на охоту, играли под доброжелательным присмотром стариков. Они лазали по лестницам, раскачивались и перелетали с места на место, хватаясь за перила ременных мостов на головокружительной высоте, над леденящими душу пропастями. Саймону было страшновато наблюдать за этими развлечениями, хотя за весь день не пострадал ни один маленький тролль. Многие мелочи здесь казались ему абсолютно чуждыми, но он чувствовал во всем определенный порядок. Размеренный ритм жизни казался таким же прочным и устойчивым, как сама гора.

Этой ночью Саймону снова снилось огромное колесо.

На этот раз, как в дурной пародии на страдания Узириса, беспомощный, с руками и ногами, привязанными к колесу, он вращался не только по кругу, как Господь Узирис на древе, но вместе с колесом несся в черном небе за пределами земного пространства. Неясный свет звезд из-за этого бешеного вращения был похож на хвосты комет. И нечто — какая-то ледяная тень, чей смех напоминал жужжанье мух, — плясало, не попадая в поле зрения, и издевалось над ним.

Он закричал, как это часто бывало в подобных снах, но звука не было. Он сопротивлялся, но не было сил. Где же Бог, который, по утверждению священников, все видит? Почему он допускает, чтобы Саймон пребывал в такой безысходной мгле?

Что-то вдруг стало медленно возникать из бледных, немощных звезд, и сердце его преисполнилось тоскливого ожидания. Но из вращающейся пустоты возникло не то, чего он ждал, — не страшное красноглазое чудовище, но маленькое серьезное личико темноволосой девочки, которую он уже видел в других снах. Сумасшедшее вращение неба замедлилось.

Она произнесла его имя.

Звук прилетел, как из конца длинного коридора. Он понял, что уже где-то видел ее. Ему знакомо это лицо, но кто… где…?

— Саймон, — сказала она на этот раз четче. Голос был полон тревоги. Но что-то иное тоже тянулось к нему — что-то рядом. Что-то совсем близко.

Он проснулся.

Кто-то его ищет. Саймон сел на нарах. Он затаил дыхание, настороженно ждал звука. Но кроме бесконечных вздохов горных ветров и легкого храпа Хейстена, завернувшегося в плащ у догоревшего вечернего костра, в пещере ничего не было слышно.

Джирики не было. Может быть, это ситхи звал его откуда-то? Или это был просто отголосок сна? Саймон содрогнулся и уже решил снова накрыться с головой меховой накидкой. Его дыхание казалось облаком дыма на фоне мерцающих углей.

Нет, кто-то ждет его снаружи. Он не знал, откуда у него эта уверенность. Он казался себе дрожащей струной арфы, настроенной на определенный лад. Ночь превратилась в туго натянутую тетиву.

А что, если его и вправду кто-то ждет? А может быть, это кто-то или что-то, от чего лучше затаиться?

Эти мысли были бесполезны. Все равно он уже вбил себе в голову, что нужно идти. И это решение тянуло его наружу, он не в силах был сопротивляться.

— У меня страшно болит щека, уверял он себя, и я все равно долго не смогу уснуть.

Он вытащил свои штаны из-под плаща, где их сберегал от ледяных йиканукских ночей, с трудом натянул их, стараясь не шуметь, сунул в сапоги озябшие ноги. Он вспомнил о кольчуге, но мысль о холоде металла, а не соображения безопасности, взяла верх в его решении. Набросив на плечи плащ, он проскользнул мимо спящего Хейстена и, отвернув меховой полог, выбрался наружу.

Звезды над высокой горой были беспощадно яркими. Взглянув вверх, Саймон с изумлением почувствовал, как они далеки, как необъятны небесные выси. Еще неполная луна повисла над горными пиками. Снег на вершинах отражал ее холодный свет, все остальное было погружено во тьму.

Как только он опустил глаза и сделал несколько шагов вправо от входа в пещеру, его остановило тихое рычание. Странный силуэт появился перед ним на дороге, окруженный лунным сиянием. Снова раздался глухой рык. Вспыхнули зеленые таза в лунном свете.

У Саймона на миг перехватило дыхание. И тут он вспомнил:

— Кантака! — сказал он тихо.

Рычание сменилось странным подвыванием. Волчица наклонила голову набок.

— Кантака! Это ты? — Он попытался вспомнить что-нибудь из наречия троллей, которым пользовался Бинабик, но ничего не смог вспомнить. — Ты ранена? — Он беззвучно клял себя: ни разу не подумать о волчице с того момента, как его принесли с Драконьей горы! Ведь она была их спутницей и больше — другом. — Эгоист! — ругал он себя.

Бинабик в тюрьме, и никто не знает, что с Кантакой. У нее отобрали хозяина и друга так же, как у Саймона отобрали доктора Моргенса. Ночь показалась еще более холодной и пустой, наполненной лишь легкомысленной жестокостью, царящей в мире.

— Кантака? Ты голодна? — Он шагнул к ней, но волчица попятилась. Она снова зарычала, но скорее от возбуждения, чем от злобы.

Она сделала несколько прыжков, ее серая шкура стала почти невидимой, снова зарычала, прежде чем отбежать.

Саймон пошел за ней.

Когда он осторожно ступал по мокрой каменной дороге, ему пришло в голову, что он делает глупость. Петляющие тропы горы Минтахок совершенно не годились для полуночных прогулок, особенно без факела. Даже тролли знали это: за пологами пещер ни света, ни звука, тропинки безлюдны. Как будто он очнулся от одного сна, чтобы оказаться в другом: путешествие впотьмах при отдаленном сиянии бездушной луны.

Кантака, казалось, знала, куда идти. Когда Саймон сильно отставал, она возвращалась, останавливалась на расстоянии вытянутой руки, а затем снова бежала вперед. Ее горячее дыхание колыхало ночной воздух. Она казалась существом из иного мира и уводила его от людских очагов.

Только когда они обогнули гору, удалившись от пещеры, Кантака примчалась к Саймону и не остановилась поодаль. Ее мощное тело ударилось об него, и хотя удар был несильным, он сел на землю. Она постояла над ним минутку, уткнувшись мокрым носом в шею возле уха. Саймон почесал ее за ушами и даже сквозь толстый мех почувствовал, что она дрожит. Через мгновение, как будто утолив потребность в ласке, она отскочила и тихо завыла. Он встал, потирая спину, и пошел за ней.

У Саймона создалось впечатление, что они обошли полгоры. Волчица стояла теперь на краю большого черного провала, поскуливая от волнения. Саймон осторожно продвигался вперед, ощупывая грубую каменную поверхность горы правой рукой. Кантака нетерпеливо перебирала лапами.

Волчица стояла на краю ямы. Луна, проплывавшая по небу низко, как груженный галеон, могла лишь посеребрить камень, отвесно уходящий вниз. Кантака снова взвизгнула с едва сдерживаемым энтузиазмом.

Саймон был потрясен, услышав голос, отозвавшийся снизу:

— Убирайся, волк! Даже спать не дают, проклятье Эйдона!

Саймон бросился на холодные камни и пополз вперед на четвереньках. Наконец он остановился и свесил голову в зияющую пустоту.

— Кто там? — крикнул он. Его слова отдались в яме так, как будто пролетели значительное расстояние. — Слудиг?

Короткое молчание.

— Саймон, это ты?

— Да! Да, я. Кантака привела меня. Бинабик с тобой? Бинабик! Это я, Саймон.

Снова молчание, потом снова заговорил Слудиг, и Саймон уловил напряжение в голосе риммера:

— Тролль не разговаривает. Он здесь, но он отказывается говорить со мной, с Джирики, когда тот приходил, вообще со всеми.

— Он болен? Бинабик, это Саймон. Почему ты не отвечаешь?

— Он болен сердцем, думаю, — сказал Слудиг. — Он выглядит так же, как всегда, может отощал, но я тоже отощал. Но ведет себя, как мертвый. — Снизу послышался царапающий звук, когда Слудиг или кто-то другой пошевелился там, в глубине. — Джирики говорит, они нас убьют, — сказал риммер минутой позже. В голосе его была обреченность. — Ситхи за нас просил, может без особого жара или особой злости, но во всяком случае просил. Он сказал, что тролли не согласны с его доводами и Хотят осуществить свое правосудие. — Он горько засмеялся. — Ничего себе правосудие: убить человека, который не сделал им никакого зла, да еще убить одного из своих. Причем оба пострадали за общее благо, в том числе и за троллей. Айнскалдир был прав: кроме этого молчальника рядом, все они связаны с адом.

Саймон сидел, обхватив голову руками. Ветер беззаботно носился вверху. Его охватило отчаяние беспомощности.

— Бинабик! — воскликнул он, перевесившись через край. — Кантака ждет тебя! Слудиг страдает возле тебя! Почему ты мне не отвечаешь?

Ответил Слудиг:

— Говорю тебе, это бесполезно. У него закрыты глаза. Он тебя не слышит и совсем не разговаривает.

Саймон шлепнул рукой по камню и выругался, почувствовав, что на глаза навернулись слезы.

— Я помогу тебе, Слудиг. Не знаю как, но помогу. — Он сел. Кантака ткнулась в него носом и заскулила. — Что-нибудь тебе принести? Еды? Питья?

Слудиг глухо засмеялся:

— Нет, нас кормят, хотя и не на убой. Я бы попросил вина, но не знаю, когда за мной придут, а мне не хотелось бы уходить с головой, отуманенной зельем. Помолись за меня, пожалуйста, и за тролля тоже.

— Я сделаю больше, Слудиг. Клянусь! — Он поднялся на ноги.

— Ты был отважен там, на горе, Саймон, — тихо отозвался Слудиг. — Я рад, что встретился с тобой.

Звезды тихо мерцали над ямой, когда Саймон уходил, пытаясь держаться и больше не плакать.

Так он брел под луной, погруженный в вихрь своих несвязных мыслей, пока не понял, что снова следует за Кантакой. Волчица, которая нервно металась у края ямы, пока он разговаривал со Слудигом, теперь целенаправленно трусила перед ним по дороге. Она по-прежнему не подпускала его к себе, и он с трудом поспевал за ней.

Лунного света едва хватало, чтобы видеть, куда они идут, а ширина тропы едва позволяла исправить любой неверный шаг. Он все еще ощущал слабость. Не раз ему приходило в голову, что лучше просто сесть и подождать рассвета, когда кто-нибудь наткнется на него и благополучно доставит его в пещеру, но Кантака бежала вперед со свойственной волкам решимостью. Ощущая перед ней некоторую вину, он старался не отставать.

Вскоре он не без тревоги отметил, что путь их становится все круче, а тропинка все уже. По мере того, как волчица поднималась выше, они пересекли не одну горизонтальную тропу, воздух становился разреженнее. Саймон сознавал, что они не могли забраться настолько высоко и что это ощущение порождено его собственным затрудненным дыханием, но он все равно чувствовал, что они выходят из зоны безопасности в более высокие области. Звезды стали значительно ближе.

На мгновение он подумал, что эти холодные звезды могут быть просто лишенными воздуха пиками других, невероятно далеких гор, которые теряются в темноте, и только их покрытые снегом вершины отражают лунный свет. Но нет, это нелепо. Где бы могли они располагаться, чтобы быть невидимыми днем под яркими лучами солнца?

Может быть, воздуха не стало меньше, но холод усилился несомненно. Не спасал даже теплый плащ. Дрожа, он решил, что ему пора повернуть назад на основную дорогу и оставить ночные забавы, увлекавшие Кантаку. К собственному удивлению, спустя мгновение он сошел с тропы на узкий карниз.

Каменистый выступ, усеянный пятнами слабо мерцающего снега, предварял большую черную расщелину. Кантака подбежала к ней и остановилась, принюхиваясь. Она оглянулась на Саймона, склонив мохнатую голову набок, затем вопросительно тявкнула и скользнула в черноту. Саймон решил, что там, наверное, пещера. Он раздумывал, стоит ли идти за ней: в конце концов, одно дело — позволить волчице вести себя в легкомысленный поход по горам, и совсем другое — дать ей втащить себя в темный кратер посреди ночи. Вдруг три маленьких темных силуэта отделились от черной скалы, настолько испугав Саймона, что он чуть не шагнул с каменного уступа в пропасть.

Землекопы! — пришла в голову жуткая мысль, и он стал судорожно шарить по голой земле в поисках какого-нибудь оружия. Одна из фигур шагнула вперед, направив в его сторону тонкое копье как бы в знак предупреждения. Конечно, это был тролль — они гораздо больше подземных буккенов, когда спокойно на них посмотришь. Но он все равно был испуган. Эти кануки, хоть и малы, но превосходно вооружены, а Саймон чужак, бродящий ночью, да еще, возможно, в заповедных местах.

Ближайший к нему тролль откинул меховой капюшон. Бледный свет луны упал на лицо молодой женщины. Саймон не мог рассмотреть ее черт, видел только сверкающие белки глаз, но уловил, что выражение ее лица было свирепым и опасным. Оба ее товарища бормотали что-то сердитыми голосами. От отступил на шаг, осторожно нащупав упор для ноги.

— Извините. Я ухожу, — сказал он, сознавая, пока говорил, что они его не понимают. Саймон проклинал себя за то, что не научился у Бинабика или Джирики хоть нескольким словам языка троллей. Вечно сожалеешь и вечно поздно! Неужели он всегда будет таким простаком? Ему это надоело. Пусть кто-нибудь другой побудет в этой шкуре.

— Я уже ухожу, — повторил он. — Я просто шел за волком. Шел… за… волком. — Он говорил медленно, стараясь, чтобы голос звучал дружелюбно, несмотря на то, что горло сжималось от страха. Малейшая ошибка, и ему придется вытаскивать одно из этих копий из собственного тела.

Женщина наблюдала за ним. Она сказала что-то одному из сопровождавших. Он сделал несколько шагов по направлению ко входу в пещеру. Кантака угрожающе зарычала откуда-то изнутри, из гулких глубин, и тролль быстро откатился назад.

Саймон сделал еще один шаг вниз по тропе. Тролли молча следили за ним, стоя в напряженных выжидательных позах, но не пытались помешать. Он медленно повернулся к ним спиной и заспешил вниз по тропе, выбирая путь между серебристых камней. Через минуту три тролля, Кантака и таинственная пещера исчезли, оставшись позади.

В одиночестве он проделал путь вниз в обманчивом лунном свети. Пройдя половину пути, он был вынужден присесть, уперев локти в дрожащие колени. Он знал, что его бесконечная усталость и страх постепенно улягутся, но не мог придумать, чем утолить свое ужасное одиночество.

— Искренне сожалею, Сеоман, но ничего не поделаешь. Прошлой ночью Ренику — звезда, которую мы называем летним фонариком, — появилась над горизонтом при закате солнца. Я слишком задержался. Дольше я оставаться не могу.

Джирики сидел, скрестив ноги, на камне у входа в пещеру и смотрел вниз на затянутую дымкой долину. В отличие от Саймона и Хейстена на нем не было теплой одежды. Ветер трепал рукава его блестящей рубашки.

— Но что же нам делать с Бинабиком и Слудигом? — Саймон швырнул камень вниз, в душе надеясь, что он попадет в какого-нибудь скрытого туманом тролля. — Их убьют, если ты им не поможешь.

— Я ничего не смог бы сделать в любом случае, — сказал тихо Джирики. — Кануки вправе сами вершить правосудие, и мне не пристало вмешиваться.

— Не пристало? К черту пристойность. Бинабик даже говорить не хочет! Как он может защищаться?

Ситхи вздохнул, но его птичье лицо оставалось невозмутимым.

— Может быть, ему нечего сказать? Возможно, Бинабик знает, что нанес вред своему народу?

Хейстен возмущенно фыркнул:

— Нам даже не сказали, в чем его обвиняют.

— Насколько мне известно, он нарушил клятву, — сказал Джирики мягко и повернулся к Саймону. — Я должен идти, Сеоман. Известие о нападении охотника королевы норнов на зидайя крайне расстроило мой народ. Они хотят, чтобы я вернулся. Столько всего необходимо обсудить! — Джирики убрал с глаз прядь волос. — К тому же со смертью моего родственника Аннаи на меня ложится большая ответственность. Его имя надлежит торжественно занести в Книгу Танцев Года, и я менее всех других в моей стране имею право пренебречь этой ответственностью. В конце концов именно Джирики И-са'Онсерей привел его на место смерти, и это все связано со мной и с моим упрямством, в том числе его смерть. — Голос ситхи зазвучал тверже, а смуглая рука сжалась в кулак. — Ты понимаешь, что я не могу отказаться от этого ритуала?

Саймон был в отчаянии.

— Я ничего не знаю о вашей Книге Танцев, но ты обещал, что мы сможем выступить в защиту Бинабика! Они тебе так сказали.

Джирики склонил голову набок.

— Да, Пастырь и Охотница договорились об этом.

— Как мы сможем это сделать без тебя? Мы не знаем языка троллей, а они не понимают нашего.

Саймону показалось, что по непроницаемому лицу ситхи промелькнула тень озабоченности, но она исчезла так быстро, что он не мог сказать этого с уверенностью. Глаза Джирики, искрившиеся золотом, встретились с его глазами и долго не отрывались.

— Ты прав, Сеоман, — сказал Джирики медленно. — И раньше бывало, что честь и родовое чувство ставили меня в затруднительное положение. Мне и раньше приходилось выбирать между честью и долгом и другими обязательствами, но никогда я не оказывался в таком трудном положении. — Он опустил голову и уставился на свои руки, потом медленно поднял глаза к серому небу. — Аннаи и семья должны простить. Джасу пра-перокхин [1]! В Книгу Танцев Года должен быть занесен мой позор. — Он глубоко вздохнул. — Я останусь, пока не состоится суд над Бинабиком из Йиканука.

Саймон должен был бы несказанно обрадоваться, но вместо этого он ощутил лишь пустоту. Даже для смертного было ясно, сколь глубоко несчастен принц ситхи. Джирики принес какую-то невероятную жертву, недоступную пониманию Саймона. Но что поделаешь? Они все оказались здесь, вне известного им мира, все были пленниками по крайней мере обстоятельств. Они были невежественными героями, друзьями клятвопреступника…

Вдруг по спине Саймон пробежал холодок.

— Джирики! — вырвалось у него. Он помахал рукой, как бы пытаясь очистить путь для вдохновения.

Получится ли? Если получится, поможет ли?

— Джирики, — повторил он на этот раз тише. — Мне кажется, я придумал что-то, что позволит тебе выполнить долг и одновременно поможет Слудигу и Бинабику.

Хейстен, услышав, как прерывается от волнения голос Саймона, положил палку, которую вырезал, и наклонился к нему. Джирики приподнял бровь в ожидании.

— Тебе нужно сделать лишь одно: пойти со мной к королю и королеве, то есть к Пастырю и Охотнице, — сказал Саймон.

Поговорив с Нунуйкой и Вамманаком и добившись неохотного согласия на свое предложение, Саймон и Джирики, освещенные горной луной, возвращались из Дома предка. На лице ситхи была легкая улыбка.

— Ты продолжаешь удивлять меня, юный Сеоман. Это смелый ход. Не имею представления, поможет ли это твоему другу, но тем не менее — это начало.

— Они ни за что бы не согласились, если бы ты не вступился, Джирики. Спасибо.

Ситхи сделал какой-то сложный жест своими выразительными руками.

— Все еще существует хрупкое уважение между зидайя и судходайя — детьми заката, в основном это относится к эрнистирийцам и канукам. За пять веков нельзя разрушить то благое, что создавалось на протяжении тысячелетий. Тем не менее многое изменилось. Вы, смертные — дети Лингита, как зовут вас тролли, — находитесь на подъеме. Но мой народ уже не принадлежит этому миру. — Он положил свою легкую ладонь на руку Саймона. — Есть еще связь между нами, мной и тобой, Сеоман. Я не забыл об этом. — Саймон, шагая рядом с бессмертным, не знал, что сказать в ответ. — Я прошу, чтоб ты понял лишь одно: нас очень немного. Я обязан тебе жизнью — дважды, к моему огорчению, — но мой долг по отношению к моему народу перевешивает даже ценность моего непрерывного существования. Есть нечто, от чего так просто не отмахнешься, мой смертный друг. Я, конечно, надеюсь, что Бинабик и Слудиг выживут… но я принадлежу к роду зидайя и должен донести до моего народа рассказ о том, что произошло на Драконьей горе: предательство поданных Утук'ку и смерть Аннай.

Он неожиданно остановился и повернулся к Саймону. Волосы его развевались, и в лиловатых вечерних тенях он казался духом диких гор. На мгновение Саймон уловил в глазах Джирики бесконечные годы, прожитые ситхи, и ему показалось, что он улавливает это великое неуловимое: бесконечное число поколений расы, к которой принц принадлежал, годы их истории, бесчисленные, как песчинки на берегу.

— Все не просто кончается, Сеоман, — сказал Джирики неторопливо, — даже с моим отъездом. Совсем не нужно быть волшебником, чтобы предсказать, что мы еще встретимся. Долги зидайя запоминаются надолго. Они становятся мифами. У меня перец тобой такой долг. — Джирики снова сделал руками своеобразный жест, затем достал из-под своей тонкой рубашки какой-то круглый предмет. — Ты уже видел это, Сеоман, — сказал он. — Это мое зеркало — пластинка чешуи Великого Червя, как говорит легенда.

Саймон принял зеркало из протянутой руки ситхи, поражаясь его невесомости. Резная рамка холодила ладонь. Однажды это зеркало показало ему Мириамель; в другой раз Джирики извлек из его глубин лесной город Энки э-Шаосай. Теперь оно отражало лишь суровое лицо Саймона, нечеткое в меркнувшем свете дня.

— Я дарю его тебе. Оно служило нашей семье талисманом с незапамятных времен. Вне моих рук оно будет простым зеркалом. — Джирики поднял руку. — Нет, это не совсем так. Если тебе нужно будет поговорить со мной, если придет нужда во мне, настоящая нужда, обратись к зеркалу. Я услышу и узнаю. — Джирики направил на безмолвного Саймона палец. — Но не думай, что я тут же явлюсь в облаке дыма, как в одной вашей сказке. Я не обладаю такими способностями, такими волшебными силами. Я не могу даже обещать, что приду. Но узнав о твой нужде, я постараюсь помочь по мере сил. У зидайя есть друзья даже в этом новом мире, где живут смертные.

Губы Саймона зашевелились.

— Спасибо, — наконец вымолвил он. Маленькое серое зеркальце вдруг показалось очень тяжелым. — Спасибо.

Джирики улыбнулся, обнажив ряд белых зубов. И снова Саймону показалось, что среди своего народа он всего лишь юноша.

— У тебя есть еще и кольцо. — Он показал на другую руку Саймона, на тонкий золотой обруч со знаком рыбы. — Кстати о сказках про гоблинов, Сеомая! Белая стрела, черный меч, золотое кольцо и зеркало ситхи — ты так нагружен важной добычей, что будешь звенеть на ходу. — Принц засмеялся: трель шелестящих звуков.

Саймон посмотрел на кольцо, которое было спасено для него из руин жилища доктора и послано Бинабику — последняя воля Моргенса. Замызганное кольцо не слишком привлекательно выглядело на его почерневшем от грязи пальце.

— Я все еще не знаю, что означает надпись внутри, — сказал он. В минутном порыве он стащил его с пальца и передал ситхи. — Бинабик тоже не смог прочесть ее, он понял только что-то насчет драконов и смерти. — Внезапно его осенила мысль: — Может быть, оно помогает убивать драконов? — Это его как-то не обрадовало, тем более что ему все казалось, что он не смог убить этого ледяного червя. Неужели это был всего лишь магический трюк? По мере того как к Саймону возвращалась былая сила, он стал все больше гордиться своей отвагой перед ужасным Игьяриком.

— То что произошло на Урмсхейме, произошло между тобой и сыном древней Идохеби, Сеоман. Никакого волшебства не было! — Улыбка исчезла с лица Джирики. Он торжественно возвратил кольцо. — Но я не могу сообщить тебе ничего более о кольце. Если мудрый Моргенс не объяснил тебе всего, когда послал кольцо, я не возьмусь рассказывать о нем. Наверное, я и так обременил тебя лишними знаниями за время нашего краткого знакомства. Даже самые отважные из смертных устают от избытка правды.

— Ты можешь прочесть, что здесь написано?

— Да, это написано на одном из языков зидайя, хотя, что особенно интересно для вещи, принадлежащей смертному, на одном из самых малоизвестных. Вот что я тебе скажу, однако: насколько я понимаю значение надписи, она никак не связана с твоим нынешним положением и знание ее содержания никаким ощутимым образом тебе не поможет.

— И это все, что ты мне скажешь?

— Пока да. Может быть, при нашей новой встрече я лучше пойму, почему его дали тебе. — Лицо ситхи выглядело обеспокоенным. — Удачи тебе. Ты необычный юноша для смертного.

В этот момент они услышали крик Хейстена, который направлялся к ним, чем-то размахивая: он поймал снежного зайца и с радостью возвестил, что огонь разведен и можно готовить еду.

Несмотря на приятную сытость в желудке от мяса, тушенного с травами, Саймон долго не мог уснуть в эту ночь. Когда он лежал на тюфяке и смотрел на красные отблески, играющие на потолке пещеры, в голове его проносилось все происшедшее с ним: все эти невероятные события, участником которых он оказался.

Я попал в какую-то историю, так сказал Джирики. В историю, подобную той, что рассказывал Шем, а может быть, это История, которой обучал меня доктор Моргенс ? Но никто не говорил мне, как ужасно оказаться в середине сказки, не зная конца…

Постепенно сознание отключилось, но ненадолго. Внезапно он проснулся. Хейстен, как всегда, похрапывал и вздыхал в бороду, объятый крепким сном. Джирики исчез. Эта необычная пустота в пещере подтвердила Саймону, что ситхи действительно ушел, отправился вниз, в свои родные места.

Охваченный одиночеством, даже несмотря на сонное бормотание стража неподалеку, он вдруг заплакал. Он плакал тихо, стыдясь этой немужественной слабости, но не мог сдержать поток слез так же, как не смог бы поднять на плечах гору Минтахок.

Саймон и Хейстен пришли в Чидсик Уб-Лингит в час, указанный Джирики: час после рассвета. Мороз усилился. Лестницы и ременные мосты раскачивал холодный ветер, на них никого не было видно. Каменные переходы Минтахока стали еще более коварными, чем обычно, так как их покрывал местами тонкий слой льда.

Когда двое пришельцев пробирались через толпу болтающих троллей, Саймон тяжело опирался на руку Хейстена. Он плохо спал после ухода ситхи, сны его были наполнены тенями мечей и притягательно-необъяснимым присутствием темноглазой девочки.

Тролли вокруг них были наряжены, многие надели ожерелья из резной кости, черные волосы женщин украшали гребни из черепов, птиц и рыб. Мужчины и женщины передавали друг другу бурдюки с каким-то горным горячительным напитком и жестикулировали, прикладываясь к нему. Хейстен неодобрительно наблюдал за всем этим.

— Я уговорил одного из них дать мне попробовать, — сказал страж. — На вкус как лошадиная моча, не лучше. Чего бы я не дал за каплю пирруинского красного!

В центре зала, прямо у рва с незажженным маслом, Саймон и Хейстен обнаружили четыре табурета, искусно вырезанных из кости с сиденьями из натянутой кожи, которые стояли перед пустым помостом. Так как суетливые тролли уже удобно расположились повсюду, оставив эти четыре сиденья свободными, чужаки догадались, что два из них предназначены им. Не успели они усесться, как окружавшие их йиканукцы встали. Раздался странный звук, отражавшийся от стен кратера, — торжественное глухое песнопение. Непонятные канукские слова в море этих звуков казались плавающими обломками, возникающими над волнами и снова ныряющими в пучину стенаний. Звук был необычным и тревожащим душу.

На мгновение Саймону показалось, что эти песнопения как-то связаны с его и Хейстена появлением в пещере, но темные глаза собравшихся в зале были устремлены к двери в дальней стене.

Через эту дверь появился, наконец, не хозяин Йиканука, как ожидал Саймон, а фигура еще более экзотическая, чем окружавшие его. Вошедшим был тролль, судя по росту. Его маленькое мускулистое тело было так натерто маслами, что блестело в свете ламп. На нем была кожаная юбка с бахромой, а лицо скрывала маска из бараньего черепа, украшенная нарядной резьбой и отполированная так, что казалась филигранной белой корзинкой вокруг черных глазниц. Два огромных витых рога, выскобленных почти до прозрачного состояния, возвышались над его плечами. Мантия из белых и желтых перьев и ожерелье из черных полированных когтей колыхались под костяной маской.

Саймон не знал, является ли он священником, танцором или глашатаем, возвещающим явление королевской четы. Когда он топнул своей блестящей от масла ступней, толпа восторженно взревела. Когда же он коснулся кончиков рогов, а затем поднял ладони к небу, тролли замерли и быстро возобновили свое торжественное песнопение. В течение нескольких минут он скакал по помосту, причем делал это старательно, как бы выполняя серьезную работу, а потом остановился, прислушиваясь. Еще четыре фигуры появились в дверях: трое ростом с троллей, и один, возвышавшийся над ними.

Бинабика и Слудига провели вперед. По одному троллю-стражнику стояло с каждой стороны, причем острия их пик были все время направлены на затылки пленников. Саймону хотелось встать и крикнуть, но широкая ладонь Хейстена легла на его руку, удерживая его на месте.

— Держись, парень. Они пройдут мимо нас. Повремени. Не устраивай представления для этого сброда.

Как тролль, так и риммерсман сильно похудели с тех пор, как Саймон видел их последний раз. Лицо Слудига в пышной бороде покраснело и шелушилось. Бинабик был бледнее, чем раньше, его когда-то загорелая кожа стала похожей на тесто, глаза ввалились, окруженные тенями.

Они шагали медленно, голова тролля была опущена, Слудиг же с вызовом огляделся и мрачно улыбнулся, заметив Саймона и Хейстена. Остановившись у рва, образовавшего внутреннее кольцо, риммерсман протянул руку и потрепал Саймона по плечу и тут же рыкнул от боли, когда страж ткнул его копьем в руку.

— Был бы у меня меч, — пробормотал Слудиг, ступив вперед и неохотно опустившись на один из табуретов. Бинабик занял другой, с краю.

— Тут одним мечом не обойдешься, приятель, — прошептал Хейстен. — Они маленькие, но крепкие. Посмотри, сколько их тут, проклятых.

— Бинабик! — горячо проговорил Саймон, наклоняясь через Слудига. — Бинабик! Мы пришли за тебя вступиться!

Тролль поднял голову, и на миг показалось, что он готов заговорить, но выражение его глаз было далеким. Он еле приметно качнул головой, затем снова уставился на пол кратера. Саймон почувствовал, как внутри у него нарастает гнев. Бинабик должен бороться! А он сидит, как старая кляча, ожидая убоя.

Нарастающий гул возбужденных голосов внезапно смолк. Еще три фигуры возникли в дверях и медленно двинулись вперед: Охотница Нунуйка и Пастырь Вамманак в полном церемониальном одеянии — в мехах, с украшением из кости и шлифованных камней. Еще одна фигура следовала за ними — молчаливая, мягко ступающая молодая женщина-тролль. Ее большие глаза ничего не выражали, а губы были сжаты в прямую линию.

Она окинула беглым, как бы невидящим взглядом табуреты и отвернулась. Тролль с бараньими рогами сопровождал пляской шествие троицы, пока они не достигли помоста и не уселись на диван из кожи, покрытый мехами. Незнакомка уселась прямо перед королевской четой, но на ступеньку ниже. Скачущий герольд — или кем он там был, Саймон никак не мог решить, — сунул тонкую свечку в одну из настенных ламп, а потом коснулся ею масляного круга, который тут же вспыхнул. Пламя побежало по кругу, за ним стлался черный дым. Через минуту дым рассеялся, поднявшись к потолку. Те, кто был рядом, оказались в огненном кольце.

Пастырь наклонился вперед, подняв свое крючковатое копье, и махнул в сторону Бинабика и Слудига. Пока он говорил, толпа снова запела, пропела несколько слов и замолкла, но Вамманак продолжал говорить. Его жена и молодая женщина смотрели перед собой. Взгляд Охотницы показался Саймону далеко не сочувствующим, скорее враждебным. Чувства остальных определить было сложнее.

Речь продолжалась некоторое время. Саймон уже начал подозревать, что властители Йиканука нарушили обещание, данное Джирики, когда Пастырь замолчал, махнул пикой в сторону Бинабика, затем сердито взмахнул в сторону его товарищей. Саймон взглянул на Хейстена, который поднял брови, как бы говоря: посмотрим, что будет.

— Обстоятельства имеют необычайность, Саймон.

Это заговорил Бинабик; причем глаза его были обращены к земле. Звуки его голоса показались Саймону не менее приятными, чем пение птиц или звук дождя по крыше. Саймон знал, что улыбается, как последний простак, но ему было в этот момент все равно.

— Кажется, — продолжал Бинабик голосом, сиплым от долгого молчания, — что вы с Хейстеном находитесь здесь гостями моих повелителей и что я имею должность говаривать вам все, что будут говаривать они, потому что никто здесь не имеет достойного знания вашего языка.

— Мы же не сможем вступиться за тебя, если нас не понимают, — тихо сказал Хейстен.

— Мы тебе поможем, Бинабик, а твое молчание не поможет никому, — сказал Саймон убежденно.

— Это, как я говорил, вызывает удивление, — просипел Бинабик. — Передо мной высказывают обвинение в бесчестности, и в одно и то же время я имею должность честно передавать рассказ о своих дурных поступках низоземцам, так как они почетные гости. — Слабый намек на мрачную улыбку промелькнул в уголках его губ. — Уважаемый гость, триумфатор драконов, тот, кто имеет обычай вмешаться в чужие дела, я вижу здесь твою руку, Саймон. — Он на миг сощурился, затем вытянул свои узловатые пальцы, как бы желая дотронуться до лица Саймона, — твой шрам приносит почет, друг Саймон.

— Что ты сделал, Бинабик? Или что они считают, ты сделал?

Улыбка исчезла с лица маленького человека:

— Я не выполнял клятву.

Нунуйка резко сказала что-то. Бинабик поднял на нее глаза и кивнул.

— Охотница говаривает, что я имел в достаточности времени, чтобы давать пояснения. Теперь мои преступления имеют должность быть рассказанными для всеобщего осуждения.

Бинабик переводил происходящее на вестерлинг, и все, казалось, происходило очень быстро. Иногда по-видимому он переводил дословно, иногда суть сказанного передавалась вкратце. Хотя и создавалось впечатление, что Бинабик обрел свою былую живость, выполняя роль переводчика, не было сомнения в безнадежности ситуации.

— Бинабик, ученик Поющего, великого Укекука, ты провозглашен клятвопреступником, — Пастырь Вамманак наклонился вперед, беспокойно теребя жиденькую бородку, как будто вся процедура ему не нравилась. — Ты это отрицаешь?

За переводом этого вопроса последовало долгое молчание. Затем Бинабик отвернулся от своих друзей и взглянул на правителей Йиканука.

— Я не отрицаю, — сказал он, наконец. — Я предлагаю вашему вниманию всю правду, если вы соблаговолите выслушать, вы, зоркая глазом и твердый рукой.

Нунуйка откинулась на подушки.

— Для этого еще будет время. — Она повернулась к мужу. — Он этого не отрицает.

— Итак, — важно заявил Вамманак, — Бинабику предъявлено обвинение. Ты, крухок, — он повернул свою круглую голову к Слудигу, — обвиняешься в том, что будучи представителем расы, объявленной вне закона, атаковал и ранил наших людей, чего не случалось с незапамятных времен. Никто не может отрицать, что ты риммерсман, и обвинение остается в силе.

Когда слова Пастыря были переведены, Слудиг начал гневно отвечать на них, но Бинабик поднял руку, и Слудиг, как ни странно, замолк.

— Не может быть справедливого суда над старыми врагами, как я понимаю, — пробормотал северянин Саймону. Его свирепый взгляд погас, он уныло нахмурился. — Конечно, некоторым троллям в руках моих соплеменников пришлось хуже, чем мне здесь.

— Теперь пусть выступят те, кому есть чем подтвердить обвинение, — сказал Вамманак.

Пещера наполнилась тишиной ожидания. Вперед выступил герольд, позванивая ожерельями. Сквозь глазницы бараньего черепа он посмотрел на Бинабика с нескрываемым презрением, затем поднял руку и сказал грубым низким голосом:

— Канголик, заклинатель духов, говорит: Укекук, Поющий, не пришел в Ледяной дом в последний день зимы, а таков был закон нашего народа с тех самых времен, как Шедда дала нам эти горы. — Бинабик переводил. Его голос воспринял что-то от неприятного тона обвинителя. — Канголик говорит: Бинабик, ученик Поющего, также не пришел в Ледяной дом.

Саймон физически ощущал волны ненависти, излучаемые его другом и троллем в маске. Было ясно, что они давние враги.

Заклинатель духов продолжал:

— По причине того, что ученик Укекука не пришел выполнять свой долг — исполнять Ритуал Призывания — Ледяной дом до сих пор не растаял и зима не ушла из Йиканкука. Своим предательством Бинабик отдал народ холоду. Лето не придет, и многие умрут. Канголик называет Бинабика нарушителем клятвы, преступником.

Сердитый говор пронесся по пещере. Заклинатель духов снова присел, прежде чем Бинабик перевел его слова на вестерлинг.

Нунуйка огляделась с ритуальной медлительной торжественностью:

— Еще кто-нибудь обвиняет Бинабика?

Молодая незнакомка, о которой Саймон почти забыл, слушая бурные обвинения Канголика, медленно поднялась со своего места на верхней ступени. Глаза ее были полуопущены, а голос тих. Она говорила очень недолго.

Бинабик не сразу объяснил значение ее слов, хотя они вызвали шелест шепота среди многочисленных троллей, собравшихся в пещере. На лице друга Саймон увидел выражение, которого никогда не замечал раньше: он выглядел совершенно несчастным. Бинабик смотрел на молодую женщину с мрачной сосредоточенностью, как будто был свидетелем какого-то ужасного события, которое он тем не менее должен наблюдать, чтобы позднее изложить его в деталях.

Когда Саймон уже подумал, что Бинабик снова замолчал, на этот раз навсегда, тролль вдруг заговорил, бесстрастно, как бы повествуя о некогда полученной ране, которая теперь кажется незначительной.

— Ситкинамук, младшая дочь Нунуйки, Охотницы, и Вамманака. Пастыря, тоже говорит вину Бинабика из Минтахока. Он поставлял свое копье у ее дверей, но когда проходило девять раз по девять дней и наступал день свадьбы, он не пришел. Он не прислал слова объяснения. Когда он вернулся в наши горы, он не спешил домой, к своему народу, а отправился с крухоком и утку к запретному пику Йиджарьюку. Он призывал позор на Дом предка и на свою бывшую нареченную. Ситкинамук объявляет его преступником, нарушителем клятвы.

Как громом пораженный, Саймон смотрел на несчастное лицо Бинабика, пока тот монотонно излагал суть дела. Женитьба! Все то время, пока Саймон и этот человек пробивались в Наглимунд и прокладывали путь через белое безмолвие пустоты, соплеменники Бинабика ждали, что он выполнит свои брачные обязательства. А обручен он был не с кем-нибудь, а с дочерью Пастыря и Охотницы! И он ни разу даже не намекнул!

Саймон присмотрелся к той, что высказала обвинения против Бинабика. Хотя Ситкинамук, на взгляд Саймона, была ростом с прочих своих соплеменников, она казалась ему выше Бинабика. Ее блестящие черные волосы были заплетены в косы по обеим сторонам лица, а под подбородком соединялись в одну толстую косу, переплетенную небесно-голубой лентой. На ней было немного драгоценностей, особенно по сравнению с ее устрашающей мамашей. Единственный темно-синий камень на лбу держался на тонком ремешке черной кожи.

На ее смуглых щеках был заметен легкий румянец. Взгляд ее был затуманен гневом или страхом, но в линии подбородка улавливались своеволие и вызов, а в глазах — острота, но не острота лезвия, как у Нунуйки, а решительность. На миг Саймон взглянул на нее взглядом ее соплеменника: это не была нежная податливая красота; перед ним была красивая и умная молодая женщина, завоевать которую очень нелегко.

Он внезапно понял, что именно она стояла в ту ночь перед пещерой Кантаки, это она угрожала ему копьем. Какой-то еле уловимый поворот головы подсказал ему это. Воспоминание убедило его, что перед ним действительно охотница, дочь своей матери.

Бедный Бинабик! Возможно, ее расположение нелегко завоевать, но его другу это удалось, по крайней мере, так казалось. Однако ум и решительность, которые, очевидно, так пленили Бинабика, теперь были обращены против него.

— Я имею согласие с Ситкинамук, дочерью лунного рода, — наконец ответил Бинабик. — Большая поразительность была в том, что она вообще принимала копье такого недостойного, как ученик Поющего.

Ситкинамук скривила губы на эти слова, как будто с отвращением, но ее презрение не показалось Саймону слишком убедительным.

— Позор мой очень велик, — продолжал Бинабик. — Мое копье и в действительности стояло у ее двери девять раз по девять ночей. Я не приходил на свадьбу, когда прошли эти ночи. Я не имею слов, которыми я мог бы залечить нанесенную рану Или очень уменьшить свою вину. Я имел необходимость выбирать и так случается со всеми, кто уже имеет зрелость, и с мужчинами и с женщинами. Я был в чужой стране, господин мой совсем умер. Я имел необходимость сам находить решения. Если бы я имел обязанность выбирать еще один раз, я должен с прискорбием говорить, что я повторял бы тот же выбор.

Толпа гудела от полученного потрясения, пока Бинабик переводил сказанное своим товарищам. Закончив перевод, он снова повернулся к молодой женщине, стоявшей перед ним, и сказал ей что-то тихо и быстро, назвав ее Ситки, а не полным именем. Она резко отвернулась, как будто была не в состоянии смотреть на него. Он не перевел своих последних слов, но с грустью повернулся к ее матери и отцу.

— В отношении чего же, — сказала Нунуйка неодобрительно, — тебе пришлось принимать решение? Какой выбор сделал тебя клятвопреступником? Тебя, который и так забрался далеко за пределы родных снегов, тебя, чье копье было выбрано среди других той, которая намного выше тебя?

— Мой господин Укекук давал обещание доктору Моргенсу их Хейхолта, весьма мудрому человеку. Когда он умирал, я понял, что имею обязанность выполнять его обещание.

Вамманак наклонился вперед, и борода его тряслась от гнева и удивления:

— Ты считаешь обещание, данное низоземцам, более важным, чем брак с дочерью Дома предка или призыв лета? Правду говорят, Бинабик, те, кто считает, что ты воспринял безумие у ног толстого Укекука. Ты отвернулся от своего народа ради… утку?

Бинабик беспомощно покачал головой.

— Дело не только в том, Вамманак, Пастырь кануков. Мой господин питал страх перед серьезной опасностью, и не только для Йиканука, но также и для всего мира. Укекук питал страх перед зимой, более жестокой, чем все, которые уже были, такой, которая оставит Ледяной дом замерзшим на тысячу черных лет. Но не только очень плохая погода пугала его. Моргенс, мудрый из Эркинланда, питал такие же опасения. Именно из-за них это обещание получило великую важность, именно поэтому — потому что я не имею сомнений в истинности опасений моего наставника — я бы снова нарушал клятву, если бы не имел иного выхода.

Ситкинамук снова смотрела на Бинабика. Саймон надеялся, что ее сердце смягчилось, однако губы ее по-прежнему были сжаты в тонкую горькую линию. Ее мать Нунуйка ударила ладонью по древку копья.

— Это совсем не оправдание! — воскликнула Охотница. — Совершенно. Если бы я боялась сползания снегов с верхних переходов, разве я бросила бы голодать своих детей, покинув пещеру? Это все равно что заявить, что твой народ и дом, тебя вскормивший, ничего для тебя не значат. Ты хуже пьяницы, который по крайней мере говорит: «Мне не следует пить», но снова поддается слабости. Ты стоишь перед нами, смелый, как грабитель чужих седельных сумок, и заявляешь: «Я это сделаю снова. Моя клятва ничего не стоит». — Она в гневе потрясла копьем. Собравшаяся публика согласно зашипела. — Тебя тотчас же следует казнить. Если ты заразишь других своим безумием, ветер будет выть в пустых пещерах еще до того, как вырастут наши дети.

Как только Бинабик закончил перевод своим безжизненным голосом, Саймон вскочил, трясясь от гнева. Лицо его горело, особенно шрам от ожога, и каждый удар сердца сейчас приводил на память тот момент, когда Бинабик приник к спине ледяного червя и кричал Саймону, чтобы тот бежал, спасался, что он, тролль, будет бороться один.

— Нет! — воскликнул Саймон так страстно, что удивил даже Хейстена и Слудига, которые с затаенным дыханием следили за всеми перипетиями суда. — Нет! — Он оперся на табурет. Голова его кружилась. Бинабик, оборотившись к своим повелителям и нареченной, старательно объяснял им слова рыжеволосого утку.

— Вы не понимаете происходящего, — начал Саймон, — или того, что совершил Бинабик. Здесь, в этих горах, мир далек от вас, но существует опасность, которая может коснуться и вас тоже. В замке, где я жил, мне казалось, что зло — это что-то, о чем рассуждают священники, но даже они в него всерьез не верят. Сейчас я знаю, что это не так. Вокруг нас существуют опасности, которые постоянно множатся! Разве вы не понимаете, что за нами гнались эти злые силы, гнались через великий лес и через снега внизу, под горами. Они гнались за нами даже в драконовых горах!

Саймон на мгновение остановился, голова кружилась, дыханье участилось. У него было ощущение, что в руках его извивается какое-то существо, пытаясь выскользнуть.

Что я могу сказать? Наверно, им кажется, что я сошел с ума. Вон Бинабик рассказывает им, что я сказал, и они смотрят на меня, как будто я лаю по-собачьи! Я наверняка подставлю Бинабика под смертную казнь.

Саймон тихо застонал и начал снова, пытаясь управлять своими почти неуправляемыми мыслями:

— Мы все в опасности. На севере таится ужасная опасность, то есть, мы сейчас на севере… — Он повесил голову и попытался подумать. — К северо-западу отсюда. Там есть огромная гора изо льда. Там живет Король Бурь, но он не живой. Имя его Инелуки. Вы о нем слышали? Инелуки! Он ужасен!

Он наклонился, теряя равновесие, уставился на встревоженные лица Пастыря и Охотницы и их дочери Ситкинамук.

— Он ужасен… — снова повторил он, глядя в темные глаза девушки.

Бинабик назвал ее Ситки, подумал он бессвязно. Он ее, наверное, любит…

Вдруг что-то захватило его разум и тряхнуло, как собака крысу. Вращаясь, он падал в глубокую шахту. Темные глаза Ситкинамук стали глубже и больше, затем изменились. Через мгновение женщина-тролль исчезла, ее родители, друзья Саймона и весь Чидсик Уб-Лингит исчезли вместе с ней. Но глаза остались, преображенные в другие, серьезные, взгляд которых постепенно заполнил все поле его зрения. Эти карие глаза принадлежали кому-то из его племени, ребенку, который посещал его сны… Ребенку, которого он, наконец, узнал.

Лилит, подумал он. Девочка, которую мы оставили в лесной избушке из-за ее страшной раны. Девочка, которую мы оставили с…

— Саймон, — сказала она, причем ее голос странно отдавался у него в голове, — это моя последняя возможность. Мой домик скоро развалится, и я уйду в лес, но сначала я должна тебе что-то сказать.

Саймон ни разу не слышал, чтобы девочка Лилит говорила. Тонкий голосок соответствовал ее возрасту, но что-то в этом голосе было необычным: он был слишком серьезным, слишком взрослым, произношение слишком четким. Речь напоминала речь взрослой женщины, такой как…

— Джулой? — произнес он. Хотя знал, что ничего не сказал на самом деле, он слышал, как его голос гулко отдается в голове.

— Да, у меня не остается времени. Я бы не смогла достичь тебя, но дитя Лилит способна… она как линза, благодаря которой я могу концентрировать свою энергию. Она странное дитя, Саймон. — И правда: почти лишенное выражения лицо девочки, которая произносила эти слова, казалось иным, нежели лицо любого другого ребенка. Было что-то в этих глазах, которые смотрели как бы сквозь него, за него, как будто он сам был бестелесен, как туман.

— Где ты?

— В своем доме, но останусь здесь недолго. Мои ограждения разрушены, озеро полно каких-то темных существ. Силы, стоящие у моих дверей, слишком могучи. Вместо того, чтобы сопротивляться этим ураганным ветрам, я лучше убегу и проведу еще один день в борьбе. Я должна сообщить тебе, что Наглимунд пал. Элиас победил на этот раз, но истинный победитель тот, о ком мы оба знаем, — тот темный, с севера. Джошуа, однако, жив.

Саймон ощутил, как внутри у него шевельнулся страх.

— А Мириамель?

— Та, что была Марией и Малахиасом? Я знаю только, что она уехала из Наглимунда, но больше этого ни глаза, ни уши друзей не смогли ничего узнать. Я обязана сказать еще одно: ты должен помнить об этом и думать об этом, раз Бинабик из Йиканука закрылся для меня. Ты должен отправиться к Скале прощания. Это единственное место спасения от надвигающейся бури, безопасность хотя бы на короткое время. Отправляйся к Скале прощания.

— Куда? Где эта скала? — Наглимунд пал. Саймон почувствовал, как его охватило отчаяние. Тогда все и впрямь пропало. — Где скала, Джулой?

Черная волна обрушилась на него, нежданная, как удар гигантской руки. Лицо темноглазой девочки исчезло, оставив лишь серую пустоту. Прощальные слова Джулой вертелись у него в голове.

— Это единственное безопасное место… Беги!… надвигается буря…

Серое пятно исчезло, будто убегающая с берега волна.

Оказывается, он уставился на мерцающее, прозрачное желтое пламя в луже горящего масла. Он стоит на коленях в кратере Чидсик Уб-Лингит. Испуганное лицо Хейстена низко склоняется к нему.

— Что в тебя вселилось, парень? — спросил страж, поддерживая плечом тяжелую голову Саймона, когда тот садился на табурет. Саймону казалось, что его тело сделано из тряпок и зеленых веточек.

— Джулой сказала, … сказала, что буря… и Скала… Мы должны идти к Скале про… — Саймон не договорил, увидев, что Бинабик стоит на коленях перед помостом. — Что с Бинабиком?

— Ждет приговора, — хрипло сказал Хейстен. — Когда ты грохнулся в обморок, он сказал, что не станет больше бороться. Поговорил немного с королем и королевой, теперь ждет.

— Но это неправильно! — Саймон попытался встать, но ноги подкосились. Голова гудела, как чугунный котел, ударенный молотком. — Не… правильно.

— Такова воля Божия, — пробормотал расстроенный Хейстен.

Вамманак, пошептавшись с женой, повернулся и посмотрел на коленопреклонного Бинабика. Он что-то произнес на гортанном канукском наречии, что вызвало стон у собравшихся. Пастырь поднял руку и нарочито медленным жестом прикрыл ею глаза. Охотница торжественно повторила жест. Саймон почувствовал, как холод, страшнее и безнадежнее зимних холодов, охватывает все вокруг, опускается на него. Он не сомневался, что его друг осужден на смерть.

Глава 4. ЧАШКА ГОРНОГО ЧАЯ

Солнечные лучи просачивались через набрякшие тучи, едва касаясь большой группы вооруженных людей в доспехах и их лошадей, продвигавшихся по Центральному ряду к Хейхолту. Цвет их ярких знамен был приглушен неровными тенями, а цокот лошадиных подков замирал на грязной дороге, как будто отважная армия беззвучно двигалась по дну океана. Многие солдаты ехали, опустив головы. Другие выглядывали из тени шлемов, как люди, которые боятся быть узнанными.

Но не все выглядели такими расстроенными. Граф Фенгбальд, которому предстояло стать герцогом, ехал впереди королевского отряда под черно-зеленым драконьим флагом Элиаса и собственным с серебряным орлом. Длинные черные волосы Фенгбальда рассыпались по спине, обвязанные лишь алой повязкой, закрепленной на висках. Он улыбался и размахивал в воздухе рукой в перчатке, вызывая приветственные крики у нескольких сот зрителей вдоль дороги.

Прямо за ним следовал Гутвульф из Утаньята, еле скрывая неудовольствие. Он тоже носил графский титул и пользовался благосклонностью короля, но не оставалось и тени сомнения, что осада Наглимунда все изменила.

Он всегда представлял себе, как в один прекрасный день его старый товарищ Элиас займет престол, а он, Гутвульф, будет рядом. Ну что ж, Элиас стад королем, но с остальным не получилось. Только такой тупоголовый молодой идиот, как Фенгбальд, мог быть настолько невежественным, чтобы не замечать… или слишком честолюбивым, чтобы беспокоиться.

Гутвульф сбрил свои седые волосы почти наголо перед началом осады, и шлем теперь болтался на голове. Хотя он был мужчиной в расцвете сил, он чувствовал, как сжимается его тело, становясь все меньше внутри доспехов.

Неужели он единственный, кому не по себе, размышлял он. Может быть, он стал слишком мягким и изнеженным за многие годы, проведенные вдали от поля битвы?

Но это невозможно! Действительно, во время осады две недели назад сердце его бешено билось, но это было биение, вызванное возбуждением, подъемом, а не страхом. Он смеялся, когда враги налетали на него. Он сломал хребет врагу и обменивался ударами, оставаясь в седле и управляя конем так же ловко, как и двадцать лет назад, даже лучше. Нет, он не размягчился. По крайней мере не в этом смысле. Он также знал, что не один испытывает гложущее чувство беспокойства. Хотя толпа приветствовала их, в основном ее составляли лихая молодежь и городские пьяницы. Большая часть окон, выходивших на главную улицу Эрчестера, была закрыта ставнями; остальные выглядели темными полосками, из которых выглядывали любопытные горожане, которые не потрудились даже спуститься, чтобы приветствовать короля на улице.

Гутвульф повернулся, чтобы взглянуть на Элиаса, и ему стало не по себе, когда он встретился с жестким зеленым взглядом короля. Помимо воли Гутвульф поклонился. Король ответил ему, затем без энтузиазма взглянул на приветствовавших его горожан Эрчестера. Элиас, ощущая какое-то неясное недомогание, только что покинул крытую повозку и взобрался на спину своего вороного — всего за полверсты от городских ворот. Тем не менее он ехал уверенно, скрывая неприятные ощущения. Король похудел за — последние годы, резче обозначилась твердая линия скул. Если не замечать бледности его кожи, которая не бросалась в глаза в неясном свете, и рассеянного взгляда, Элиас выглядел сильным и стройным, как и подобает королю-воину, возвращающемуся с триумфом после успешной осады.

Гутвульф украдкой бросил взгляд на обоюдоострый меч, висевший в ножнах у королевского пояса… Проклятая вещь! Как он желал бы, чтобы Элиас выбросил его в колодец! Что-то зловещее было в нем. Гутвульф знал это точно. Некоторые в толпе явно чувствовали себя неуютно поблизости от опасного оружия, но только Гутвульф достаточно часто бывал в присутствии меча Скорбь, чтобы понять истинную причину их состояния.

Не только меч тревожил жителей Эрчестера. Так же как король, восседавший на коне, незадолго до этого был лишь больным человеком в повозке, так и разгром Наглимунда вряд ли можно было назвать славной победой над братом-узурпатором. Гутвульф знал, что даже вдали от места событий жители Эрчестера и Хейхолта прослышали о странной и жуткой судьбе замка Джошуа и его людей. Даже если бы до них не дошли эти слухи, они поняли бы, что что-то неладно, по подавленному и унылому виду армии, которая, казалось, должна ликовать.

Гутвульф, как и остальные солдаты, испытывал не просто стыд или ощущение потери мужского достоинства. Это был страх, который не удавалось скрыть. Безумен ли их король? Не накликал ли он на них на всех беду? Бог допускал битву, граф это знал, и даже небольшие кровопролития — чернила, которыми писалась Его воля, как сказал один философ, — но, проклятие Узириса! — здесь ведь совсем иное дело, не так ли?

Он снова украдкой взглянул на короля, ощутив холодок внутри. Элиас внимательно слушал своего советника Прейратса, облаченного в красные одежды. Лысая голова священника подпрыгивала у королевского уха, как покрытое пленкой яйцо.

У Гутвульфа была мысль убить Прейратса, но он решил, что будет только хуже — это все равно, что убить егеря, когда его собаки готовы вцепиться тебе в глотку. Прейратс, возможно, единственный, кто сейчас еще может управлять королем, если только, как полагал граф Утаньята, он сам не является той силой, которая ведет короля дорогой гибели, — этот священник, постоянно во все встревающий. Кто знает, черт бы их всех побрал? Кому дано это знать?

Очевидно в ответ на что-то, сказанное Прейратсом, Элиас обнажил в улыбке зубы, оглядывая редкую толпу, приветствующую его, но лицо его при этом не было лицом счастливого человека.

— Я очень зол и не желаю сносить подобную неблагодарность. — Король водрузился на трон из костей дракона, убитого его отцом Джоном. — Ваш король возвращается с войны, приносит весть о великой победе, а его встречает лишь горстка человеческих отбросов. — Элиас скривил губу, уставившись на отца Хельфсена, субтильного священника, который являлся также канцлером Хейхолта. Хельфсен преклонил колена у ног короля, его лысая макушка казалась жалким подобием щита. — Почему мне не было оказан достойный прием?

— Но мы же оказали его, мой лорд, — заикался канцлер. — Разве я не встречал вас у Нирулагских ворот вместе со всеми вашими домашними, оставшимися в Хейхолте? Мы безмерно рады видеть ваше Величество в добром здравии, нас привела в священный восторг ваша победа на севере!

— Мои жалкие подданные в Эрчестере не показались мне ни радостными, ни восторженными, ни почтительными. — Элиас потянулся за своей чашей. Недремлющий Прейратс подал ее, стараясь не расплескать темную жидкость. Король отпил большой глоток и сморщился от горечи. — Гутвульф, ты почувствовал, что королевские подданные выказали нам должное почтение?

Граф набрал в грудь побольше воздуха, прежде чем медленно ответить:

— Может быть, они были… может быть, до них дошли слухи…

— Слухи? Какие? Так разрушили мы или не разрушили оплот моего брата-предателя в Наглимунде?

— Конечно, мой повелитель. — Гутвульф почувствовал, что зашел слишком далеко. Зеленоватые глаза Элиаса вперились в него, как ненормально любопытные глаза совы. — Разумеется, — повторил граф, — но наши… союзники… не могли не вызвать толков.

Элиас повернулся к Прейратсу. Лоб короля был наморщен, как будто он всерьез озадачен:

— Мы же приобрели могущественных друзей, не так ли, Прейратс?

Священник угодливо кивнул:

— Могущественных, величество.

— И они, тем не менее, подчинялись нашей воле, не так ли? Они выполняли наши желания, ведь так?

— Выполняли их до конца, как вы того хотели, король Элиас. — Прейратс скользнул взглядом по Гутвульфу. — Они выполнили нашу волю.

— Ну вот. — Элиас повернулся, удовлетворенный, и посмотрел на отца Хельфсена снова. — Ваш король отправился на войну и уничтожил своих врагов, возвратился, заручившись поддержкой королевства, которое древнее бывшей Наббанайской империи. — Его голос опасно задрожал: — Почему же мои подданные ведут себя, как побитые собаки?

— Они темные крестьяне, сир, — сказал Хельфсен. С его носа свисала капля пота.

— Думаю, что кто-то здесь мутил воду в мое отсутствие, — сказал Элиас с пугающей нарочитостью. — Я хотел бы знать, кто распространяет небылицы. Ты меня слышишь, Хельфсен? Я должен выяснить, кто считает, что знает лучше, что нужно для блага Светлого Арда, чем его Верховный король. Иди, и когда снова предстанешь предо мной, ты должен мне об этом сообщить. — Он сердито провел рукой по лицу. — Некоторым из этих проклятых домоседов-аристократов пора показать тень виселицы, чтобы напомнить, кто правит в этой стране.

Капля пота, наконец, соскользнула с носа Хельфсена и шлепнулась на кафельный пол. Канцлер быстро поклонился, еще несколько капель пота скатились с его лица, а день, между тем, был необычайно прохладным.

— Конечно, мой лорд. Так хорошо, что вы вернулись, так хорошо! — Он приподнялся, не разгибаясь, снова поклонился, затем повернулся и торопливо вышел из тронного зала.

Звук закрывшейся двери гулко прокатился по залу, отразился от потолочных балок, и Элиас откинулся на широкую спинку трона из пожелтевших драконьих костей. Он потер глаза тыльной стороной сильной руки.

— Гутвульф, подойди, — сказал он приглушенным голосом.

Граф Утаньята сделал шаг вперед, испытывая неодолимое желание бежать из комнаты. Прейратс не покидал своего поста возле Элиаса, лицо его было гладким и бесстрастным, как мрамор.

Пока Гутвульф подходил к драконьему креслу, Элиас опустил руки на колени. Синие круги создавали впечатление, что глаза короля глубоко запали. На миг Гутвульфу показалось даже, что король смотрит на него из какой-то дыры, из западни, в которую попал.

— Ты должен защитить меня от предательства, Гутвульф. — В словах Элиаса послышались нотки отчаяния. — Я сейчас так уязвим, а нам предстоят великие дела. Эта земля увидит золотой век, такой, о котором философы и церковники могут только мечтать, но я должен выжить. Я должен жить, или всем конец. Все превратится в пепел. — Элиас наклонился вперед, ухватившись за огрубевшую руку Гутвульфа холодными, как рыба, пальцами. — Ты должен мне помочь, Гутвульф. — Мощная нота прозвучала в его напряженном голосе. На мгновение граф услышал голос прежнего товарища по битвам и тавернам, и ему стало больно. — Фенгбальд, Годвиг и другие — дураки. Хельфсен — трусливый заяц. Ты единственный во всем мире, кому я могу довериться… кроме Прейратса, конечно. Вы единственные, кто искренне предан мне.

Король устало откинулся и снова прикрыл глаза, скрипнув зубами, как от боли. Он жестом отпустил Гутвульфа. Граф взглянул на Прейратса, но священник лишь покачал головой и повернулся, чтобы снова наполнить королевский кубок.

Когда Гутвульф открыл дверь зала и вышел в освещенный коридор, он почувствовал, что внутри у него застрял комок страха. И он начал обдумывать не подлежащее осмыслению.

Мириамель отшатнулась, освободив свою руку из рук графа Страве. Она отпрянула назад и упала на стул, который ей подставил человек в маске-черепе. На секунду она почувствовала себя в западне.

— Как вы узнали, что это я? — спросила она наконец. — И что я приеду сюда?

Граф усмехнулся, протянув узловатый палец к лисьей маске, которую снял.

— Сильные полагаются на силу, — сказал он. — А слабые должны быть хитрыми и быстрыми.

— Вы не ответили на мой вопрос.

Страве поднял бровь.

— Да? — Он повернулся к помощнику в маске-черепе. — Можешь идти, Ленти. Жди со своими людьми на улице.

— Там дождь, — сказал Ленти с тоской в голосе. Его белая маска закачалась, в темных глазницах сверкнули глаза.

— Тогда жди наверху, дурак, — уступил граф. — Я позвоню, когда ты понадобишься.

Ленти изобразил поклон, бросил взгляд на Мириамель и удалился.

— Вот он иногда прост как дитя. Но тем не менее очень исполнителен, а я не могу сказать этого о большинстве своих людей.

Граф придвинул графин с вином к брату Кадраху, который с подозрением к нему принюхался, пытаясь побороть соблазн.

— Да пей же, — резко сказал граф. — Неужели ты думаешь, я стал бы возиться с вами и водить вас по всему Анзис Пелиппе, чтобы затем отравить в одной из своих резиденций? Если бы я желал вашей смерти, вы бы плавали лицом вниз в гавани, не успев сойти с трапа.

— От этого мне не легче, — сказала Мириамель, приходя в себя и сильно рассердившись. — Если ваши намерения благородны, граф, почему нас привели сюда под угрозой ножа?

— Ленти сказал вам, что у него нож? — спросил Страве.

— Конечно, — сказала Мириамель обиженно. — Вы хотите сказать, что ножа у него не было?

Старик снова усмехнулся:

— Святая Элисия! Конечно, есть! У него их дюжина, разной формы и размера, некоторые из них обоюдоострые, другие раздвоенные, с двумя расходящимися лезвиями. У Ленти больше ножей, чем у тебя зубов. — Страве опять тихо хохотнул. — Я постоянно напоминаю ему, чтобы он не объявлял этого вовсеуслышанье. По всему городу он известен как Ленти Ави Стетто. — Страве на мгновение престал смеяться, слегка запыхавшись.

Мириамель повернулась к Кадраху за объяснением, но он был поглощен бокалом графского вина, которое наконец признал безопасным.

— Что означает… Ави Стетто? — спросила она.

— Это означает на нашем наречии «У меня есть нож», — Страве покачал головой с выражением нежности на лице. — Но он умеет пользоваться своими игрушками, уж он-то умеет.

— Как вы о нас узнали, сир? — спросил Кадрах, вытирая рот рукой.

— И что вы собираетесь с нами делать? — добавила Мириамель.

— Что касается ответа на первый вопрос, — сказал Страве, — как я вам сказал, у слабых должны быть свои способы. Мой Пирруин — не та страна, которая заставляет трепетать другие, и потому у нас отличные шпионы. Каждый двор в Светлом Арде представляет собой открытую биржу информации, а все лучшие брокеры принадлежат мне. Я знал о том, что вы покинули Наглимунд, еще до того, как вы достигли реки Гринвуд, и с тех пор за вами следили мои люди. — Он взял красноватый фрукт из вазы на столе и стал чистить его дрожащими пальцами. — Что же касается второго — это, конечно, непростой вопрос.

Он продолжал борьбу с жесткой кожурой фрукта. Мириамель, ощутив вдруг прилив нежности к старому графу, осторожно взяла фрукт из его рук.

— Дайте, я это сделаю, — сказала она.

Страве удивленно поднял бровь:

— Спасибо, моя дорогая. Ты очень добра. Так вот, к вопросу о том, что мне с вами делать. Должен вам сказать, что когда я узнал о вашем… временном неприкаянном состоянии… мне пришло в голову, что найдется немало тех, кто готов неплохо заплатить за сведения о вашем местонахождении. Потом — позже, когда стало ясно, что вы перейдете на другой корабль здесь, в Анзис Пелиппе, я понял, что тот, кто готов платить за известия, готов будет заплатить гораздо больше за самое принцессу. Твой отец или дядя, например…

Потрясенная, Мириамель уронила недочищенный фрукт обратно в вазу.

— Вы готовы продать меня моим врагам?!

— Ну, ну, моя дорогая, — успокоил ее граф. — Разве об этом идет речь? И кого же ты называешь врагами? Твоего отца-короля? Твоего любящего дядю Джошуа? Мы не ведем речь о передаче тебя в руки работорговцев Наскаду за медные гроши. Кроме того, — добавил он торопливо, — эта альтернатива вообще закрыта.

— Что вы имеете в виду?

— Я имею в виду, что не собираюсь продавать тебя никому, — сказал Страве. — Пожалуйста, не тревожься об этом.

Мириамель снова взялась за фрукт. Теперь дрожала ее рука.

— Что же с нами будет?

— Возможно, граф будет вынужден запереть нас в своих глубоких, темных винных подвалах — для нашей безопасности, — сказал Кадрах, с нежностью глядя на почти опустошенный графин. Он казался совершенно блаженно пьяным. — Да, вот это была бы ужасная судьба!

Она с отвращением отвернулась от него.

— Ну? — спросила она Страве.

Старик взял у нее из рук скользкий фрукт и осторожно надкусил.

— Скажи мне одно: ты направляешься в Наббан?

Мириамель поколебалась, судорожно раздумывая.

— Да, — ответила она наконец. — Да, туда.

— Зачем?

— Почему я должна вам отвечать? Вы не причинили нам зла, но и не доказали пока, что вы нам друг.

Страве пристально посмотрел на нее. По его лицу медленно разлилась улыбка. Глаза его, хотя и покрасневшие, сохраняли жесткость.

— Да, я люблю, когда молодая женщина знает то, что она знает, — сказал он. — Светлый Ард полон до краев сантиментами и недопониманием, что, насколько ты знаешь, не является грехом, но когда это глупые сантименты, даже ангелы стонут от отчаяния. Но ты, Мириамель, даже в раннем детстве подавала большие надежды. — Он забрал графин у Кадраха, чтобы налить себе. Монах забавно смотрел на него, как собака, у которой отнимают кость. — Я сказал, что никто тебя не продаст, — сказал, наконец, Страве. — Но это не совсем так. Ну, не смотри так гневно, юная леди! Сначала выслушай все, что я имею сказать. У меня есть… друг, думаю, что его можно так назвать, хотя мы лично не близки. Он религиозный человек, но вращается также и в иных кругах. Лучшего друга не сыскать: его знания обширны, а влияние огромно. Единственная проблема в том, что он человек необычайно, до противного прямой. Тем не менее он не раз оказывал услуги Пирруину и мне лично. Я многим ему обязан. Так вот: не я один знал о твоем отъезде из Наглимунда. Этот человек, этот религиозный деятель, также получил сведения об этом из собственных источников…

— И он? — Мириамель встревожилась. Она в гневе обрушилась на Кадраха: — Так это ты послал депешу?

— Из моих уст не вырвалось ни слова, моя леди, — сказал монах заплетающимся языком. Ей показалось или он и вправду не был так пьян, как притворялся?

— Прошу тебя, принцесса. — Страве поднял дрожащую руку. — Как я уже сказал, этот друг — влиятельный человек. Даже окружающие его люди не знают, сколь велико его влияние. Сеть его осведомителей, хоть и уже моей, имеет глубину и размах, которым я не перестаю удивляться. Так вот. Когда мой друг связался со мной, — у нас есть почтовые голуби для переписки, — он сообщил мне о Тебе. Я, правда, уже знал об этом. Он, однако, не знал о моих планах в отношении тебя, о тех, что я уже изложил.

— То есть о том, как меня продать.

Страве кашлянул, как бы извиняясь, потом у него начался приступ настоящего кашля. Отдышавшись, он продолжил:

— Итак, как я уже сказал, я обязан этому человеку. Посему, когда он попросил меня предотвратить твою поездку в Наббан, у меня не было выбора…

— Он попросил о чем? — Мириамель не могла поверить своим ушам. Неужели ей никогда не избавиться от вмешательства посторонних в ее дела?

— Он не хочет, чтобы ты ехала в Наббан. Это неподходящее время.

— Неподходящее время? Кто этот «он» и какое право…

— Он? Он хороший человек, один из немногих, к кому применимо это слово. Хоть это не мой тип людей. Что касается права… Он говорит, что речь идет о спасении твоей жизни, или, во всяком случае, свободы.

Принцесса почувствовала, что волосы прилипли ко лбу. В комнате было тепло и сыро. А этот старик с его загадками, которые так раздражают, опять улыбается, довольный, как ребенок, овладевший новым трюком.

— Вы собираетесь держать меня здесь? — медленно проговорила она. — Вы собираетесь держать меня в тюрьме, чтобы защитить мою свободу?

Граф Страве протянул руку и дернул за темный шнур, который был почти невидим на фоне портьер. Где-то наверху слабо прозвучал звонок.

— Боюсь, что это так, моя дорогая, — сказал он. — Я должен задержать тебя, пока мой друг не подаст сигнала. Долг есть долг, а услуги следует оплачивать. — За порогом послышались шаги ног, обутых в сапоги. — Это все для твоего блага, принцесса, хотя ты можешь пока этого и не знать…

— Предоставьте мне самой судить, — огрызнулась Мириамель. — Как вы могли? Разве вы не знаете, что назревает война? Что я везу важные известия герцогу Леобардису? — Она должна добраться до герцога, уговорить его помочь Джошуа. Иначе ее отец разрушит Наглимунд и безумие его никогда не кончится.

Граф усмехнулся.

— Ах, дитя мое, лошади передвигаются гораздо медленнее птиц, даже птиц, обремененных важной информацией. Видишь ли, Леобардис вместе со своей армией уже отправился на север около месяца назад. Если бы вы не пробирались так поспешно, крадучись и таясь, через селения Эрнистира, если б вы хоть с кем-нибудь поговорили, вы бы знали об этом…

Мириамель рухнула на стул, потрясенная. Граф громко постучал костяшками пальцев по столу. Дверь распахнулась, и Ленти со своими двумя помощниками, все еще в маскарадных костюмах, вошли в комнату. Ленти уже снял свою страшную маску: его мрачные глаза светились на лице, которое было розовее, но не намного живее сброшенной маски.

— Устрой их поудобнее, Ленти, — сказал Страве. — Потом запри двери и поможешь мне добраться до постели.

Пока засыпающего Кадраха поднимали из кресла, Мириамель обратилась к графу:

— Как вы могли так поступить? — горячо заговорила она. — Я всегда вспоминала вас с любовью, вас и ваш таинственный сад.

— А-а, сад, — сказал Страве. — Да, ты бы снова хотела его увидеть, не так ли? Не сердись, принцесса. Мы еще поговорим: мне многое нужно тебе сказать. Так приятно видеть тебя снова! Только подумать, что эта бледная застенчивая Илисса могла произвести на свет такое темпераментное создание!

Когда Ленти и помощники выводили их на дождь, Мириамель бросила последний взгляд на Страве. Он пристально смотрел на каминную решетку, а его седая голова медленно кивала.

Ее привели в высокий дом, полный пыльных портьер и древних скрипучих стульев. Замок Страве, примостившийся на выступе Ста Мироре, был пуст, если не считать горстки молчаливых слуг и настороженных посыльных, которые скрытно сновали туда и обратно, подобно горностаям, ныряющим в дыру забора.

У Мириамели была своя комната. Когда-то она, наверное, была прелестной, но очень, очень давно. Теперь поблекшие гобелены хранили лишь призраки людей и пейзажей, а солома в матрасе стала такой ломкой и сухой, что всю ночь шелестела ей в уши.

Каждое утро ей помогала одеться женщина с грубым лицом. Она натянуто улыбалась и мало говорила. Кадраха держали где-то в другом месте, поэтому ей не с кем было говорить в течение этих долгих дней и нечего было читать, кроме старой Книги Эйдона, рисунки в которой так стерлись, что изображения превратились в силуэты, как бы выгравированные на хрустале. С того момента, когда ее привели в дом Страве, Мириамель строила планы, придумывая способы освобождения, но несмотря на всю атмосферу пыльного запустения, замок оказался местом, из которого сбежать было сложнее, чем из самых глубоких и страшных подвалов Хейхолта. Парадный вход крыла, в котором она содержалась, был крепко заперт. Комнаты, выходившие в коридор, были также заперты на засовы. Женщину, которая ее одевала, так же как и другую прислугу, приводил широкоплечий серьезный стражник. Из всех возможных путей побега только дверь на другом конце коридора иногда бывала открытой. За этой дверью располагался огороженный стеной сад Страве. Там-то Мириамель и проводила большую часть времени.

Сад был меньше, чем ей помнилось, но это и не удивительно: она была очень мала, когда видела его в прошлый раз. Он казался старше, как будто яркие цветы и зелень поблекли.

Купы красных и желтых роз обрамляли дорожки, но их постепенно вытесняли пышные вьющиеся лозы с красными как кровь колокольчиками, их приторный аромат смешивался с мириадом других томительно-сладостных запахов. Аквилегия жалась к стенам и дверным проемам: ее изящные цветки казались в сумерках слабо мерцающими звездочками. Здесь и там меж ветвей деревьев и цветущих кустарников вспыхивали еще более экзотические краски: хвосты редких птиц с Южных островов. Воздух был наполнен пронзительными криками.

Над этим садом, обнесенным высокой стеной, было открытое небо. В свое первое утро в саду Мириамель попыталась взобраться на стену, но вскоре обнаружила, что камень был слишком гладок для ее ногтей, а вьющиеся растения — слишком слабыми, чтобы служить опорой. Как бы напоминая ей о близости свободы, маленькие горные птички спускались в сад через это небесное окно и прыгали с ветки на ветку, пока что-нибудь не пугало их, и тоща они снова взмывали в воздух. Время от времени чайка, занесенная ветром с моря, спускалась в сад, чтобы побродить среди более ярких представителей птичьего племени и угоститься остатками трапезы Мириамели. Но несмотря на открытое небесное пространство с его клубящимися облаками в такой непосредственной близости, южные птицы с их великолепным оперением оставались в саду, издавая возмущенные крики в тенистой зелени.

Иногда по вечерам Страве присоединялся к ее прогулкам по саду. Его приносил на руках угрюмый Ленти, он сажал графа на стул с высокой спинкой, покрывал его усохшие ноги узорным ярким пледом. Чувствуя себя несчастной в неволе, Мириамель сознательно сдержанно реагировала на его попытки развлечь ее забавными морскими историями или портовыми слухами. Тем не менее она обнаружила, что ей не удается вызвать в себе истинную ненависть к старику.

По мере того, как она убеждалась в бесполезности попыток бежать, а время смягчало горечь заточения, она начала находить неожиданное успокоение, когда сидела в саду по вечерам. Обычно в конце дня, когда небо над головой становилось из голубого синим, а затем черным и свечи догорали в канделябрах, Мириамель чинила порванную за время путешествия одежду. Когда ночные птицы робко пробовали свои голоса в начале ночи, она пила вечерний чай и делала вид, что не слушает рассказов старого графа. Когда солнце скрывалось, она куталась в плащ для верховой езды. Этот ювен был необычно холодным, и даже в защищенном саду ночи были прохладными.

Когда Мириамель провела пленницей замка Страве неделю, он пришел к ней с печальной вестью о гибели ее дяди герцога Леобардиса в битве под стенами Наглимунда. Старший сын герцога Бенигарис, двоюродный брат, которого она всегда недолюбливала, вернулся в Санкеллан Магистревис, чтобы занять трон в Наббане. Не без помощи, как предполагала Мириамель, своей матери Нессаланты, еще одной родственницы, которую никогда не жаловала Мириамель. Известие расстроило ее: Леобардис был добрым человеком. К тому же это означало, что Наббан покинул поле боя, оставив Джошуа без союзников.

Через три дня, в первый вечер месяца тьягара, Страве, наливая ей чай своей дрожащей рукой, сообщил, что Наглимунд пал. По слухам, там была кровавая бойня и мало кто уцелел.

Когда она зарыдала, он неловко обнял ее дрожащими руками.

Свет угасал. Пятна неба, просвечивавшие сквозь кружево листвы, неприятно лиловели подобно синякам на человеческой коже.

Деорнот споткнулся о незамеченный им корень и вместе с Сангфуголом и Изорном рухнул на землю. Изорн отпустил, падая, руку арфиста. Сангфугол прокатился по земле и застонал. Повязка на щиколотке, сделанная из полосок женского белья, снова покраснела от крови.

— Ой, бедняга, — сказала Воршева; прихрамывая, подошла к нему, присела, расправив потрепанную юбку, и взяла Сангфугола за руку. Глаза арфиста, в которых читалась невыносимая боль, были устремлены на ветви над головой.

— Мой лорд, мы должны остановиться, — сказал Деорнот. — Становится слишком темно.

Джошуа медленно повернулся. Его легкие волосы были растрепаны, лицо выглядело рассеянным.

— Мы должны идти до полной темноты. Надо дорожить каждой светлой минутой.

Деорнот проглотил ком в горле. Ему стоило болезненных усилий возражать своему господину.

— Мы должны обеспечить безопасный ночлег, мой принц. Это будет трудно сделать в темноте. А для раненых продолжение пути представляет дополнительный риск.

Джошуа рассеянно посмотрел на Сангфугола. Деорноту не нравилась перемена, которую он наблюдал в принце. Джошуа всегда был тих, и многие считали его странным, но тем не менее он всегда был несомненным лидером, даже в последние недели осады и падения Наглимунда. Теперь, казалось, он ко всему утратил интерес, как в малом, так ив большом.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Если ты так считаешь, Деорнот.

— Прошу прощения, но не могли бы мы продвинуться немного дальше по этому… этому ущелью? — спросил отец Стренгьярд. — Это всего несколько шагов, но там кажется безопаснее для лагеря, чем здесь, на дне. — Он вопросительно посмотрел на Джошуа, но принц не сказал ничего внятного. Тогда архивариус повернулся к Деорноту: — Как вы считаете?

Деорнот осмотрел отряд: оборванные люди с испуганными глазами на грязных лицах.

— Это хорошая мысль, ваше преподобие, — сказал он. — Мы так и сделаем.

Они разложили маленький костер в яме, обложенной камнями, больше для света, чем для иных целей. Очень хотелось тепла, тем более, что с наступлением ночи воздух стал пронзительно холодным, но они не могли рисковать, выдавая свое местоположение, да и есть было нечего. Они шли слишком быстро, чтобы можно было поохотиться.

Отец Стренгьярд и герцогиня Гутрун вместе занялись раной Сангфугола. Черно-белая стрела, сбившая его с ног вчера, задела кость. Несмотря на тщательность, с которой стрелу доставали, часть наконечника, видимо, застряла в ране. Сангфугол пожаловался, что нога почти онемела, потом заснул тревожным сном. Воршева стояла рядом, с жалостью глядя на него. Она намеренно избегала Джошуа, но его, казалось, это не волновало.

Деорнот молча проклинал свой легкий плащ. Если бы я мог предвидеть, что мы будем шататься по лесам, я бы взял свой плащ на меховой подкладке. Он мрачно улыбнулся своим мыслям и вдруг рассмеялся вслух, коротко, как будто пролаял, чем привлек внимание Айнскалдира, присевшего радом.

— Что смешного? — спросил риммер, нахмурившись. Он точил свой топорик о камень. Приподняв его, он опробовал лезвие на своем заскорузлом пальце, затем снова стал точить.

— Да в сущности ничего. Я просто подумал, как мы были глупы, как неподготовлены.

— Чего уж теперь плакать, — проворчал Айнскалдир, не отрывая глаз от лезвия, которое он рассматривал в свете огня. — Сражайся и живи, сражайся и умирай — всех нас ждет Господь.

— Не в этом дело, — Деорнот на минуту замолчал, раздумывая. То, что зародилось в нем, как праздная мысль, стало чем-то большим. Вдруг он испугался, что потеряет нить. — Нас толкали и тянули, — медленно сказал он, — гнали и тащили. Нас преследовали три дня с того момента, как мы покинули Наглимунд, не давая ни минуты опомниться от страха.

— Чего бояться? — ворчливо сказал Айнскалдир, дергая свою темную бороду. — Если нас поймают, то убьют, а есть вещи похуже смерти.

— В этом-то как раз и дело! — сказал Деорнот. Сердце его громко билось. — В этом-то вся суть! — он наклонился вперед, поняв, что почти кричит. Айнскалдир перестал точить топор и уставился на него. — Вот это-то меня и мучает, — сказал Деорнот уже тише. — Почему они нас не убили?

Айнскалдир посмотрел на него и проворчал:

— Они же пытались.

— Нет. — Деорнот вдруг обрел уверенность. — Землекопы… или как вы их называете, буккены, пытались. А норны нет.

— Ты с ума сошел, эркинландер, — сказал Айнскалдир с отвращением. Деорнот удержался от резкого ответа и прополз вокруг кострища к Джошуа.

— Мой принц, мне нужно с вами поговорить.

Джошуа не ответил, опять погруженный в свои далекие мысли. Он сидел, глядя на Таузера. Старый шут спал, прислонившись к дереву, а лысая голова его болталась на груди. Деорнот не уловил ничего интересного в этом зрелище и вторгся в пространство между принцем и предметом его внимания. Лица Джошуа практически не было видно, но язычок пламени, вырвавшийся из костра, позволил Деорноту уловить бровь, приподнятую в удивлении.

— Да, Деорнот?

— Мой принц, вы нужны вашим людям. Почему вы так странно себя ведете?

— Мои люди очень малочисленны теперь, не так ли?

— Но они все равно ваши, и вы им тем нужнее, чем больше опасность.

Деорнот услышал, как Джошуа вздохнул, как будто удивившись или готовый к резкому замечанию. Но когда принц заговорил, голос его был спокоен:

— Пришли дурные времена, Деорнот. Каждый встречает их по-своему. Ты об этом со мной хотел поговорить?

— Не совсем, мой лорд. — Деорнот подобрался поближе, на расстояние вытянутой руки. — Чего хотят от нас норны, принц Джошуа?

Джошуа усмехнулся:

— Мне это кажется очевидным — убить нас.

— Почему же они этого не сделали?

Наступило молчание.

— Что ты имеешь в виду?

— Только то, что сказал: почему они нас не убили? У них было много возможностей.

— Мы бежим от них уже…

Деорнот порывисто схватил Джошуа за руку. Принц был очень худ.

— Мой лорд, неужели вы полагаете, что норны, прислужники Короля Бурь, разрушившие Наглимунд, не могли бы поймать дюжину голодных и раненых людей?

Он почувствовал, как напряглась рука Джошуа.

— И что это значит?

— Я не знаю! — Деорнот отпустил руку принца и, подняв с земли ветку, стал нервно ощипывать с нее кору. — Но я не могу поверить, что они не справились бы с нами, если бы захотели.

— Узирис, покровитель лесов! — выдохнул Джошуа. — Мне стыдно, что ты принял на себя мою ответственность, Деорнот. Ты прав. Это нелепо.

— Возможно, есть что-то более важное, чем наша смерть, — сказал Деорнот, раздумывая. — Если они хотят, чтобы мы умерли, почему им не окружить нас? Если на нас свалился этот ходячий труп, заставший нас врасплох, почему этого не могут сделать норны?

Джошуа на мгновение задумался.

— Может быть, они боятся нас? — принц снова помолчал. — Позови остальных. Это слишком серьезно, чтобы держать в тайне.

Когда остальные собрались, сгрудившись вокруг костра, Деорнот сосчитал их и покачал головой. Джошуа, он сам, Айнскалдир, Изорн, Таузер, все еще сонный, и герцогиня Гутрун, еще были Стренгьярд и Воршева, врачующая Сангфугола. Вот и все, осталось только девятеро, возможно ли это? Два дня назад они похоронили Хельмфеста и служанку. Гамвольд, пожилой стражник с седыми усами, умер при нападении на Сангфугола. Им не удалось добыть его тело, не то что похоронить его. Они были вынуждены оставить его лежать на выступе скалы, открытой ветрам и дождю.

Осталось девять, подумал он. Джошуа прав: королевство действительно маленькое.

Принц закончил свои объяснения. Стренгьярд нерешительно заговорил.

— Мне неприятно даже говорить об этом, — начал он, — но… но, может быть, они просто играют с нами, как играет кошка с загнанной мышкой?

— Какая ужасная мысль, — сказала Гутрун. — Но они язычники: от них всего можно ждать.

— Они страшнее язычников, герцогиня, — сказал Джошуа. — Они бессмертны. Они живут с незапамятных времен, они существовали задолго до прихода Эйдона на холмы Наббана…

— Они умирают, — сказал Айнскалдир. — Я это знаю.

— Но они чудовищны, — сказал Изорн. По его мощному телу пробежала дрожь. — Мне уже было известно, что именно они пришли с севера, когда нас держали в плену в Элвритсхолле. Даже от теней этих тварей веет холодом, как от Страны смерти.

— Подожди-ка, ты мне о чем-то напомнил, — сказал Джошуа. — Изорн, ты рассказывал, что когда вы были в плену, некоторых из вас мучили.

— Да, этого не забудешь.

— Кто мучил?

— Черные риммеры, те, что живут под сенью Стурмспейка. Они были союзниками Скали из Кальдскрика, хотя я, помнится, говорил вам, они не получили того, на что рассчитывали, и под конец были напуганы не меньше нас, пленников.

— Но вас мучили черные риммеры. А что же делали норны?

Изорн на минуту задумался, на его широком лице появилось озадаченное выражение.

— Нет… — сказал он медленно. — Мне кажется, что норны не имели к этому никакого отношения. Они были просто черными тенями в плащах с капюшонами, которые сновали по Элвритсхоллу. Казалось, они ни на что особенно не обращали внимания, да мы и видели их, к счастью, крайне редко.

— Итак, — сказал Джошуа, — похоже, что норны пытками не занимаются.

— Похоже, им на это наплевать, — проворчал Айнскалдир. — Но судя по Наглимунду, они нас не любят.

— Тем не менее, мне кажется, они не станут преследовать нас через весь Альдхортский лес ради своего удовольствия. — Принц задумчиво нахмурился. — Трудно придумать, почему они могут нас бояться, нас, жалкой кучки людей. Что еще им может быть от нас нужно?

— Посадить нас в клетки, — ворчливо сказал Таузер, потирая больные ноги. Долгий путь, проделанный задень, сказался на нем сильнее, чем на остальных, кроме Санпругола. — Заставят нас танцевать перед собой.

— Молчи, старик, — огрызнулся Айнскалдир.

— Не командуй им, — сказал Изорн, многозначительно взглянув на Айнскалдира.

— Я думаю, Таузер прав, — сказал Стренгьярд в своей тихой извиняющейся манере.

— Что ты этим хочешь сказать? — спросил Джошуа.

Архивариус прокашлялся:

— Возможно, они хотят именно этого, конечно, не заставить нас танцевать, — он попытался улыбнуться, — но посадить нас в клетки. Во всяком случае, вероятно, они хотят нас поймать.

Деорнот подхватил эту мысль.

— Думаю, Стренгьярд прав: они не убили нас, когда могли это сделать, потому что хотят взять нас живыми.

— Или взять живьем некоторых из нас, — осторожно сказал Джошуа. — Возможно, именно поэтому они использовали тело этого несчастного молодого копьеносца: хотели чтоб он внедрился в наш отряд и выкрал одного или нескольких его членов.

— Нет, — возбуждение Деорнота вдруг улеглось. — Почему же тогда они не окружили нас? Я уже задавался этим вопросом, но не могу на него ответить.

— Если они намеревались… захватить кого-то из нас, — предположил Стренгьярд, — может, они побоялись, что он-то и будет убит.

— Если это так, — сказала герцогиня Гутрун, — они точно выбрали не меня, потому что от меня мало толку даже для себя самой. Они охотятся за принцем Джошуа. — Она сотворила знак древа.

— Конечно, — сказал Изорн, обнимая мать за плечи. — Элиас послал их на поимку Джошуа. Он хочет взять вас живым, мой лорд.

Джошуа стало не по себе.

— Может быть. Но почему они стреляют из луков? — Он указал на лежащего на земле Сангфугола, голову которого поддерживала Воршева, пытаясь напоить его. — Так опасность попадания в нужного человека становится еще большей: мы ведь все время в движении.

На это никто не мог ответить. Они долго сидели, смущенные и встревоженные, прислушиваясь к звукам сырой ночи.

— Подождите-ка, — сказал Деорнот. — Мы сами себя запутали. Когда они последний раз на нас напали?

— Рано утром после той ночи, когда… когда к нашем костру пришел тот молодой парень, — сказал Изорн.

— Кто-нибудь пострадал?

— Нет, — сказал Изорн, вспоминая. — Но нам с трудом удалось спастись. Многие стрелы едва в нас не попали.

— Одна из них сбила с меня шляпу, — сварливо сказал Таузер. — Мою лучшую шляпу!

— Жаль, что не твою лучшую башку, — огрызнулся Айнскалдир.

— Но ведь норны — превосходные стрелки, — продолжал Деорнот, не обращая внимания на перепалку. — А когда кого-то вообще подстрелили?

— Вчера! — воскликнул Изорн, качая головой. — Тебе бы нужно помнить, что Гамвольд умер, а Сангфугол сильно ранен.

— Но Гамвольда не застрелили.

Все повернулись к Джошуа. В голосе принца прозвучала такая сила, что мурашки пробежали по спине Деорнота.

— Гамвольд упал, — сказал принц. — Все, кого мы потеряли, кроме Гамвольда, были убиты землекопами. Деорнот прав. Норны гонятся за нами три дня, целых три дня, и много раз в нас стреляли, но досталось лишь Сангфуголу.

Принц встал, и лицо его оказалось в тени. Он прошелся у костра.

— Но почему? Почему они рискнули выстрелить в него? Мы чем-то их испугали? Что же мы делали? Или мы куда-то шли?..

— Что вы имеете в виду, принц Джошуа? — спросил Изорн.

— Мы повернули на восток, к середине леса.

— Точно! — воскликнул Деорнот, вспоминая. — Мы продвигались на юг вдоль Перехода от Наглимунда. А там мы впервые попытались повернуть на восток, в чащу леса. Потом, когда арфиста ранили, а Гамвольд упал, мы вернулись назад и снова пошли на юг.

— Нас пасут, — сказал Джошуа медленно. — Как безмозглый скот.

— Но это потому, что мы пытались делать что-то, что им не нравится, — настаивал Деорнот. — Они не дают нам повернуть на восток.

— А мы все еще не знаем почему, — сказал Изорн. — Нас гонят в западню?

— Скорее на бойню, — сказал Айнскалдир. — Они просто хотят расправиться с нами дома. Попировать. Созвать гостей.

Джошуа почти улыбался, когда садился: в свете огня сверкнули зубы.

— Я решил, — сказал он, — отклонить их приглашение.

За час или два до рассвета отец Стренгьярд потрепал Деорнота по плечу. Деорнот слышал шорох, когда архивариус пробирался к нему, тем не менее прикосновение заставило его вздрогнуть.

— Это я, сир Деорнот, — сказал Стренгьярд торопливо. — Пора мне заступить на вахту.

— Не обязательно. Думаю, я все равно не засну.

— Тогда, может быть, мы сможем… покараулить вместе, если мой разговор не раздражает вас…

Деорнот улыбнулся про себя:

— Конечно нет, отец мой. И не нужно называть меня «сир». Приятно хоть часок провести спокойно — нам за последнее время их так мало выдавалось.

— Хорошо, что мне не нужно караулить одному, — сказал Стренгьярд. — У меня ослабло зрение в том единственном глазу, который еще видит. — Он слегка усмехнулся, как бы извиняясь. — Ничего нет страшнее, чем видеть, как тускнеют буквы в твоей любимой книге.

— Ничего более страшного? — спросил Деорнот мягко.

— Ничего, — подтвердил Стренгьярд. — Не то, чтобы я не боялся другого. Я не боюсь смерти: знаю, что Господь призовет меня, когда сочтет нужным. Но проводить последние дни в потемках, без возможности заниматься единственным своим делом на этой земле… — архивариус смущенно замолчал. — Извините, Деорнот. Я болтаю о пустяках. Видимо, сейчас то самое время суток, когда я дома, в Наглимунде, просыпался, как раз перед рассветом… — священник снова замолчал. Оба они молча задумались о том, что случилось с их родным городом.

— Когда мы будем в безопасности, Стренгьярд, — вдруг начал Деорнот, — если вы не сможете читать, я буду приходить и читать вам. Мои глаза не так быстры, как ваши, и ум мой тоже, но я упрям, как некормленный конь. Я наловчусь и буду вам читать.

Архивариус вздохнул и помолчал.

— Вы очень добры, — сказал он вскоре, — и у вас будут более важные дела, когда мы будем в безопасности, а Джошуа займет высокий пост правителя Светлого Арда. У вас будут гораздо более важные дела, чем чтение для старого книжного червя.

— Нет, нет, я так не думаю.

Они долго сидели, прислушиваясь к ветру.

— Итак, мы двинемся… мы двинемся на восток сегодня, — сказал Стренгьярд.

— Да. И я думаю, это не обрадует норнов. Я боюсь, что еще кто-то из нас будет ранен, а, может быть, и убит. Но нам нужно крепко взять свою судьбу в свои руки. Принц Джошуа осознал это, слава Всевышнему!

Стренгьярд вздохнул:

— Знаете, я подумал. Это, конечно, покажется… совершенно нелепым, но… — Он замолчал.

— Что?

— Может быть, они стремятся захватить не Джошуа. Может быть… меня.

— Отец Стренгьярд! — Деорнот был потрясен. — Как это может быть?

Священник затряс головой, смущенный:

— Я знаю, что это покажется глупым, но я должен об этом сказать. Видите ли, именно я изучал манускрипт Моргенса, описывающий Три Великих меча, и он находится сейчас именно у меня. — Он похлопал по карману своего обширного одеяния. — Вместе с Ярнаугой я исследовал его, пытаясь определить судьбу меча Миннеяра, принадлежавшего Фингилу. Теперь, когда он мертв, мне, конечно, не хочется приписывать себе особое значение, но… — Он протянул вперед нечто маленькое, висящее на цепочке, еле различимое в предрассветных сумерках. — Он вручил мне рукопись и знак его Ордена. Может быть, это делает меня опасным для остального отряда. Может быть, если я сдамся, они отпустят остальных?

Деорнот рассмеялся:

— Если они хотят сохранить в живых вас, отец мой, тогда нам повезло быть вместе с вами, иначе нас бы уже давно перебили, как цыплят. Никуда не отлучайтесь.

Стренгьярд засомневался:

— Ну, если вы так полагаете, Деорнот…

— Да, уж не говоря о том, что нам необходим ваш ум, и это нам нужнее всего, кроме самого принца.

Архивариус скромно улыбнулся:

— Вы очень добры.

— Конечно, — сказал Деорнот и почувствовал, как портится у него настроение, — если нам дано пережить предстоящий день, нам понадобится не только ум. Нам еще потребуется везение.

Посидев еще немного с архивариусом, Деорнот решил найти себе местечко поудобнее, чтобы урвать часок сна до наступления дня. Он слега подтолкнул задремавшего было Стренгьярда.

— Я дам вам возможность закончить вахту, отец мой.

— Ммм? Ох! Да, сир Деорнот. — Священник энергично закивал, изображая бодрость духа.

— Солнце скоро взойдет, отец мой.

— Несомненно, — улыбнулся Стренгьярд.

Деорнот отошел на несколько десятков шагов и пристроился к поваленному дереву на ровном участке. Леденящий ветер носился над землей как бы в поисках теплых человеческих тел. Деорнот плотнее закутался в плащ и старался найти удобное положение. Он долго пытался согреться и заснуть, но понял, что это ему не удастся. Тихо ворча, чтобы не разбудить спящих вокруг, он вскочил на нога и пристегнул пояс с мечом, а затем направился обратно к посту отца Стренгьярда.

— Это я, отец мой, — сказал он тихо, выходя из-за деревьев на маленькую полянку, — и замер, потрясенный: на него смотрело белое лицо с прищуренными черными глазами. Стренгьярд обмяк в руках напавшего на него неизвестного. Он спал или был без сознания. Лезвие ножа, похожее на шип огромной розы из черного дерева, было приставлено к обнаженной шее священника.

Когда Деорнот бросился вперед, он увидел еще два бледных узкоглазых лица в ночных сумерках и закричал:

— Белые лисы! Норны! На нас напали!

Вопя, он ударил бледнокожее существо и обхватил его руками. Они повалились на землю, архивариус упал вместе с ними. Все так перепуталось, что на мгновение Деорнот не мог разобраться в смешении брыкающихся рук и ног. Он почувствовал, как это существо тянет к нему свои тощие конечности, исполненные неуловимой, ускользающей силы. Руки вцепились ему в лицо, отталкивая подбородок, чтобы открыть шею. Деорнот двинул кулаком во что-то похожее по твердости на кость. Наградой послужил сипящий крик боли. Теперь были слышны треск и крики в деревьях вокруг поляны. Он не знал происхождения звуков: еще лисы или, наконец, проснувшиеся друзья.

Меч! — подумал он. Где мой меч?

Но он застрял в ножнах, запутался в поясе. Лунный свет показался вдруг яркой вспышкой. Над ним снова возникло белое лицо, губы раздвинулись, обнажив зубы. Глаза, устремленные на него, были так же холодно бесчеловечны, как морские камни. Деорнот попытался достать кинжал. Норн одной рукой схватил его за горло, другая, свободная, взмыла в воздух.

У него нож! Деорноту почудилось, что он плывет по широкой реке, что его несет медленный полноводный поток, но в то же время в голове мелькали панические мысли, как полевые мошки: Черт возьми, я забыл о его ноже.

Еще одно бесконечное мгновение он смотрел на норна — на потусторонние черты, на белые, похожие на паутину волосы, спутанные на лбу, тонкие губы, плотно облегающие красные десны. И тогда Деорнот мотнул головой, целясь в похожее на труп лицо. Прежде чем он почувствовал шок от первого удара, он уже нанес второй, врезавшийся в лицо противника. Внутри у него как бы разросся огромный бесплотный гриб: Пронзительные крики и ночной ветер перешли в приглушенный замирающий гул, а луна погрузилась во тьму;

Когда к нему вернулось сознание, он увидел Айнскалдира, тот плыл к нему, руки его вертелись, подобно крыльям ветряной мельницы, а его боевой топорик казался мерцающим штрихом. Рот риммерсмана был раскрыт в крике, но Деорнот не слышал ни звука. Джошуа следовал прямо за ним. Оба они набросились на две тенеподобные фигуры. Клинки вращались и сверкали, рассекая мглу молниями отраженного лунного света. Деорнот хотел подняться и помочь им, но на нем лежало что-то тяжелое, какой-то бесформенный груз, которого он не мог сбросить. Он не оставлял попыток, не понимая, куда ушли его силы. Наконец ему удалось сбросить этот груз, и он почувствовал дуновение ветра, холодившее тело.

Джошуа и Айнскалдир все еще мелькали перед ним, их лица казались причудливыми масками в голубизне ночи. Другие фигуры появились из лесных зарослей, но Деорнот не мог решить, друзья это или враги. Глаза его застилал туман: в них что-то попало, что-то их жгло. Он удивленно провел руками по лицу. Оно было мокрым и липким. Его пальцы, когда он поднял их к свету, были черны от крови.

Длинный сырой тоннель вел вниз, прямо в гору, полтысячи стертых от старости ступеней змеились прямо через сердцевину Ста Мироре — от дома графа Страве к маленькому тайному доку. Мириамель догадалась, что тоннель неоднократно спасал ранее обитавших здесь аристократов, вынужденных покидать в ночи свои роскошные жилища, когда крестьяне вдруг начинали беспокоиться или выяснять правомочность привилегий вельмож.

В конце утомительного пути под неусыпным надзором Ленти и еще одного из загадочных графских слуг Мириамель и Кадрах очутились на каменной пристани между нависающей скалой и свинцовой водой гавани, расстилавшейся перед ними потрепанным ковром. Прямо под ними маленькая гребная лодка, привязанная канатом, прыгала на волнах.

Чуть позже появился сам граф. Его принесли по другой тропинке в резном занавешенном паланкине четверо дюжих парней в матросской форме. На старом графе был теплый плащ и шарф, чтобы уберечься от ночного тумана. Мириамель подумала, что в бледном свете раннего утра он выглядит древним.

— Что же, — сказал он, сделав знак носильщикам остановиться, — настал час расставания. — Он грустно улыбнулся. — Мне очень жаль вас отпускать, причем не последней причиной служит то. Что победитель Наглимунда, твой обожаемый папаша, много бы заплатил за твое благополучное возвращение. — Он покачал головой и закашлялся. — Но что поделаешь, я честный человек, а невыполненное обязательство подобно неукрощенному привидению, как мы говорим здесь в Пирруине. Передай привет моему другу, когда встретишь его, передай мое почтение.

— Вы нам не сказали, кто он, этот ваш друг, — сказала Мириамель с нескрываемой тревогой. — Кто тот, кому вы нас препоручаете?

Страве махнул рукой, отметая вопрос:

— Если он захочет сообщить вам свое имя, он это сделает сам.

— И мы отправляемся по морю в Наббан в этой утлой лодчонке? — проворчал Кадрах. — В этой рыбацкой скорлупе?

— Да это в двух шагах, — сказал граф. — И при вас будут Ленти и Алеспо, чтобы защитить вас от килп и им подобных. — Он показал на двух слуг дрожащей рукой. Ленти что-то мрачно жевал. — Ты же не думаешь, что я тебя отпущу одну? — Страве улыбнулся. — Я бы не мог быть уверен, что ты прибудешь к моему другу и оплатишь мой долг.

Он жестом приказал слугам поднять паланкин. Мириамель и Кадрах спустились в качающуюся лодку и с трудом втиснулись на узкое сиденье на корме.

— Не поминайте меня лихом, Мириамель и Падреик, прошу вас, — крикнул Страве из паланкина, который слуги тащили по скользким ступеням. — Мой маленький остров вынужден балансировать, причем очень деликатно. Иногда, приспосабливаясь к этому, можешь показаться жестоким. — Он задвинул занавески.

Тот, кого Страве назвал Алеспо, отвязал канат, а Ленти оттолкнул веслом маленькую лодочку от причала. Когда они начали удаляться от огней пристани, Мириамель почувствовала, что сердце ее упало. Они направлялись в Наббан, который не обещал ей ничего хорошего. Кадрах, ее единственный союзник, был мрачен и тих с момента их воссоединения. Как назвал его Страве? Она уже раньше слышала это имя. Теперь она направлялась к какому-то неизвестному другу графа Страве в качестве залога в какой-то таинственной сделке. И все, начиная с местных вельмож и кончая последним крестьянином, казалось, знают ее дела лучше ее самой. Чего еще ждать?

Во вздохе Мириамели были тоска и безнадежность.

Ленти, сидящий напротив нее, напрягся.

— Не вздумай ничего затевать, — сказал он жестко. — У меня нож.

Глава 5. ДОМ ПОЮЩЕГО

Саймон шлепнул ладонью по холодной стене пещеры и почувствовал удовлетворение от испытанной боли.

— Окровавленный Узирис! — выругался он. — Окровавленный Узирис! Узирис, орошающий древо кровью своей!

Он поднял руку, чтобы снова ударить по стене, но удержался и опустил ее, чтобы вонзить ногти в собственную ногу.

— Успокойся, парень! — сказал Хейстен. — Мы ничего не могли поделать.

— Я не дам им убить его! — Он умоляюще взглянул на Хейстена. — И Джулой сказала, что мы должны идти к Скале прощания. А я даже не знаю, где она!

Хейстен печально покачал головой:

— О какой бы скале ты ни толковал, я тебя совсем не понимаю с того момента, как ты грохнулся и стукнулся головой сегодня. Ты такую околесицу несешь с тех пор! Но как нам помочь риммерсману и троллю?

— Не знаю, — рявкнул Саймон. Он оперся о стену ноющей рукой. Ночной ветер завывал за пологом. — Освободить их, — сказал он наконец. — Освободить обоих, Бинабика и Слудига. — В его голосе не осталось и следа от сдерживаемых слез. Он вдруг ощутил ясность мысли и прилив сил.

Хейстен хотел было ответить, но сдержался. Он посмотрел на дрожащие кулаки юноши, на лиловый шрам, идущий через щеку.

— Как? — спросил он тихо. — Двое против целой горы?

Во взгляде Саймона светилась ярость.

— Должен быть какой-то способ!

— Единственную веревку у нас забрали вместе с вещами Бинабика. А сидят они в глубоченной яме, и вокруг стража.

После долгого молчания Саймон опустился на пол пещеры, отбросив овечью шкуру, чтобы быть как можно ближе к беспощадному камню.

— Мы не можем просто дать им умереть, Хейстен. Не можем. Бинабик сказал, что их просто сбросят со скалы. Как они могут быть… такими демонами?

Хейстен присел к огню и поворошил угли ножом.

— Я толком ничего не знаю обо всех этих язычниках и прочих, — сказал бородатый страж. — Какие-то они непонятные: их сажают в тюрьму, а нас держат на свободе да еще с оружием.

— Потому что у нас нет веревок, — сказал Саймон с горечью. Его передернуло, он начал ощущать холод. — И если бы даже мы убили стражников, так что? Ну они бы и нас сбросили со скалы. А кто бы доставил меч Торн Джошуа? — Он задумался. — Может, можно где-нибудь достать веревку?

Хейстен усомнился:

— В потемках да еще в незнакомом месте? Скорее всего мы разбудим стражу и получим копье под ребра.

— Проклятье! Мы должны хоть что-то предпринять, Хейстен. Ну не трусы же мы! — Резкий порыв ветра ворвался из-за полога. Он обхватил себя руками. — По крайней мере я снесу эту паршивую пастушью голову с плеч. Пусть тогда меня казнят — мне наплевать!

Стражник грустно усмехнулся.

— Ерунду ты болтаешь, парень. Сам же говорил, что кто-то должен отнести этот черный меч Джошуа. — Он ткнул в сторону завернутого в ткань Торна у стены пещеры. — Если меч не доставить принцу, значит Этельберн и Гримрик погибли ни за что. Это было бы позорищем. Слишком много надежд, хоть и слабых, возложены на твой клинок. — Хейстен усмехнулся. — Кроме того, парень, ты думаешь, они пощадят второго, если первый убил их короля? Ты и меня тогда погубишь. — Он снова поковырялся в костре. — Нет, ты еще слишком зелен и не знаешь жизни. Ты и на войне не бывал и того не видывал, что я. Не мне ли довелось увидеть, как погибли двое моих приятелей, как раз когда мы ушли из Наглимунда? Да прибережет Всевышний свой справедливый суд до Судного дня. До этого нам самим придется постоять за себя. — Он наклонился вперед, увлеченный этой темой. — Каждый должен за себя стараться, но не всегда удается все сделать как надо, Саймон…

Он внезапно остановился, уставившись на вход. Увидев изумление на круглом лице солдата, Саймон резко обернулся. Какая-то фигура шагнула внутрь из-за полога.

— Это молодая троллиха, — сказал тихо Хейстен, как будто она могла вдруг испугаться и умчаться как лань.

Глаза Ситкинамук были исполнены тревоги, но Саймон уловил решимость в твердой линии ее подбородка. Она была скорее готова драться, нежели бежать.

— Пришла полюбоваться? — сердито спросил он.

Ситкинамук не отвела твердого взгляда.

— Помочь мне, — сказала она наконец.

— Элисия, Матерь Божия, — изумился Хейстен, — она заговорила!

Девушка-тролль смутилась от его бурной реакции, но не сдалась. Саймон поднялся на колени перед ней. Даже на коленях он был выше невесты Бинабика.

— Ты умеешь говорить по-нашему?

Она посмотрела на него озадаченно, затем сделала знак скрещенными пальцами.

— Мало. Мало говорить. Бинабик учить.

— Да, это на него похоже, — сказал Саймон. — Он всю дорогу пытался что-то вбить мне в голову.

Хейстен фыркнул. Саймон знаком предложил Ситкинамук войти. Она проскользнула за полог и присела у самого входа, прижавшись спиной к стене. Снежная змейка, выбитая на камне, свернулась над ее головой, как нимб.

— Почему мы должны тебе помогать? — спросил он. — И помогать в чем?

Она смотрела не него, не понимая. Он повторил все медленнее.

— Помогать Бинабик, — ответила она наконец. — Помогать я. Помогать Бинабик.

— Помочь Бинабику?! — прошипел удивленный Хейстен. — Не ты ли его в это впутала?

— Как? — спросил Саймон. — Помочь Бинабику как?

— Уходить, — ответила Ситкинамук. — Бинабик уйти Минтахок.

Она сунула руку в свою теплую куртку. На миг Саймон испугался возможного подвоха: может быть, она поняла что-то из того, о чем они говорили, что они обсуждали побег? Но когда ее ручка появилась из недр куртки, в ней был моток тонкой серой веревки.

— Помочь Бинабик, — повторила она. — Ты помочь, я помочь.

— Милостивый Эйдон! — воскликнул Саймон.

Они поспешно собрали все свои вещи, беспорядочно побросав их в два мешка. Когда с этим было покончено и они надели подбитые мехом плащи, Саймон направился в угол пещеры, где лежал черный меч Торн — предмет, как заметил Хейстен, многих надежд, обоснованных или нет. В неясном свете костра он казался лишь силуэтом меча, вмятиной на меховом покрывале. Саймон прикоснулся пальцами к его холодной поверхности и вспомнил ощущение, испытанное им, когда он поднял меч на Игьярика. На миг он потеплел под рукой.

Кто-то прикоснулся к его плечу.

— Нет, нет убить, — сказала Ситкинамук. Она, нахмурясь, показала на меч, потом легонько потянула юношу. Саймон взялся рукой за его рукоятку, обмотанную шнуром, и приподнял: он был слишком тяжел для одной руки. С трудом оторвав его от земли, Саймон повернулся к девушке.

— Я беру его не для того, чтобы убивать. Мы из-за него ходили на Драконью гору. Нет убить.

Она посмотрела на него, затем кивнула.

— Давай я его понесу, парень, — сказал Хейстен. — Я отдохнул.

Саймон с трудом удержался от резкого ответа и отдал ему меч. В руках мощного стражника он показался не легче, но и не тяжелее. Хейстен перенес его через голову и вставил в две толстые петли в рюкзаке.

Это не мой меч, напомнил себе Саймон. Мне же это известно. И Хейстен прав, взяв его, я слишком слаб. Мысли его были сбивчивы. Он ничей. Он принадлежал когда-то сиру Камарису, но тот умер. Такое чувство, как будто он живой.

Ну, если Торн захочет покинуть эту проклятую гору, ему придется спускаться с ними вместе.

Они загасили очаг и молча вышли из пещеры. От холодного ночного воздуха кровь застучала в голове Саймона. Он остановился у входа.

— Хейстен, — Прошептал он, — ты должен мне кое-что пообещать.

— Чего ты хочешь, парень?

— Я еще… слаб. Нам предстоит долгий путь, куда бы мы ни шли, да еще по снегу. Так если что-нибудь со мной случится… — он на мгновение замолчал, — если что-нибудь со мной случится, похорони меня, пожалуйста, где-нибудь в теплом месте. — Его передернуло. — Я устал мерзнуть.

На мгновение он смутился: ему показалось, что Хейстен может расплакаться. Бородатое лицо стражника сморщилось в странной гримасе, когда он наклонился поближе к Саймону. Потом он улыбнулся несколько натянутой улыбкой и обнял Саймона своей медвежьей лапой за плечи.

— Ну уж это, парень, ни к чему, — прошептал он. — Путь будет долгим и холодным — это точно, но не так уж это страшно, как кажется. Мы пробьемся. — Хейстен украдкой взглянул на Ситкинамук, которая смотрела на них в нетерпении, стоя на уступе. — Джирики оставил нам лошадей, — прошипел он в ухо Саймону, — у подножия горы: они стоят в пещере. Он мне сказал, где. Не бойся, парень, не бойся. Если б знать, куда мы идем, мы бы были уже на полпути!

Они вышли на каменную тропу, щурясь от резкого ветра, который царапал, как бритвой, отвесный склон Минтахока. Он развеял туман. Желтая луна кошачьим глазом смотрела на гору и окутанную тенями долину. Спотыкаясь под тяжестью груза, они повернули вслед за маленькой тенью, в которую превратилась девушка.

Путь их пролегал по длинному узкому уступу Минтахока, и им приходилось преодолевать натиск ветра. Через сотню-другую шагов Саймон почувствовал, что замедляет шаг. Как же он сможет одолеть весь спуск? Почему ему не удается сбросить эту проклятую слабость?

Наконец девушка подала им знак остановиться, а потом направила их к укрытой тенями расщелине в стороне от тропы. Им было трудно протиснуться в нее из-за рюкзаков, но при помощи маленьких ручек Ситкинамук им это удалось. Через миг она исчезла. Они стояли, пригвожденные к месту, и наблюдали, как их дыхание, видимое в лунном свете, заполняет пещеру.

— Что, ты думаешь, она затевает? — прошептал Хейстен.

— Не знаю. — Саймон с облегчением прислонился к камню. Защищенный от ветра, он вдруг почувствовал, как у него разгорелись щеки и закружилась голова. Белая стрела, подаренная Джирики, впивалась в спину через толстую ткань рюкзака.

— Мы в западне, это точно… — начал Хейстен, но звук голосов на тропе заставил его замолчать. Когда голоса стали громче, Саймон затаил дыхание.

Трое троллей протопали по тропе мимо расщелины, концы их копий тащились по камням, низкие голоса звучали ворчливо. У всех троих были кожаные щиты. У одного к поясу был привязан бараний рог. Саймон не сомневался, что по первому зову этого горна сбегутся хорошо вооруженные тролли изо всех пещер, как муравьи из разоренного муравейника.

Владелец горна что-то сказал, и группа остановилась прямо перед укрытием. Саймон застыл, голова его кружилась. Еще через миг тролли тихонько расхохотались, когда рассказ закончился, и продолжили свой путь вокруг горы. Через несколько мгновений их разговор затих.

Саймон и Хейстен долго ждали, прежде чем выглянуть наружу. Пустынная лунная дорожка тянулась по обе стороны. Хейстен выбрался из узкой щели, потом помог выбраться Саймону.

Луна проскользнула мимо отверстия ямы, погрузив пленников почти в полную темноту. Слудиг тихо посапывал, но не спал. Бинабик лежал на спине, короткие ноги его были вытянуты, он смотрел на то, как мелькают звезды, когда ветер с шумом проносится вверху над отверстием их тюрьмы.

Над краем ямы появилась голова. Через мгновение моток веревки просвистел сверху и ударился о камень внизу. Бинабик замер, но не шевельнулся, напряженно вглядываясь в силуэт наверху..

— Что это? — заворчал Слудиг в темноте. — Эти варвары не могут подождать до рассвета? Хотят казнить нас в полночь, потому что стыдятся солнца? Бог все равно узнает. — Он протянул руку и дернул за веревку. — Зачем нам туда взбираться? Давай здесь сидеть. Может, они пришлют стражников за нами? — Риммерсман неприятно хмыкнул. — Тогда сломаю пару шей. По крайней мере, им придется заколоть нас копьями здесь, как медведей.

— Да возьмись же ты за веревку, дурак! — прошипел голос сверху на языке троллей. — Кинкипа на снегу!

— Ситки? — ахнул Бинабик. — Что ты делаешь?

— То, чего я себе никогда не прощу, но если не сделаю этого, я тоже не смогу себя никогда простить. Теперь молчи и взбирайся!

Бинабик осторожно потянул за веревку, — Но как ты удержишь ее? Привязать не к чему, а края скользкие…

— Ты с кем там болтаешь? — спросил Слудиг, раздосадованный канукским наречием.

— У меня есть помощники, — тихо отозвалась Ситкинамук. — Лезь! Стража вернется, когда Шедда коснется пика Сиккихока!

Бинабик, быстро все растолковав, послал первым наверх Слудига. Риммерсман, ослабевший от долгого заточения, медленно поднялся наверх и исчез во тьме, но Бинабик не последовал за ним.

Ситки снова появилась у края.

— Поторопись, пока я не пожалела о своей глупости! Лезь!

— Я не могу. Я не сбегу от правосудия своего народа. — И Бинабик уселся.

— Ты что, с ума сошел? Ты что? Стража скоро вернется! — Ситки не могла скрыть страха. — Из-за тебя погибнут твои друзья-низаземцы, из-за твоего глупого каприза.

— Нет, Ситки, уведи их. Помоги им бежать. Я буду так тебе благодарен. Уже благодарен.

Она скакала на месте, дрожа от волнения.

— Ох, Бинабик! Ты мое проклятье! Сначала унижаешь меня перед всем народом, теперь несешь сумасшедший бред со дна ямы! Вылезай! Вылезай!

— Я больше не нарушу клятву!

Ситкинамук подняла глаза к луне.

— Кинкипа, Снежная дева, спаси меня! Бинабик, почему ты так упрям!? Ты предпочтешь умереть, чтобы доказать свою правоту?

Поразительно, но Бинабик засмеялся:

— А ты что, хочешь спасти мою жизнь, только чтобы доказать, что я неправ?

Еще две головы появились над краем ямы.

— Проклятие, тролль, — зарычал Слудиг, — чего ты ждешь? Ты никак заболел? — Риммерсман упал на колени, как будто собираясь снова спуститься.

— Нет! — закричал Бинабик на вестерлинге. — Не ожидайте меня. Ситкинамук будет отводить вас в безопасное место, откуда вы можете спускаться вниз. Вы можете выбираться из Йиканука до восхождения солнца.

— Что тебя здесь держит? — спросил потрясенный Слудиг.

— Меня приговоривал мой народ, — сказал Бинабик. — Я нарушил клятву. Я не буду еще раз иметь ее нарушение.

Слудиг пробормотал что-то смущенно и зло.

Темная фигура рядом с ним наклонилась.

— Бинабик, это я, Саймон. Нам нужно идти. Нам нужно найти Скалу прощания. Джулой так сказала. Мы должны отнести туда Торн.

Тролль усмехнулся, но как-то глухо.

— А без меня нет хождения, нет Скалы прощания?

— Да, — отчаяние Саймона было очевидным. Времени не оставалось. — Мы не знаем, где она. Джулой сказала, что ты нас отведешь. Наглимунд пал. Мы, наверное, последняя надежда Джошуа и последняя надежда твоего народа!

Бинабик безмолвно сидел на дне ямы, раздумывая. Наконец, он протянул руку к веревке и начал взбираться по гладкой стене. Когда он достиг верха, он попал в горячие объятия Саймона. Слудиг так дружески хлопнул своего маленького товарища по плечу, что тот чуть не упал обратно в яму. Хейстен стоял рядом, пар путался в бороде, мощные руки быстро скручивали веревку.

Бинабик отодвинулся от Саймона.

— Твой вид не очень хороший, твои раны очень беспокойные. — Он вздохнул. — Большая жестокость. Я не имею возможности оставлять тебя для моих соплеменников, но я не имею желания еще один раз нарушить клятву. Я не имею знания, что мне делать. — Он обернулся к четвертой фигуре. — Итак, — сказал он на языке троллей, — ты меня спасла, по крайней мере спасла моих друзей. Почему же ты передумала?

Ситкинамук со сложенными на груди руками смотрела на него.

— Не знаю, — ответила она. — Я слышала, что сказал этот, с белой прядью, — она указала на Саймона, который смотрел на них в немом изумлении. — Это звучало вполне правдоподобно, то есть я поверила, что ты действительно счел, что есть что-то важнее клятвы. — Глаза ее блеснули. — Я не потерявшая от любви голову дурочка, которая готова простить тебя все, но я и не мстительный демон. Ты свободен. Теперь иди.

Бинабик переступил с ноги на ногу.

— То, что меня удерживало вдали от тебя, — сказал он, — важно не только для меня, но для всех. Надвигается страшная опасность. Есть лишь слабая надежда на сопротивление. Но даже эту надежду нужно поддерживать. — Он опустил на миг глаза, потом поднял их и смело взглянул на нее. — Моя любовь к тебе крепче камня этих гор. Это так с того самого момента, как я увидел тебя на Шествии девушек, такую прекрасную и изящную, как снежная выдра под звездами. Но даже ради этой любви я не смог бы стоять в стороне и смотреть, как весь мир окутывает бесконечная черная зима. — Он взял ее за рукав меховой куртки. — Скажи мне вот что: что ты будешь делать, Ситки? Ты услала стражу, потом сбежали пленники. Остается только расписаться на снегу.

— Это будет решено между нами: отцом, матерью и мною, — сказала она сердито, высвобождая руку. — Я сделала то, что ты хотел. Ты свободен, почему же ты тратишь эту драгоценную свободу на то, чтобы убедить меня в своей невиновности? Зачем ты напоминаешь мне о прошлом? Иди!

Слудиг не понимал языка, но жесты девушки понял.

— Если она хочет, чтоб мы ушли, Бинабик, она права. Эйдон! Нам нужно спешить!

Бинабик махнул рукой.

— Идите, я скоро вас догоню. — Его друзья не двинулись с места, когда он снова обернулся к своей бывшей невесте.

— Я останусь, — сказал он. — Слудиг невиновен, и прекрасно, что ты ему помогла, но я останусь, уважая волю своего народа. Я у же много сделал для борьбы с Королем Бурь… — Он взглянул на запад, где луна исчезла в сумраке чернильных облаков. — Теперь другие могут нести эту ношу. Пошли, пусть стража гонится за нами, сделаем так, чтобы мои друзья смогли уйти.

На лице Ситки появился испуг.

— Проклятие, Бинабик! Пожалуйста, иди! Я не хочу, чтобы тебя убили! — В глазах ее стояли злые слезы. — Ну вот! Ты доволен? Я все еще люблю тебя, хотя ты разбил мне сердце!

Бинабик шагнул к ней, обнял и притянул к себе.

— Тогда пошли со мной! — сказал он, и в его голосе была внезапно вспыхнувшая надежда. — Нас больше не разлучить! Ты уйдешь со мной, и к черту клятву! Ты увидишь мир: даже в эти темные дни, там, за нашими горами, существуют вещи, которые тебя ужасно удивят.

Ситки отвернулась. Похоже, она заплакала.

После долгой паузы Бинабик повернулся к остальным.

— Что бы ни случилось, — сказал он на вестерлинге, причем на лице его блуждала какая-то странная улыбка, — будем мы оставаться или уходить, будет необходимость убегать или сражаться — мы все равно имеем должность сначала идти в пещеру моего наставника.

— Зачем? — спросил Саймон.

— Мы же не имеем волшебных костей или других вещей. Я предполагаю, что они бросали все это в пещеру Укекука, моего наставника, потому что наши люди не имеют решимости уничтожить вещи Поющего. Но самое главное: если нет свитков, я не имею возможность указывать путь к Скале прощания.

— Тогда шевелись, тролль, — прогремел Хейстен. — Не знаю, как твоей подруге удалось услать отсюда охрану, но они несомненно скоро вернутся.

— Ты имеешь справедливость. — Он кивнул Саймону. — Пойдем, друг Саймон. Снова я и ты имеем должность побегать. Такова, с вероятностью, природа наших отношений. — Он сделал знак девушке, она беспрекословно пошла впереди них.

Они пошли обратно по главной тропе, но через дюжину шагов Ситки неожиданно свернула с тропы и повела их по такой узкой тропинке, что ее трудно было бы рассмотреть даже при дневном свете. Тропинка шла под острым углом к широкому склону Минтахока. Это была просто щель, выбитая в скале, со множеством выступов, за которые нужно было цепляться. Продвигались они все же медленно из-за кромешной тьмы. Саймон несколько раз больно ударялся щиколоткой о камни.

Путь их лежал наверх, пересекал два витка основной тропы, потом под острым углом снова шел наверх. Бледная Шедда скользила по небу в сторону темной громады соседней горы, и Саймон с тревогой подумал, что они ничего не будут различать, когда луна скроется совсем. Он поскользнулся, замахал руками, чтобы вернуть равновесие, и живо представил себе, на какой высоте они карабкаются по крутому склону темной горы. Ухватившись за уступ, Саймон замер на месте, закрыв глаза и испытав мгновение настоящей паники. Позади он слышал пыхтенье друзей. Его угнетала слабость, которая не оставляла его в Йикануке. Как хорошо было бы лечь и поспать, но об этом нечего даже и думать. Он осенил себя знаком древа и двинулся вперед.

Наконец они достигли ровной площадки — плоского уступа перед маленькой пещерой, расположенной в глубокой расщелине в горе. Саймону почудилось что-то знакомое в очертаниях скалы в лунном свете. Как раз в тот момент, когда он понял, что Кантака однажды привела его в темноте именно к этому месту, серо-белая тень метнулась к ним из пещеры.

— Соса, Кантака, — сказал Бинабик тихо, но через секунду на него обрушилась меховая лавина. Его товарищи минуту смущенно наблюдали, как горячий волчий язык вылизывал тролля. — Миканг, друг, — наконец выдохнул он. — Хватит! Я уверен, что ты доблестно охраняла дом Укекука. — Он поднялся на ноги, когда Кантака подалась назад, дрожа всем телом от восторга. — Я имею должность питать больше страха к приветствиям друзей, чем к копьям врагов, — сказал он, улыбаясь.

В отличие от Саймона и его друзей, ни Бинабику, ни Ситки не пришлось нагибаться, чтобы войти в пещеру. Кантака, чтобы ее не оставили на улице, бросилась в пещеру за ними и проскочила между ногами Саймона и Хейстена, чуть не свалив их.

Мгновение они постояли в темноте, насыщенной волчьим и другими, еще более странными запахами. Бинабик высек искры из огнива и поднес крошечный лепесток, пламени к масляному факелу.

Пещера Поющего была совершенно необычным местом. Пламя факела не могло развеять теней, лежащих под высоким потолком. Стены ее, словно соты в пчелином улье, были усеяны сотнями углублений, выдолбленных в камне горы. Каждая ниша была чем-то заполнена. В одной лежали остатки засушенного цветка, в Других веточки, кости и какие-то накрытые горшочки. Но большей частью они содержали свернутые шкуры и кожи. Некоторые были набиты ими до отказа, и иногда куски шкур торчали из ниш, похожие на руки, просящие милостыню.

Недельное пребывание Кантаки оставило в пещере свои следы. Посреди пода, рядом с широким кострищем, были видны остатки того, что когда-то составляло сложный круглый рисунок, выложенный из мелких цветных камешков. Волчица совершенно очевидно использовала его, чтобы чесать спину, так как по рисунку было заметно, что на нем валялись. Все, что от него осталось — это бордюр из рун и край чего-то белого под небом с красными звездами.

Целый ряд других предметов носил следы внимания волчицы: она притащила кипу одежды в дальний угол пещеры и сделала себе уютное гнездо. Около этой постели лежали изжеванные предметы, такие, как остатки свернутых кож, на которых виднелись отрывочные надписи, сделанные на непонятном Саймону языке, а также походный посох Бинабика.

— Было бы очень лучше, если бы для этого предназначения ты отыскивала что-нибудь другое, Кантака, — сказал тролль, нахмурясь. Волчица склонила голову набок и виновато заскулила, потом протопала к Ситки, которая рассматривала содержимое одного из альковов и рассеянно оттолкнула большую голову волчицы. Кантака брякнулась на пол и начала безутешно чесаться. Бинабик поднес посох к огню: следы зубов были неглубоки.

— Грызла из благодарности к запаху Бинабика, а не по какой-то другой причине, к нашему счастью, — улыбнулся тролль.

— Что ты ищешь? — спросил Слудиг нетерпеливо. — Нам нужно уходить, пока темно.

— Да, ты снова говоришь со справедливостью, — сказал Бинабик, запихивая посох за пояс. — Саймон, скорее оказывай мне помощь.

Хейстен и Слудиг присоединились к ним, и они вместе стали доставать из углублений те свитки, до которых Бинабику было не дотянуться. Они были сделаны из хорошо выскобленной кожи, так тщательно промасленной, что были жирными на ощупь. Руны, написанные на них, были выжжены прямо на коже как бы горячей кочергой. Саймон вручал свертки Бинабику, который быстро просматривал их, прежде чем бросить в растущую на полу кучу.

Осматривая эти соты, вырубленные в скале, и все эти свитки, Саймон думал, сколько сил должно было уйти на создание такой библиотеки. И он сравнивал ее с архивами отца Стренгьярда в Наглимунде или с кабинетом Моргенса, полным тяжелых томов, хотя здесь были просто свитки кожи, исписанные огнем, а не чернилами.

Наконец, Бинабик остановился на дюжине свитков, которые, кажется, представляли интерес. Он расправил их на полу, сложил вместе и скатал в один тяжелый рулон, потом забросил все это в мешок, который обнаружил у входа.

— Ну что, можем идти? — спросил Слудиг. Хейстен потирал руки, пытаясь их согреть. Он снял свои неуклюжие перчатки, чтобы помочь со свитками.

— После того, как произойдет возвращение всего этого на место, — Бинабик указал на огромную пачку отложенных свитков.

— Ты что, с ума сошел? — воскликнул Хейстен. — Как можно на этом терять время?!

— Потому что мы имеем здесь редкие, драгоценные вещи, — сказал Бинабик спокойно, — и они будут находить погибель, если мы будем оставлять их на полу. Тот, кто не уводит отару на ночь, бесплатно отдает баранину, — вот так говариваем мы, кануки. На это не очень больше, чем минута.

— Проклятое древо! — выругался Хейстен. — Помоги-ка мне, Саймон, — проворчал он, нагибаясь, — а то провозимся здесь до самого рассвета.

Бинабик давал Саймону указания, что класть в какую из верхних ниш. Слудиг с нетерпением ждал возможности включиться в эту работу. Ситки тем временем перебирала содержимое альковов и набрала целую охапку свитков, которые затем свернула в один и тихонько сунула под свою кожаную куртку, но вдруг обернулась и быстро сказала что-то по-канукски. Бинабик пробрался мимо кипы спутанных кож и встал рядом с ней.

У нее в руках был свиток, скрепленный черным кожаным ремешком. Шнурок стягивал не только середину свитка, но и оба его конца. Бинабик взял у нее свиток и приложил ко лбу два пальца жестом, выражавшим почтение.

— Это узел Укекука, — сказал он тихо Саймону. — Я не питаю сомнения.

— Это пещера Укекука, не так ли? — сказал озадаченный Саймон. — Так что же удивительного в узле?

— Этот узел имеет свидетельство об очень важном свитке, — объяснил Бинабик. — Кроме того, я этого раньше не видывал. Он возможно скрывал это от меня или возможно писал, когда мы принимали решение отправляться в путешествие, в котором он умер. А этот узел, если я правильно знаю, указывает на вещи, имеющие очень исключительную силу, послания или заговоры только для посвященных. — Он снова потрогал узел, лоб его наморщился. Ситки смотрела на свиток горящими глазами.

— Ну вот, это последняя из этих проклятых вещиц, — сказал Хейстен. — Если тебе эта штука нужна, бери ее с собой. Мы больше не можем терять время, человечек.

Бинабик мгновение колебался, нежно поглаживая узел; осмотрел пещеру еще раз, потом засунул свиток в рукав.

— Нам и вправду пора, — согласился он. Он жестом направил всех к выходу, загасил факел, прижав его к выемке в полу, и последовал за ними.

Остальная компания остановилась у входа, прижавшись друг к другу, как стадо испуганных овец. Шедда, луна, окончательно скрылась на западе за соседней горой, но ночь внезапно наполнилась светом.

Огромный отряд троллей направлялся к ним. Лица их под капюшонами были мрачны. С копьями и факелами в руках они окружили пещеру Укекука, и тропа с обеих сторон была занята ими. Несмотря на свою многочисленность, тролли вели себя так тихо, что Саймон услышал шипенье их факелов прежде, чем услышал звук шагов.

— Камни Чукку, — сказал Бинабик без выражения. Ситки отступила и вцепилась в его рукав, глаза ее расширились в свете факелов, а рот был сурово сжат.

Пастырь Вамманак и Охотница Нунуйка предводительствовали своими овцами. На них были сапоги и подпоясанные одеяния. Волосы их свободно развевались, как будто они одевались в спешке. Когда Бинабик выступил им навстречу, вооруженные воины встали за его спиной, направив на его товарищей щетину копий. Ситкинамук прошла сквозь их ряд, чтобы присоединиться к нему. Она встала рядом с ним, вызывающе вздернув подбородок. Вамманак избегал взгляда дочери, остановив глаза на Бинабике.

— Итак, Бинабик, ты не хочешь предстать перед судом своего народа? Я о тебе думал лучше, несмотря на твое низкое происхождение.

— Мои друзья невиновны, — ответил Бинабик. — Я держал твою дочь заложницей, пока риммерсман Слудиг не спасется вместе с остальными.

Нунуйка выехала вперед, и ее баран поравнялся с бараном мужа.

— Пожалуйста, Бинабик, не отказывай нам в наличии хоть какого-то разума, хотя никто из нас не сравнится умом с твоим наставником. Кто отослал стражу? — Она внимательно посмотрела на Ситки. Глаза Охотницы были холодны, но в лице можно было уловить своеобразную гордость. — Дочь моя, я думала, что ты просто дурочка, раз собираешься выходить за этого недоучку-колдуна. Теперь же я вижу, что ты преданная дурочка. — Она повернулась к Бинабику. — Если тебе удалось вновь околдовать мою дочь, не думай, что тебе удастся избежать исполнения приговора. Ледяной дом не растаял. Зима убила весну. Ритуал Призывания не выполнен — а ты рассказываешь нам детские сказки и снова берешься за дьявольские трюки в пещере своего наставника, которую охраняла для тебя твоя волчица. — Нунуйку охватывал все более яростный гнев. — Тебя судили, клятвопреступник. И ты отправишься на ледяные скалы Огохак Чазма, и ты будешь сброшен с них!

— Дочь, возвращайся домой, — прорычал Вамманак. — Ты совершила ужасный проступок.

— Нет! — Восклицание Ситки вызвало волнение среди троллей, наблюдавших за происходящим. — Я действительно слушалась сердца, но еще и накопленной мудрости. Волчица не пускала нас в дом Укекука, но это не пошло на пользу Бинабику. — Она вытащила из рукава Бинабика перевязанный ремешком свиток и протянула его отцу. — Вот что я там нашла. Никто из нас не надеялся увидеть, что оставил после себя Укекук.

— Только дурак способен рыться в вещах Поющего, — сказал Вамманак, но выражение его лица несколько изменилось.

— Но, Ситки, — сказал Бинабик озадаченно, — мы же не знаем, что в этом свитке! Может быть, это страшное, гибельное заклятье или…

— У меня есть хорошая мысль, — сказала Ситки торжественно. — Вы видите, чей это узел? — спросила она, протягивая свиток матери.

Охотница мельком взглянула на него и небрежно передала мужу.

— Да, это узел Укекука…

— И тебе известно, что это за узел, мама. — Она повернулась к отцу: — Его открывали?

Вамманак нахмурился.

— Нет…

— Хорошо, отец, прочти его.

— Сейчас?

— Если не сейчас, то когда же? После того, как казнят моего жениха?

Облачко дыхания Ситки повисло в воздухе после ее сердитой реплики. Вамманак бережно развязал узел и снял черный шнур, затем медленно развернул кусок кожи и подал знак одному из факельщиков подойти ближе.

— Бинабик, — крикнул Саймон из-за ограды из копий, — что происходит?

— Оставайтесь пока все на очень своем месте и ничего не предпринимайте, — крикнул ему Бинабик на вестерлинге. — Я буду все рассказывать, как только смогу.

— Знайте, — читал Вамманак, — что я, Укекук, Поющий из Минтахока, Чугика, Тутусика, Ринсенатука, Сиккихока и Намьета, а также всех других гор Йиканука… — Пастух читал медленно, с долгими паузами, во время которых он щурился, силясь разобрать смысл почерневших рун. — Я отправляюсь в дальний путь, а в наступившие времена трудно сказать, вернусь ли обратно. Поэтому я записываю свою смертную песню на этой коже, чтобы она говорила за меня после моей смерти.

— Умница, умница, Ситки, — тихо сказал Бинабик, пока голос ее отца мерно звучал в тишине, — это тебе нужно было учиться у Укекука, а не мне. Откуда ты знала?

Она махнула рукой, чтобы он замолчал.

— Я дочь Чидсик Уб-Лингит, куда стекаются просьбы о правосудии со всех гор. Ты думаешь, я не способна определить узел, предназначенный для смертного приговора?

— Я должен предостеречь тех, кто идет за мною, — продолжал читать Вамманак слова Укекука, — что я увидел приближение большой холодной тьмы, подобной которой мой народ никогда не видел. Зима эта будет ужасной, она придет из тени Вияюка, горы бессмертных Детей облаков. Она обрушится на землю Йиканука, как черный ветер из Страны мертвых, и самые камни наших гор раздробит в своих жестоких пальцах…

Пока Пастух читал эти слова, некоторые из слушавших вскрикнули, и хриплые возгласы их разнеслись эхом по окутанным ночной мглой горам. Другие покачнулись, и пламя их факелов затрепыхалось.

Своего ученика Бинабика я забираю в это путешествие. За оставшееся время я обучу его тому малому и большому, что может помочь моему народу в это гиблое время. За пределами Йиканука есть те, кто приготовил лампы, чтобы светить в этой мгле. Я отправляюсь, чтобы прибавить свой свет к их светильникам, как бы ни был он слаб, в борьбе с ненастьем, которое грозит нам. Если мне не удастся вернуться, юный Бинабик заменит меня. Я прошу вас почитать его, как вы почитали бы меня, ибо он жаден к наукам. В один прекрасный день он превзойдет меня.

Вот я заканчиваю свою смертную песню. Я посылаю свой прощальный привет горам и небесам. Я насладился жизнью. Хорошо было принадлежать к детям Лингита и прожить жизнь на прекрасной горе Минтахок.

Собравшиеся отозвались низким завываньем на прощальную песнь Укекука, Поющего.

— Ему не хватило времени, — пробормотал Бинабик. Глаза его наполнились слезами. — Он ушел слишком быстро, он мне ничего не сказал, вернее, сказал не все. О Укекук! Как нам тебя не хватает! Как мог ты покинуть свой народ, не возведя иной стены меж ним и Королем Бурь, кроме такого недоросля, как Бинабик! — Он упал на колени и коснулся лбом заснеженной земли.

Последовало неловкое молчание, нарушаемое лишь скорбной песней ветра.

— Приведите людей долины, — велела Нунуйка копьеносцам, затем перевела свой жестокий взгляд на дочь. — Мы все отправимся в Дом предка. Нам предстоит о многом подумать.

Саймон просыпался медленно. Он долго рассматривал изменчивые тени на покрытом трещинами потолке Чидсик Уб-Лингит, пытаясь вспомнить, где находится. Чувствовал он себя немного лучше, голова прояснилась, но шрам на щеке горел.

Он сел. Слудиг и Хейстен прислонились к стене неподалеку. Они пили какой-то напиток из одного бурдюка и вполголоса разговаривали. Саймон выпутался из плаща и поискал глазами Бинабика. Его друг сидел на корточках перед Пастырем и Охотницей в центре зала, как будто умоляя их о чем-то. На мгновение Саймон испугался, но другие также сидели там, среди них Ситкинамук.

Вслушиваясь в их гортанный говор, он пришел к выводу, что это больше похоже на совет, чем на судилище. Тут и там в полутьме можно было различить другие группы троллей. Они были разбросаны по всему залу. Несколько ламп горели в зале, напоминая звезды, рассыпанные по небу, полному грозовых туч.

Саймон снова свернулся калачиком, пытаясь найти удобное положение на Попу. Как необычайно странно быть здесь! Будет ли у него когда-нибудь дом, в котором он сможет просыпаться в собственной постели, не удивляясь этому?

Он снова погрузился в полусон и видел перед собой холодные горные ущелья и красные глаза.

— Друг Саймон! — Бинабик осторожно будил его. Тролль выглядел измученным, круги под глазами стали заметны даже в полутьме, но он улыбался. — Пора вставать.

— Бинабик, — сказал Саймон сонно. — Что происходит?

— Я принес тебе чаю и очень немного новостей. Похоже, что прошло время питать страх. — Тролль улыбнулся. — Слудиг и я не будем падать со скал.

— Но это замечательно! — воскликнул Саймон. Он почувствовал, как закололо сердце от облегчения после пережитого напряжения. Он вскочил, чтобы обнять человечка, но его неожиданный прыжок сбил тролля с ног. Чай растекся лужей на каменном полу.

— Ты очень долгое время проводил в обществе Кантаки, — засмеялся Бинабик, высвобождаясь. Он был страшно доволен. — Ты перенял ее страсть к очень бурным приветствиям.

Головы повернулись к ним, чтобы видеть это необычное зрелище. Многие кануки удивленно забормотали, дивясь сумасшедшим манерам низоземца, который позволяет себе обращаться с троллем так фамильярно. Саймон уловил удивленные взгляды и в смущении опустил голову.

— Что они сказали? — спросил он. — Мы можем идти?

— Если говаривать очень коротко, то да, мы можем идти. — Бинабик присел рядом. При нем был его костяной посох, взятый в пещере Укекука. Он продолжал рассматривать его, морщась при вице многочисленных меток, оставленных зубами Кантаки. — Но мы имеем должность принимать много решений. Свиток Укекука говаривал Пастырю и Охотнице: мой рассказ имел справедливость.

— Но что нужно решать?

— Много. Если я буду ходить с тобой относить Джошуа меч Торн, мой народ опять останется без Поющего. Но я предполагаю, что я имею обязанность пойти с вами. Если Наглимунд со всей очевидностью пал, то мы имеем должность принимать советы Джулой. Она последняя из оставшихся мудрых. Кроме того, с несомненностью, мы можем питать надежду только на два оставшихся меча Миннеяр и Скорбь. И не было тщетности в твоей отваге на Драконьей горе.

Бинабик указал на Торн, прислоненный к стене рядом со Слудигом и Хейстеном.

— Если не удерживать восход Короля Бурь, то нет смысла и мне жительствовать на Минтахоке. Все то искусство, которому обучал меня Укекук, не будет оказывать мне помощи против зимы, о которой он говаривал. — Маленький человек сделал широкий жест. — Когда лавина сносит твой дом, говорим мы, тролли, не задерживайся в поисках глиняных черепков. Я говаривал своему народу, пусть они спускаются на весенние охотничьи угодья, хоть весна еще не приходила и охота будет плохой.

Он встал, поправил свою теплую куртку.

— Я имел только желание говорить тебе, что больше нет опасности для меня и для Слудига. — Он поморщился. — Плохая шутка. Мы все с великой очевидностью пребываем в страшной опасности. Но опасности больше нет от моего народа. — Он положил свою маленькую руку на плечо Саймона. — Спи еще, если имеешь возможность, со всей вероятностью мы будем уходить на рассвете. Я еще имею должность говаривать с Хейстеном и Слудигом. В эту ночь должны быть сделаны очень многие приготовления.

Уже и так многое подготовлено, подумал Саймон ворчливо, а меня почти ни во что не посвятили. У кого-то вечно готов план, а я просто иду туда, куда кто-то решил идти, я похож на повозку, старую развалюху на колесах. Когда же я буду решать за себя сам?

Он обдумывал это, поджидая прихода сна.

Случилось так, что солнце было уже высоко, когда закончились последние приготовления, и Саймону повезло проспать все это время.

Саймон с товарищами, а также огромная толпа троллей шагали по тропам Минтахока вслед за Пастырем и Охотницей, представляя собой невиданное зрелище. Когда они проходили по самым населенным местам, сотни троллей замирали на подвесных мостах или стремительно выбегали из своих Пещер, чтобы посмотреть на эту процессию. Они стояли в изумлении под вьющимися дымками своих очагов. Многое спускались по подвесным лестницам и присоединялись с шествию.

Большая часть пути шла вверх, а огромные толпы, рассеянные вдоль узкой тропы, замедляли ход. Много времени ушло, чтобы обогнуть гору и очутиться на ее северном склоне. Во время пути Саймон погрузился в какое-то оцепенение. Снег кружил в пустоте под тропой. Остальные пики Йиканука торчали из долины, как зубья.

Шествие наконец остановилось на широкой каменной площадке наверху выступа, который выдавался вперед над северной частью долины Йиканука. Еще одна тропа охватывала гору под ними, потом скалистые склоны Минтахока отвесно шли вниз, в белую бездну, лишь в некоторых местах тронутую солнечными бликами. Глядя вниз, Саймон вдруг вспомнил видение своего сна: неясная белая башня, которую лижут языки пламени. Он отвернулся от тревожного зрелища и обнаружил, что над каменистой площадкой, на которой он стоит, возвышается высокое яйцеобразное снежное здание, которое он видел во время первого выхода из пещеры. Теперь с близкого расстояния он мог рассмотреть, с каким тщанием были вытесаны треугольные блоки снега, как старательно они были пригнаны друг к другу, как смело была выполнена резьба на снежных блоках, так что многочисленные грани, улавливая солнечный свет, делали Ледяной дом похожим на бриллиант, а стены с их незаметными глазу внутренними углами служили призмами, искрящимися синим и розовым.

Цепочка вооруженных троллей, которые охраняли Ледяной дом, почтительно расступилась, когда Нунуйка и Вамманак прошли к колоннам из плотно уложенного снега, обрамлявшим вход. Саймон смог рассмотреть лишь серо-голубую дыру за дверью. Бинабик и Ситки, взявшись за руки, заняли место на нижней ледяной ступени. Канголик, заклинатель духов, взобрался на ступеньку рядом с ними. Хотя его лицо было по-прежнему скрыто маской из бараньего черепа, Саймону показалось, что он мрачен. Этот мускулистый тролль, который порхал как птица в танце во время судилища в Чидсик Уб-Лингит, теперь устало горбился, как батрак на поле.

Когда Пастырь поднял свой крючковатый посох и начал речь, Бинабик начал переводить своим друзьям-низоземцам.

— Странные дни мы переживаем, — глаза Вамманака были озабоченными и усталыми. — Мы знали, что что-то неладно. Мы живем в слишком тесном единстве с горой, которая является костью земли, чтобы не почувствовать беспокойства в окружающих нас землях. Ледяной дом еще на своем месте. Он еще не растаял. — Ветер усилился и засвистел сильнее, как бы подчеркивая его слова. — Зима никак не уходит. Сначала мы винили в этом Бинабика. Поющий или его ученик всегда пели Заклинание Призыва. Лето всегда наступало, а сейчас мы узнаем, что задерживает приход весны не то, что не было пропето заклинание. Странные дни. Все изменилось.

— Нам нужно отказаться от этой традиции, — добавила Нунуйка, Охотница. — Слово мудреца должно быть законом для менее мудрых. Укекук говорит так, как будто он сейчас с нами. Теперь мы больше знаем о том, чего боялись, но не могли назвать. Мой муж говорит правду: мы живем в странные времена. Традиция служила нам, но теперь она только мешает. Таким образом. Охотница и Пастырь объявляют, что Бинабик свободен от наказания. Было бы безумием с нашей стороны убивать того, кто пытался спасти нас от бури, о которой предупреждал Укекук. И еще большим безумием было бы убить того единственного, кому известна воля сердца Укекука.

Нунуйка остановилась, позволяя Бинабику перевести ее слова, затем продолжила, проведя рукой по лбу в каком-то ритуальном жесте.

— Риммерсман Слудиг представляет еще более странную проблему. Он не является кануком, поэтому его нельзя обвинить в нарушении клятвы, в чем мы обвиняли Бинабика, но он принадлежит враждебному народу, и если справедливы рассказы наших самых дальних охотников, риммерсманы на западе стали еще более жестокими, чем раньше. Бинабик же уверяет нас, что Слудиг не такой, что он занят той же борьбой, что и Укекук. Мы не уверены, но в эти безумные дни мы не можем это опровергнуть. Таким образом, со Слудига тоже снимается обвинение, и он волен покинуть Йиканук по своему желанию. Впервые со времен битвы в долине Хухинка в годы правления моей прабабушки, когда с гор струились красные от крови снега, случается такое. Мы взываем к духам высот, к бледной Шедде и Кинкипе снегов, к Морагу Безглазому и отважному Чукку, а также ко всем остальным уберечь нас, если мы рассудили неверно.

Когда Охотница окончила, Вамманак встал рядом с ней и сделал широкий жест, как бы разбивая что-то пополам и выбрасывая. Наблюдавшие это тролли пропели какое-то слово из одного слога и начали возбужденно перешептываться.

Саймон повернулся и пожал руку Слудигу. Северянин натянуто улыбнулся.

— Эти недоростки правы: воистину странные времена, — сказал он.

Вамманак поднял руку, призывая к тишине.

— Низоземцы теперь уйдут. Бинабик, который в случае возвращения станет нашим новым Поющим, волен идти с ними, чтобы отнести это, — он указал на Тори, который Хейстен держал перед собой, — низоземцам, которые могут это использовать, по его уверению, для отпугивания зимы. Мы направляем с ними группу охотников во главе с нашей дочерью Ситкинамук, которая будет сопровождать их, пока они не покинут пределов Йиканука. Охотники тогда направятся к весеннему городу у Озера голубой глины и подготовятся к приходу всех остальных наших кланов. — Вамманак подал сигнал, и один из троллей выступил вперед с кожаным мешком, покрытым изящной вышивкой. — У нас есть для вас подарки.

Бинабик вывел своих друзей вперед. Охотница даровала Саймону ножны из прекрасной кожи, искусно выделанной и украшенной каменными бусинами цвета весенней луны. Пастух дал ему нож к этим ножнам. Бледный клинок был сделан из цельной кости. Рукоятку украшали резные полированные сверху изображения птиц.

— Волшебный меч низоземцев может быть очень хорош в сражениях со снежными червями, — сказала ему Нунуйка, — но скромный канукский нож легче спрятать, и он удобнее для близкого боя.

Саймон вежливо поблагодарил их и отошел в сторону. Хейстен получил вместительный бурдюк, украшенный лентами и вышивкой, наполненный доверху канукским горячительным напитком. Стражник, который накануне выпил достаточно этого кислого напитка, чтобы войти во вкус, поклонился, пробормотал несколько слов благодарности и отошел.

Слудиг, появившийся в Йикануке в качестве пленника и покидающий его теперь почти гостем, получил копье с чрезвычайно острым наконечником из блестящего черного камня. Древко не было обработано, так как оно было сделано в спешке — тролли не употребляют копий такого размера — но оно было прекрасно отбалансировано и могло также служить посохом.

— Мы надеемся, ты также способен оценить дарованную тебе жизнь, — сказал Вамманак, — и запомнишь, что суд кануков строг, но не жесток.

Слудиг поразил их, опустившись на колено.

— Запомню, — это было все, что он сказал.

— Бинабик, — начала Нунуйка, — ты уже получил самый большой подарок, который мы способны дать тебе и теперь. Если она все еще согласна, мы возобновляем свое разрешение на брак с нашей младшей дочерью. Когда мы сможем исполнить Заклинание Призыва будущей весной, обряд будет совершен.

Бинабик и Ситки взялись за руки и поклонились, стоя на ступеньке перед Пастырем и Охотницей, выслушав слова благословения.

Заклинатель духов в своей бараньей маске выступил вперед. С заклинаниями и пением он смазал их лбы маслами, но Саймону показалось, что он проделывал все это с большим неудовольствием. Когда Канголик закончил и мрачно сошел со ступеней Ледяного дома, помолвка была восстановлена.

Охотница и Пастырь сказали от себя слова напутствия отряду. Бинабик перевел. Хотя Охотница и улыбнулась, и коснулась руки Саймона своими маленькими сильными пальцами, Нунуйка все равно казалась ему холодной, как камень, острой и опасной, как наконечник копья. Ему пришлось с трудом улыбнуться в ответ и медленно отойти, когда она закончила.

Кантака ждала их, свернувшись в снежном гнезде около Чидсик Уб-Лингит. Полуденное солнце скрылось в наползающем тумане, от холодного ветра Саймон застучал зубами.

— Теперь нам надлежит спускаться, друг Саймон, — сказал ему Бинабик. — Большая неудобность, что ты, Слудиг и Хейстен такого великого роста — для вас нет достаточных верховых баранов. В связанности с этим наш темп будет медлительнее.

— Но куда мы идем? — спросил Саймон. — Где эта Скала прощания?

— С течением времени, — ответил тролль, — я буду производить рассматривание свитков, когда мы будем иметь остановки для сна, но сейчас мы имеем должность уходить очень скорее. Горные дороги питают коварство. Скоро наступит снег.

Опять снег, — повторил Саймон, забрасывая за спину рюкзак. — Опять снег.

Глава 6. БЕЗВЕСТНЫЕ МЕРТВЫЕ

Пришел к ней Друкхи,

К Ненайсу возлюбленной, ветроногой плясунье,

— пела Мегвин.

Лежала она на зеленой траве,

В небо смотрели темные глаза.

Молчала Ненайсу, как камень гор.

Мегвин подняла руку к глазам, защищая их от резкого ветра, затем нагнулась, чтобы поправить цветы на надгробии отца. Ветер успел разметать фиалки по камням; лишь несколько засохших лепестков остались на другой могиле — могиле Гвитина. Куда подевалось коварное лето? И когда же снова расцветут цветы, чтобы она могла ухаживать за могилами своих родных так, как они того заслужили?

Ветер перебирал голые ветки берез, а она пела дальше:

Отвечала Друкхи только кровь ее,

Алая кровь на белой щеке.

Разметались волосы Ненайсу —

Черные волосы на зеленой траве.

Долго обнимал он Ненайсу.

Вечер, прячущийся в серых тенях,

Предвестник ночи стыдливой,

Разделил одинокие его часы.

Не смыкал Друкхи ясных глаз,

О древнем Востоке песни пел,

Шептал Ненайсу, что солнце взойдет.

Рассвет златокудрый пришел, но не смог,

Не смог отогреть Друкхи Дитя Соловья.

Бездомным улетел ее быстрый дух.

Крепче Друкхи и обнял ее.

Лес и пустыня слышали, как он стонал.

И там, где два сердца бились,

Только одно сжалось от горя…

Мегвин внезапно оборвала песню, пытаясь вспомнить остальные слова. Эту песню в раннем детстве няня пела ей — печальную песню о ситхи, «мирных», как называли их ее предки. Мегвин не знала легенды, лежащей в основе баллады. Возможно, и няне она не была известна. Это была просто грустная песня, оставшаяся от лучших времен ее детства в Таиге… до того, как погибли ее отец и брат.

Она встала, отряхнула грязь со своей черной юбки и рассыпала остатки увядших цветов на траву, пробивавшуюся сквозь надгробные камни над прахом Гвитина. Поднимаясь по тропинке и кутаясь в плащ от продувающего насквозь ветра, она подумала, отчего бы ей не лежать рядом с братом и отцом ее Ллутом здесь, на тихом горном склоне. Что уготовила ей жизнь?

Она знала, что сказал бы на это Эолер. Граф Над Муллаха сказал бы, что у ее народа больше никого не осталось, кроме Мегвин, чтобы вдохновлять их и вести. «Надежда, — говорил он своим тихим вкрадчивым голосом, — подобна подпруге королевского седла: тонкая вещица, но если лопнет, весь мир окажется вверх тормашками».

Подумав о графе, она испытала приступ гнева. Что он знает? Что может вообще знать о смерти человек, подобный Эолеру, настолько исполненный жизни, что она кажется ему божественным даром? Разве способен он понять, как тяжело просыпаться по утрам с сознанием, что от тебя ушли те, кого ты любил больше всего на свете, что твой народ, окруженный врагами, не защищен и обречен на медленное унизительное вымирание? Какой дар богов стоит этого серого груза боли и непрерывного потока черных мыслей?

Эолер из Над Муллаха часто навещал ее в последние дни, разговаривая с ней, как с ребенком. Когда-то, очень давно, она была влюблена в него, но никогда не была настолько глупа, чтобы поверить, что он способен на ответное чувство. Как можно влюбиться в Мегвин, которая при своем высоком, почти мужском росте, прямоте и неуклюжести в словах и манерах была гораздо больше похожа на дочь фермера, чем на принцессу? Но теперь, когда от всего королевского рода Луг Уб-Лутин остались лишь она да ее растерянная молодая мачеха, Эолер вдруг стал проявлять интерес к ней.

Однако не из каких-то низменных соображений. Она рассмеялась вслух, и ей это не понравилось. О боги, низменные соображения? Только не у благородного графа Эолера! Это-то как раз она больше всего в нем ненавидела: его бесконечную доброту и несгибаемую честь. Ей до смерти надоела жалость. Кроме того, даже если, что невероятно, он мог бы подумать о выгоде в такое время, какую выгоду он сможет извлечь из соединения их судеб? Мегвин была последней дочерью разоренного рода, правительницей разоренного народа. Эрнистирийцы одичали, живя в лесах Грианспогских гор, загнанные в первобытные пещеры предков сокрушительным смерчем, обрушенным на их головы Верховным королем Элиасом и его риммерским орудием — Скали из Кальдскрика.

Может быть, Эолер и прав. Может быть, она и вправду обязана жить ради своего народа. Она была последней в роду Ллута, той тонкой нитью, которая связывала их с лучшим прошлым, единственным звеном в цепи, которое сохранилось у эрнистирийцев. Ей придется жить, и кто бы мог подумать, что жизнь может стать такой обременительной обязанностью?!

Пока Мегвин поднималась по крутой тропинке, лица ее коснулось что-то мокрое. Она взглянула вверх. На фоне свинцового неба кружились белые точки.

Снег. Это добавило холода в ее остывшее сердце. Снег в середине лета, в тьягаре. Небесный бог Бриниох и другое, видно, и вправду отвернулись от эрнистирийцев.

Единственный часовой, парнишка лет десяти с красным сопливым носом, приветствовал ее при входе в лагерь. Несколько детишек в меховой одежде играли на поросших мхом камнях у входа в пещеру, пытаясь поймать снежинки на язык. Они поспешно расступились, когда она проходила мимо в развевающихся на ветру черных юбках.

Им известно, что принцесса сумасшедшая, подумала она горько. Все так думают. Принцесса целыми днями разговаривает сама с собой и ни с кем больше. Принцесса говорит только о смерти. Конечно, принцесса сумасшедшая.

Ей захотелось улыбнуться испуганным детям, но взглянув на их грязные мордашки и рванье одежд, она решила, что такая попытка их только еще больше испугает. Мегвин быстро прошла в пещеру.

Я и вправду сошла с ума? — вдруг пришло ей в голову. Может быть, эта давящая тяжесть и есть безумие? Эти тяжелые мысли, когда голова, как руки тонущего, которые бьются, слабеют?..

Широкая пещера была почти пуста. Старик Краобан, оправляющийся от ран, полученных в бесполезной попытке защитить Эрнисадарк, лежал у очага, тихо беседуя с Арнораном, любимым лютнистом ее отца. Когда она вошла, оба подняли головы. Она видела, что они пытаются по выражению лица определить ее настроение. Арноран начал подниматься, но она махнула рукой, чтобы он не вставал.

— Снег идет, — сказала она.

Краобан пожал плечами. Старый рыцарь был почти лыс, если не считать нескольких пучков белых волос, — его череп представлял собой сложный рисунок из голубых вен.

— Это неладно, леди. Неладно. У нас мало скота, мы и так скучены в этих нескольких пещерах, причем еще хорошо, что большинство днем на улице.

— Будем жить еще теснее. — Арноран покачал головой. Он не был так стар, как Краобан, но еще более хил. — Народ будет еще злее.

— Ты знаешь «Скалу прощания»? — вдруг спросила Мегвин лютниста. — Это старая баллада о ситхи, о смерти какой-то Ненайсу.

— Мне кажется, я ее когда-то знал, очень давно, — сказал Арноран, глядя на огонь прищуренными глазами и пытаясь вспомнить. — Это очень, очень старая баллада.

— Можешь не петь, — сказала Мегвин, присаживаясь рядом с ним, скрестив ноги и натянув юбку на коленях, как барабан. — Просто наиграй мне мелодию.

Арноран вытащил лютню и робко сыграл несколько первых нот.

— Не уверен, что помню…

— Неважно, просто попробуй. — Она жалела, что не может придумать слова, способные вызвать улыбку на их лицах, пусть на мгновение. Разве ее люди заслуживают того, чтобы видеть ее все время в трауре? — Хорошо бы, — сказала она наконец, — вспомнить былые времена.

Арноран кивнул и начал пощипывать струны своего инструмента, прикрыв глаза: ему легче было найти мелодию в темноте. Потом он начал наигрывать нежную мелодию, исполненную странных звуков, дрожащих на самой грани диссонанса, но не переходящих в него. Когда он играл, Мегвин тоже закрыла глаза. Она снова слышала далекий голос няни, рассказывающий ей историю Друкхи и Ненайсу — какие странные имена были в этих старинных балладах! — рассказывающий об их любви и смерти, об их враждующих семьях.

Музыка раздавалась еще долго. Мысли Мегвин наполнились образами далекого и не очень далекого прошлого. Ей виделся бледный Друкхи, склонившийся в печали, приносящий клятву отмщения, но лицо его было лицом ее брата Гвитина, полным отчаяния. А лицо Ненайсу, простертой недвижимо на траве, не было ли оно лицом самой Мегвин?

Арноран остановился. Мегвин открыла глаза, не зная, давно ли кончилась музыка.

— Когда Друкхи умер, желая отомстить за любимую, — промолвила она как бы в продолжение прерванного разговора, — его семья уже не могла больше жить с семьей Ненайсу. — Арноран и Краобан обменялись взглядами. Она не обратила на них внимания и продолжала: — Я теперь вспомнила всю историю. Няня мне пела эту балладу. Семья Друкхи сбежала от своих врагов, уехала далеко… — Помолчав, она обратилась к Краобану: — Когда вернутся Эолер и его отряд из экспедиции?

Старик посчитал на пальцах.

— Они должны вернуться к новой луне, меньше, чем через две недели. :

Мегвин встала.

— Некоторые из этих пещер идут далеко в глубь горы, правда? — спросила она.

— В Грианспоге всегда существовали глубокие впадины, — медленно кивнул Краобан, силясь понять ее, — а иные углубляли для добычи ископаемых…

— Тогда мы завтра на рассвете начнем обследование. К тому времени, когда вернутся граф и его люди, мы будем готовы к переселению.

— К переселению? — Краобан удивленно сморщился. — К переселению куда, леди Мегвин?

— В глубь горы, — сказала она. — Это пришло мне в голову, когда пел Арноран. Мы, эрнистирийцы, как семья Друкхи в той песне. Мы больше не можем здесь жить. — Она потерла руки, пытаясь согреться в холодной пещере. — Король Элиас разорил владения своего брата Джошуа. Теперь никто и ничто не может прогнать прочь Скали.

— Но, моя леди! — Краобан был так удивлен, что позволил себе перебить ее. — Ведь есть же Эолер, и кроме него, остались еще эрнистирийцы…

— Некому прогнать Скали, — снова сказала она резко, — и в это холодное лето тану из Кальдскрика луга Эрнистира несомненно покажутся более гостеприимными, чем его собственные земли в Риммергарде. Если мы останемся здесь, нас постепенно переловят и перебьют, как кроликов, перед этими самыми пещерами. — Голос ее стал тверже. — Но если мы уйдем вглубь, им никогда нас не найти. Тогда Эрнистир не исчезнет, он будет существовать вдали от Элиаса, Скали и прочих!

Старик Краобан смотрел на нее с тревогой. Она знала, его беспокоит то же, что и остальных: не слишком ли она потрясена своими потерями, их общими потерями?

Может быть, это так, подумала она, но здесь другое. В этом случае я уверена в своей правоте…

— Но, леди Мегвин, — сказал старый советник, — как мы будем питаться? Как нам одеться, где взять зерна?..

— Ты же сам сказал, что горы пронизаны тоннелями. Если мы их изучим и исследуем, то сможем жить в глубине и не опасаться Скали, а выходить на поверхность, когда захотим, чтобы охотиться, запасать пищу, даже нападать на лагери кальдскрикцев, если сочтем нужным.

— Но… но… — Старик повернулся к Арнорану за поддержкой, но лютнист ничего не мог сказать. — Но что подумает о подобном плане ваша матушка Инавен? — наконец спросил он.

Мегвин презрительно фыркнула.

— Моя мачеха сидит целыми днями с другими женщинами и жалуется на голод. От нее меньше толку, чем от ребенка.

— Но что подумает Эолер? Как насчет нашего отважного графа?

Мегвин смотрела на трясущиеся руки и слезящиеся глаза Краобана. На мгновенье ей стало жаль его, но это не погасило ее гнева.

— Граф Над Муллаха может сказать нам все, что думает, но запомни, Краобан: мною он не командует. Он принес присягу нашему роду и будет делать то, что я скажу!

Она ушла, оставив двух стариков шептаться меж собой. Морозный воздух снаружи не смог остудить ее пылающих щек, хоть она долго простояла на снежном ветре.

Графа Гутвульфа из Утаньята разбудили звуки полночного хейхолтского колокола, который прозвонил высоко на Башне Зеленого ангела и замолк.

Гутвульф закрыл глаза, ожидая возвращения сна, но дремота не приходила. Сцена за сценой проходили перед глазами картины боев и турниров, унылые процедуры придворных приемов и хаос охоты. На первом плане везде было лицо короля Элиаса: мгновенная вспышка облегчения после панического страха, когда Гутвульф пробился к нему во время битвы в Тритингской войне; пустой черный взгляд, когда Элиас получил подтверждение известия о смерти его жены Илиссы; и самым тревожным был скрытый, торжествующий, но в то же время пристыженный взгляд, который теперь ловил Гутвульф при всякой встрече.

Граф сел на постели, чертыхаясь. Сон отлетел и вернется нескоро.

Он не зажигал лампы, хватило и проблесков звездного сияния из узкого окошка, чтобы перешагнуть через слугу, спавшего у его постели. Он накинул плащ поверх ночного одеяния, сунул ноги в башмаки и вышел в коридор. Одурманенный своими бестолковыми беспокойными мыслями, он решил прогуляться.

Залы Хейхолта были пусты: ни стражников, ни слуг. Тут и там неровно чадили в стенных нишах факелы, догоревшие почти до основания. Хотя в залах никого не было, по темным переходам носилось какое-то бормотание — голоса стражников, решил граф, — из-за расстояния казавшиеся бесплотными и призрачными.

Гутвульфа передернуло. Что мне нужно, так это женщину, подумал он. Теплое тело в постели. Щебечущий голосок, который я могу по желанию заглушить или дать ему волю. Это монашеское житье кого хочешь ослабит.

Он повернулся и направился к той части здания, где помещалась прислуга. Там была лихая кудрявая горничная, которая не откажет: не она ли ему рассказала, что ее суженый убит в битве у Бычьей Спины и что она страшно одинока.

— Если эта в трауре, — ха! — тогда быть мне монахом!

Большая дверь в комнаты прислуги была заперта. Гутвульф со злостью подергал ручку, но дверь была закрыта на засов изнутри. Он хотел барабанить в тяжелую дубовую створку, пока кто-нибудь не придет и не погасит гнева Утаньята, но раздумал. Что-то в безмолвных коридорах Хейхолта вызвало желание не поднимать шума. Кроме того, решил он, кудрявая красотка не стоит того, чтобы из-за нее ломали двери.

Он отошел, потирая обросший подбородок, и краем глаза заметил, как что-то бледное движется у поворота. Он резко обернулся, но ничего не увидел, прошел несколько шагов и заглянул за угол. И этот зал был пуст. Задыхающийся шепот пронесся вдоль коридора: низкий женский голос, бормочущий что-то как бы в приступе боли. Гутвульф повернулся и направился к своей спальне.

— Ночные миражи, — ворчал он про себя, — запертые двери, пустые коридоры — можно подумать, Узирис, что этот проклятый замок вообще покинут!

Он вдруг остановился и огляделся. Что это за зал? Он не узнавал полированных плит, странной формы стягов, висящих на стене, погруженной в тень. Если только он не заблудился, сделав неверный поворот, это должен быть один из залов часовни. Он вернулся к развилке в конце прохода и пошел другим путем. Теперь, хотя этот коридор не имел особых примет, кроме нескольких бойниц, он был уверен, что отыскал дорогу.

Он ухватился за низ одной из бойниц и подтянулся на сильных руках. Снаружи должен быть фасад или боковая стена часовни…

Пораженный, он отпустил руки и соскользнул на пол, колени подломились, и он упал. Быстро вскочил, — сердце его бешено колотилось — снова ухватился за подоконник и подтянулся.

Перед ним был двор часовни, погруженный в ночной мрак, как и следовало быть.

Но что же он тогда видел в первый раз? Там были белые стены и целый лес шпилей, которые он сначала принял за деревья, а через мгновенье признал в них башни — лес стройных минаретов, игл из слоновой кости, которые купались в лунном свете, как бы заполненные им! В Хейхолте не было подобных башен.

Но вот! Его глаза свидетельствовали, что все в порядке, все как обычно. Вот двор, вход в часовню, навес над ним, кусты по обе стороны дорожки, как спящие овечки. Надо всем этим он уловил погруженный в лунный свет силуэт Башни Зеленого ангела — одинокий перст, указующий в небо.

Он спрыгнул и прижался к холодному камню. Что же в таком случае он видел в первый раз? Ночной мираж? Нет, тут что-то не так! Это или болезнь, или безумие, или… колдовство!

Через мгновение он взял себя в руки. Успокойся, болван. Он встал, качая головой. Это плоды не безумия, но излишнего умствования, излишней женственной суетливости. Мой повелитель часто сидел по ночам, уставившись в огонь, и уверял, что видит там привидения. Тем не менее голова у него была ясная до самой смерти, а прожил он целых семьдесят лет. Нет, это все мысли о короле, они не дают мне покоя. Черная магия может окружать нас со всех сторон, Бог его знает, уж я-то не стану спорить после всего, чего я насмотрелся за этот проклятый год, но ее не может быть здесь, в Хейхолте.

Гутвульф знал, что когда-то замок принадлежал «прекрасному народу», ситхи, — много сот лет назад, — но сейчас он был до того опутан заклинаниями и заговорами против них, что на земле не найти места, где их приветили бы меньше.

Нет, думал он, странные мысли меня одолевают из-за того, что так изменился король. Как легко безумны” гнев сменяется в нем детской тревогой!

Он подошел к двери в конце коридора и вышел во двор. Все было так, как он видел из окна. Одинокий огонек светился в одном из окон напротив, в личных покоях короля.

Элиас не спит. Гутвульф на минуту задумался. Он ни разу как следует не спал с того момента, как Джошуа начал интриговать против него.

Гутвульф прошел через двор к королевской резиденции. Холодный ветер овевал его голые лодыжки… Он поговорит со своим старым другом Элиасом сейчас, в эти пустые ночные часы, когда люди говорят правду. Он потребует разъяснений насчет Прейратса и этой жуткой армии, которую он созвал, насчет орды, которая налетела на Наглимунд, как белая саранча. Гутвульф и король были такими давними боевыми товарищами, что граф не мог позволить этой дружбе распасться, как ржавой кольчуге. Сегодня ночью они поговорят наконец. Гутвульф выяснит, какие трагические причины побудили его товарища к таким странным действиям. Это будет первая за целый год возможность поговорить без навязчивого присутствия Прейратса, который следит за тобой глазами хорька и ловит каждое слово.

Дверь была заперта, но ключ, дарованный при восхождении на трон ближайшему другу короля, висел на шее Гутвульфа. Солдатская практичность не позволяла ему снять ключ, несмотря на то, что Элиас давно не вызывал его для секретных поручений.

Замок не меняли. Тяжелая дверь беззвучно открылась, и Гутвульф обрадовался этому, сам не зная почему. Поднимаясь по лестнице к королевским покоям, он был изумлен, не обнаружив ни единого стражника даже перед внутренней дверью. Неужели Элиас так уверен в своей власти, что не боится покушений? Это как-то не вязалось с его поведением после осады Наглимунда.

Поднявшись по лестнице, Гутвульф услыхал приглушенные голоса. Неожиданно охваченный дурными предчувствиями, он нагнулся и приложил ухо к двери.

И нахмурился.

Мне следовало догадаться, подумал он с горечью, уж шакалий лай Прейратса я узнаю где угодно. Будь проклято это неземное отродье! Он что, не может оставить короля в покое?

Раздумывая, надо ли постучать, он услыхал тихое бормотание короля. Третий голос заставил руку Гутвульфа замереть в воздухе.

Этот голос был высоким и сладостным, но что-то чуждое было в его тоне, что-то нечеловеческое в его звуках. На него это подействовало, как ушат холодной воды: волосы встали дыбом у него на руках, а по спине пробежала дрожь. Ему показалось, что он уловил слова «меч» и «горы», прежде чем похолодел от страха. Он отступил от двери так быстро, что чуть не свалился с лестницы.

Неужели эти творения дьявола поселились здесь? — подумал он. Он вытер потные руки о ночную рубашку и начал спускаться. Что это за дьявольское отродье? Неужели Элиас потерял разум? Или душу?

Голоса стали громче, затем дверь скрипнула, когда кто-то поднял болт с той стороны. Намерение встретиться с Элиасом улетучилось, и граф Утаньята знал только одно: он не хочет, чтобы его застали подслушивающим у замочной скважины и не хочет встречаться с этим существом, так странно говорящим. Он гигантскими прыжками пронесся по лестнице и, едва успев достигнуть двери, услышал шаги на верхней площадке. Гутвульф нырнул в нишу под лестницей, вдавившись в темноту, и прислушался к скрипу ступеней. Две фигуры, одна из них более четкая, задержались в дверях.

— Король доволен этой новостью, — услышал он голос Прейратса. Более темная тень рядом с ним не отозвалась. Размытые очертания белого лица промелькнули под темным капюшоном. Прейратс шагнул через порог, его алые одеяния стали лиловыми в лунном сиянии. Он покрутил головой из стороны в сторону, внимательно осматриваясь. Тень проследовала за ним в сад.

Злость охватила Гутвульфа, подавив даже его необъяснимый страх. Он, господин Утаньята, должен прятаться под лестницей от какого-то отродья, с которым проклятый поп обращается по-свойски, как с деревенским дядюшкой!

— Прейратс! — крикнул Гутвульф, выступая из своего укрытия. — Я бы хотел сказать тебе пару слов…

Шаги графа замерли: священник стоял перед ним посреди дорожки один. Ветер вздыхал в живой изгороди, но больше не было ни звука, никакого движения, кроме легкого колебания листьев.

— Граф Гутвульф, — сказал Прейратс, наморщив свой лысый лоб в удивлении, — что вы здесь делаете? — Он оглядел его костюм. — Вам не спалось?

— Да… нет… черт побери, это неважно. Я шел проведать короля!

Прейратс склонил голову.

— А-а. Понятно. Я только что от его величества. Он как раз принял снотворное, так что все, о чем вы хотели с ним поговорить, придется отложить до завтра.

Гутвульф взглянул наверх, на насмешливую луну, затем осмотрел двор. Не было никого, кроме них двоих. Ему стало дурно от испытанного обмана чувств.

— Ты был один у короля? — спросил он наконец.

Священник пристально посмотрел на него.

— Да, если не считать его нового чашника. И нескольких телохранителей в передней, а что?

Граф почувствовал, как почва уходит из-под ног.

— Чашник? То есть я просто хотел узнать… Я думал… — Гутвульф пытался овладеть собой. — У этой двери нет стражи. — Он указал на дверь.

— Ну, если по саду бродит такой доблестный воин, как вы, — улыбнулся Прейратс, — вряд ли есть нужда в охране. Но вы, однако, правы. Я поговорю с лордом-констеблем. Теперь же, с вашего позволения, мой лорд, я отправлюсь на свою узкую постель. Позади у меня длинный утомительный день, полный государственных дел. Доброй ночи.

Взмахнув своим длинным одеянием, священник развернулся и пошел прочь, вскоре растворившись в тенях в дальнем конце двора.

Он вновь обрел свой навык путника, пока скакал через бесконечные снега, но не имя. Он не мог вспомнить, почему он едет верхом, его ли это лошадь. Он также не знал, где был до этого или что произошло с ним, откуда эта ужасная боль, что терзает и скручивает его тело. Он знал только, что должен ехать к какой-то точке за горизонтом; следуя ниточке звезд, которая горит на северо-западе в ночном небе. Он не мог вспомнить, где он окажется в конце пути.

Он редко останавливался на ночлег: сама поездка была как бы сном наяву — большим белым тоннелем, полным ветра и льда и казавшимся бесконечным. Его сопровождали призраки: огромная толпа бездомных мертвецов бежала у его стремян. Некоторые из них были творением его собственной фантазии, так, по крайней мере, можно было понять из упрека, читавшегося на их бледных лицах, другие были теми навязчивыми душами, ради которых он убивал. Но никто из них не имел теперь над ним власти. Безымянный, он был таким же призраком, как они.

Так они и двигались рядом: безымянный человек и безымянные мертвецы: одинокий всадник и бессвязно бормочущая бестелесная орда, сопровождавшая его, как пена океанскую волну.

Каждый раз, когда солнце умирало и звездный крест загорался мерцающим светом на северо-западе, он делал насечку на коже седла. Порой солнце исчезало, а ветер наполнял темное небо мокрым снегом, и звезды не появлялись. Он все равно делал отметку на седле. Вид этих темных отметок вселял в него бодрость, доказывая, что в этом бесконечном однообразии гор, камней и снежных равнин что-то все же изменяется. Это доказывало, что он не просто ползает в бессмысленном круговороте, как слепое насекомое по краю чашки. Еще одним мерилом времени был голод, который сейчас он ощущал сильнее всех других недугов больного тела. В этом было какое-то странное утешение. Голодать значило жить. Умерев, он мог оказаться среди этой когорты шепчущих теней, окружавших его, обреченный, как и они, бессмысленно трепыхаться и вздыхать. Пока он жив, есть по крайней мере слабая холодная надежда, хоть он и не в силах вспомнить, на что можно надеяться.

На седле было одиннадцать меток, когда пала его лошадь. Они неслись вперед, преодолевая новый натиск снежного бурана, как вдруг его скакун медленно опустился на колени, вздрогнул, перевернулся и рухнул посреди белого пространства. Через некоторое время он выпростал ногу, боль давала о себе знать как бы откуда-то издалека, как будто из небесной выси, где были его путеводные звезды. Он с трудом поднялся и, нетвердо ступая, продолжил путь.

Еще дважды всходило солнце. Наконец исчезли даже призраки, которых отпугнуло завывание бурана. Ему показалось, что холодает, но он точно не помнил, что такое холод.

Когда родилось новое солнце, оно взобралось на морозное, свинцово-серое небо. Ветер утих, и поземка улеглась на мягкие сугробы. Перед ним на горизонте высилась грозная с острыми, неровными выступами гора, похожая на акулий зуб. Мрачная корона из свинцовых облаков окружала ее вершину. Облака образовались из дыма и пара, выходящих из трещин в обледенелых склонах горы. Увидев все это, он пал на колени и вознес молчаливую молитву благодарения. Он все еще не знал своего имени, но знал, что перед ним то, что он искал.

По прошествии еще одной ночи и дня он приблизился к подножию горы, минуя ледяные холмы и темные долины. Смертные населяли эти места, люди с белыми волосами и подозрительно глядящими глазами, теснящиеся в общих домах, сложенных из обмазанных глиной камней и черных балок. Он не пошел через их убогие деревни, хоть они и показались ему смутно знакомыми. Когда встречные приветствовали его, подходя ближе, чем позволял им предрассудок, он не обращал на них внимания и шел дальше.

Еще один день мучительной ходьбы вывел его за пределы поселений бледноволосых. Здесь горы загораживали небо так, что даже солнце казалось маленьким и далеким, а землю покрывал вечный сумрак. То спотыкаясь, то ползком он одолел ступени старой-старой дороги, идущей через холмы у подножия юры, через серебристые, окутанные инеем развалины давно мертвого города. Колонны, как сломанные кости, пробивались через снежную корку. Арки, похожие на давно опустевшие глазницы, взлетали на фоне темных горных хребтов.

Силы, наконец, стали покидать его теперь, когда он был так близок к цели. Неровная ледяная дорога кончалась у больших ворот перед горой, у ворот, которые были выше башни. Сделанные из халцедона, блестящего алебастра и ведьминого дерева, они висели на черных гранитных петлях и были украшены странными фигурами и не менее странными рунами. Он остановился перед этими воротами, и остатки жизни вытекли из его измученного тела… Когда на него стала опускаться вечная тьма, гигантские ворота открылись. Стайка белых фигур выпорхнула из них. Они были прекрасны, как лед на солнце, и ужасны, как зима. Они следили за ним все время его пути, наблюдали каждый его шаг по белой равнине. Теперь их недоступное разуму любопытство было удовлетворено, и они внесли его, наконец, в горную твердыню.

Безымянный путник проснулся в большом помещении с колоннами, расположенном прямо в толще горы и освещенном голубоватым светом. Дым и пар из гигантского колодца в центре поднимался вверх, смешиваясь со снегом, мечущимся под невероятно высоким потолком. Долгое время он был способен лишь лежать, глядя на клубящиеся облака. Когда ему удалось перевести взгляд дальше, он увидел трон из черного камня, покрытый патиной инея. На нем восседала одетая в белое фигура, чья серебряная маска сверкала, как лазурное пламя, отражая свет, льющийся из огромного колодца. Его внезапно охватили возбуждение и жгучий стыд.

— Госпожа, — воскликнул он, когда нахлынули воспоминания, — уничтожь меня, госпожа! Уничтожь меня, ибо я не выполнил твоей воли!

Серебряная маска повернулась в его сторону. Бессловесное песнопение раздалось из темных углов, откуда, сверху глядели на него сверкающие глаза толп наблюдателей, как будто те скопища призраков, что сопровождали его в пути, теперь собрались, чтоб чинить над ним суд и быть свидетелями сотворенных им злодеяний.

— Молчи, — сказала Утук'ку. Ее леденящий душу голос сжал его невидимыми руками, дошел до самого сердца, превратил его в камень. — Я и так узнаю то, что хочу узнать.

Раны и жуткий путь через снега сделали боль таким привычным для него ощущением, что он забыл о возможности другого состояния. Он сносил боль так же безропотно, как и свою безымянность. Но то были лишь телесные муки. Теперь же ему напомнили, как большинству прибывающих на Пик Бурь, что существуют мучения, далеко превосходящие любые телесные недуги, и страдания, которые не смягчает надежда на облегчение через смерть.

Утук'ку, хозяйка горы, была столь древней, что это не подлежало уразумению, и она познала многое. Она могла, должно быть, получить все сведения, которых добивалась от него, и без всех этих страшных мучений. Если и была возможна такая милость, она предпочла ею не воспользоваться.

Он кричал. Огромный чертог отзывался эхом. Ледяные мысли королевы норнов пробирались в него, терзая его нутро холодными беспощадными когтями. Эта агония была ни с чем не сравнима, она была невообразима. Она опустошала его, а он был лишь беспомощным свидетелем этой муки. Все, что когда-то происходило, все, что он когда-то пережил, было вырвано из него: его сокровенные мысли, его внутреннее "я" были выставлены на всеобщее обозрение; казалось, она вспорола его, как рыбу, и вытащила его упирающуюся душу.

Он снова видел погоню на Урмсхеймской горе; то, как те, за кем он гнался, нашли меч, который искали; то, как он дрался с ними, со смертными и с ситхи. Он снова видел явление снежного дракона, и свои страшные раны, и то, как его ломали и как он истекал кровью, погребенный под столетними льдинами. Потом, как бы со стороны, он наблюдал за умирающим, который пробирался заснеженными равнинами к Пику Бурь. Безымянный, потерявший свою добычу, потерявший спутников, потерявший даже талисман, который был дарован ему — первому среди смертных. Королевскому ловчему. И слава его померкла.

Утук'ку снова кивнула, казалось, ее маска обращена к клубящемуся над колодцем туману.

— Не тебе судить, подвел ты меня или нет, смертный, — сказала она, наконец. — Но знай вот что: я не только не сержусь, но я сегодня узнала много полезного. Мир все еще вращается, но он вращается в нашу сторону.

Она подняла руку. Пение стало громче. Казалось, что-то огромное шевельнулось в глубине колодца, всколыхнув испарения.

— Я возвращаю тебе твое имя, Инген Джеггер, — сказала Утук'ку. — Ты остаешься Королевским охотником. — С колен она подняла новый путеводный талисман, ослепительно белый, в виде головы гончей собаки, глаза которой и язык были сделаны из какого-то алого драгоценного камня, а ряды зубов в раскрытой пасти, подобные кинжалам, — из слоновой кости. — И на этот раз я назначу для охоты такую добычу, на которую доселе не охотился никто из смертных.

Волна сияния разлилась по Колодцу Арфы, омыв высокие колонны; громоподобный рев сотряс покои, такой мощный, что, почудилось, дрогнуло самое основание, горы. Инген Джеггер почувствовал, как дух его воспрянул. Он принес тысячу безмолвных обещаний своей изумительной госпоже.

— Но сначала ты должен погрузиться в глубокий сон и исцелиться, — проговорила Серебряная маска, — ибо ты зашел глубже во владения смерти, чем обычно дозволено смертным, если они должны возвратиться к жизни. Ты станешь сильнее, ибо твоя новая задача тяжела.

Свет внезапно исчез, как будто темное облако накатилось на него.

Лес был все еще погружен в глубокую ночь. После криков тишина зазвенела в ушах Деорнота, когда могучий Айнскалдир помог ему подняться.

— Узирис на древе! Посмотри, — сказал риммерсман, тяжело дыша. Все еще оглушенный, Деорнот огляделся, недоумевая, что могло привлечь такое пристальное внимание Айнскалдира.

— Джошуа, — позвал риммерсман, — иди сюда!

Принц вернул Найдл в ножны и шагнул вперед. Деорнот почувствовал, как остальные сгрудились вокруг них.

— На этот раз они не просто нанесли удар и растаяли, — сказал Джошуа мрачно. — Деорнот, ты в порядке?

Рыцарь потряс головой, все еще не придя в себя.

— Голова болит, — сказал он. — На что это все смотрят?

— Оно… оно приставило мне к горлу нож, — сказал недоумевающе Стенгьярд. — Сир Деорнот спас меня.

Джошуа склонился к Деорноту, но к его удивлению, опускался, пока не коснулся земли коленом.

— Эйдон спас нас, — мягко сказал принц.

Деорнот посмотрел себе под ноги. На земле лежала скрюченная, одетая в черное фигура норна, с которым он сражался. Лунный свет падал на лицо трупа, брызги крови темнели на белой коже. Узкий клинок был все еще зажат в его бледной руке.

— Боже! — сказал Деорнот и покачнулся.

Джошуа наклонился над телом.

— Ты нанес сильный удар, дружище, — сказал он, но вдруг его глаза расширились, и он снова выхватил Найдл из ножен. — Он шевельнулся. — сказал Джошуа, пытаясь сохранить спокойствие в голосе. — Норн жив.

— Ненадолго, — сказал Аинскалдир, поднимая свой топорик. Джошуа выбросил вперед руку, так что клинок оказался между риммерсманом и его предполагаемой жертвой.

— Нет, — Джошуа жестом приказал всем отступить. — Глупо было бы убивать его.

— Но эта тварь ведь пыталась убить нас! — прошипел Изорн. Сын герцога только что вернулся с факелом, который он зажег кремнем. — Подумай о том, что они сотворили с Наглимундом.

— Я не о помиловании говорю, — сказал Джошуа, опустив кончик меча на горло норна. — Я говорю о возможности допросить пленника.

Как будто от укола ножа норн вздрогнул. Некоторые из стоявших вокруг ахнули.

— Ты стоишь слишком близко, Джошуа! — крикнула Воршева. — Отойди!

Принц холодно взглянул на нее, но не шевельнулся. Он опустил острие ниже и уперся в ключицу пленника. Глаза норна заморгали, он судорожно глотнул воздух окровавленными губами.

— Ай Наккига, — сипло сказал норн, сжимая и разжимая свои паучьи пальцы, — о-до т'ке стадж…

— Но он же язычник, принц Джошуа, — заметил Изорн. — Он же не говорит по-человечески.

Джошуа ничего не ответил, но снова ткнул его мечом. Глаза норна, отразив свет факела, блеснули фиолетовым, скользнули по лезвию, упершемуся в его узкую грудь, и обратились к принцу.

— Я говорю, — сказал норн медленно. — Я говорю по-вашему. — Голос его был высоким и холодным, ломким, как стеклянная флейта. — Скоро на вашем языке будут говорить только мертвые. — Он сел и качнул головой, внимательно оглядывая все вокруг. Меч принца следовал за каждым его движением. Члены норна казались соединенными странным образом: те движения, которые у человека вышли бы неуклюже, у него получались плавными, а то, что без труда далось бы человеку, оказывалось недоступным норну. Некоторые из наблюдавших отшатнулись, боясь, что незнакомец достаточно силен, чтобы двигаться. Он не показывал боли, несмотря на кровавое месиво на месте носа и многочисленные раны.

— Гутрун, Воршева, — Джошуа говорил, не отрывая взгляда от пленника. Залитое кровью лицо норна светилось, как луна. — Ты тоже, Стренгьярд. Лютнист и Таузер там одни. Идите позаботьтесь о них и разожгите Костер. И готовьтесь в путь. Нам бесполезно таиться теперь.

— И всегда было, смертный, — сказало существо на траве. Воршева с трудом удержалась от резкого ответа на команду Джошуа, Обе женщины отошли. Отец Стренгьярд последовал за ними, сотворив знак древа и озабоченно прищелкивая языком.

— Ну, дьявольское отродье, говори, почему вы преследуете нас? — хоть голос его и был жестоким, Деорнот уловил своего рода любопытство в тоне принца.

— Я ничего не скажу, — тонкие губы приоткрылись в злой усмешке. — Жалкие недолговечные, вы еще не научились умирать, не получив ответов на вопросы?

Разъяренный Деорнот шагнул вперед и пнул это отродье своей обутой в сапог ногой. Норн поморщился, но никак иначе не показал боли.

— Ты дьявольское отродье, а дьяволы — мастера лгать, — рявкнул Деорнот. Голова у него страшно болела, и вид этого ухмыляющегося тощего существа был просто невыносим. Он вспомнил, как они кишели в Наглимунде, словно черви, и ярость взыграла в нем. .

— Деорнот… — предупредил Джошуа, потом снова обратился к пленнику: — Если вы так могущественны, почему вы нас просто не прирежете, и дело с концом? Зачем тратить время на тех, кто настолько вас слабее?

— Мы больше не будем ждать, не думай, — издевательский тон голоса норна приобрел нотку удовлетворения. — Вы схватили меня, но мои товарищи узнали все, что нам нужно. Можете уже обратить предсмертные молитвы человечку на палочке, которому вы поклоняетесь, ибо нас ничто не остановит.

Теперь уже не выдержал Айнскалдир и двинулся к норну с рычаньем.

— Собака! Богохульствующая собака!

— Молчи! — оборвал его Джошуа. — Он делает это нарочно.

Деорнот положил предостерегающую руку на мускулистое плечо риммера. Непросто было сдержать холодный, но быстрый нрав воина.

— Так, — сказал Джошуа, — что ты имел в виду, говоря, что вы узнали все, что нужно? Что ты имел в виду? Говори, или я разрешу Айнскалдиру заняться тобой.

Норн засмеялся, как будто прошелестел ветер в засохших листьях, но Деорноту показалось, что он заметил перемену в его лиловых глазах, когда говорил Джошуа. Казалось, принц затронул какую-то деликатную тему, коснулся чего-то особенного.

— Убейте же меня, быстро или медленно, — дразнил их пленник, — я больше ничего не скажу. Ваше время — время всех смертных, непостоянное и в то же время надоедливое, как насекомое, — ваше время кончается. Убейте меня. Те, что не знают света, споют обо мне в глубоких недрах Наккиги. Мои дети будут вспоминать мое имя с гордостью.

— Дети? — в голосе Изорна звучало откровенное недоумение. Пленник взглянул на него с презрением, но не сказал ни слова.

— Но зачем? — спросил Джошуа. — Зачем вам вступать в сношения со смертными? И какую угрозу мы представляем для вас в вашем далеком северном доме? Что получит от этого безумия ваш Король Бурь?

Норн лишь пристально смотрел на него.

— Говори! Да будет проклята твоя бесцветная душа!

Никакого ответа.

Джошуа вздохнул.

— Так что мы с ним сделаем? — пробормотал он почти про себя.

— Вот что!

Айнскалдир отскочил от Деорнота, который пытался его удержать, и поднял топор. Норн взглянул на него, и сердце его на миг остановилось: лицо его казалось забрызганным кровью треугольником слоновой костя. Риммерсман размахнулся и опустил топорик на череп, пригвоздив пленника к земле. Хилое тело норна извивалось, сжимаясь и разжимаясь, затем обе половинки взмывали вверх, как будто соединенные петлей. Тонкое облако мельчайших капелек крови вырвалось из расколотого черепа. Предсмертные судороги были ужасающе однообразны, как у раздавленного сверчка. Через несколько мгновений Деорнот не выдержал и отвернулся.

— Проклятие, Айнскалдир, — сказал, наконец, Джошуа срывающимся от гнева голосом. — Как ты посмел? Я тебе не велел этого делать!

— А если б я этого не сделал, то что? — сказал Айнскалдир. — Взять его с собой? Проснуться ночью и видеть над собой эту усмехающуюся трупную рожу? — Он казался более уверенным на словах, чем на деле, но слова его были исполнены гнева.

— Боже праведный, риммерсман, неужели всегда нужно так рубить с плеча? Если ты не испытываешь уважения ко мне, то как насчет твоего господина Изгримнура, который велел тебе служить мне? — Принц наклонился к самому бородатому лицу Айнскалдира и впился в него взглядом, пытаясь уловить что-то скрытое в лице риммерсмана. Ни тот, ни другой не сказали ни слова.

Глядя на профиль принца, на его освещенное луной лицо, исполненное одновременно ярости и печали, Деорнот вспомнил картину, изображающую сира Камариса перед его уходом на битву в Тритингах. На лице любимого рыцаря короля Джона было как раз такое выражение, гордое и отчаянное, как у голодного ястреба. Деорнот помотал головой, пытаясь отогнать тени прошлого. Что за безумная ночь!

Айнскалдир первым отвернулся.

— Это было чудовище, — проворчал он. — Теперь оно мертво. Два его соплеменника ранены и бежали. Пойду сотру эту колдовскую кровь со своего клинка.

— Сначала зароешь тело, — сказал Джошуа. — Изорн, помоги Айнскалдиру. Обыщи одежду норна: нет ли там чего-нибудь, что бы нам пригодилось. Боже, помоги нам, мы так мало знаем!

— Похоронить? — голос Изорна звучал почтительно, но с сомнением.

— Давайте не будем выдавать врагу ничего, что поможет нам спастись, включая разные сведения, — Джошуа, казалось, утомили разговоры. — Если норны не обнаружат тела, они не узнают, что он мертв. Они могут подумать, что он нам что-то рассказал.

Изорн кивнул не слишком уверенно и наклонился, чтобы выполнить эту неприятную задачу. Джошуа повернулся и взял Деорнота под руку.

— Пошли, — сказал принц: — Нам нужно поговорить. Они немного отошли от поляны, но так, чтобы слышать, что там происходит. Ночь сквозь ветви деревьев казалась темно-синей, предвещая рассвет. Просвистела одинокая птица.

— Айнскалдир ничего дурного не замышлял, — сказал Деорнот, нарушив молчание. — Он нетерпелив, но не предатель.

Джошуа повернулся к нему, удивленный.

— Боже сохрани и помилуй, Деорнот, ты думаешь, я этого не знаю? Почему, ты думаешь, я так мало сказал? Но Айнскалдир действовал поспешно — я бы хотел побольше узнать от норна, хотя конец, наверное, был бы такой же. Я ненавижу хладнокровное убийство, но что бы мы сделали с этим мерзким существом? Тем не менее Айнскалдир считает меня слишком рассудочным, чтобы поверить, что я хороший воин. — Он грустно рассмеялся. — Возможно, он и прав. — Принц поднял руку, не давая Деорнуту возразить. — Но я не поэтому хотел поговорить наедине. Айнскалдир — моя забота. Нет, я хотел услышать твои мысли насчет слов норна.

— Насчет каких слов, ваше высочество?

Джошуа вздохнул.

— Он сказал, что его соплеменники нашли то, что искали. Или узнали то, что хотели. Что бы это могло означать?

Деорнот пожал плечами.

— У меня голова до сих пор трещит, принц Джошуа.

— Но ты же сам сказал, что должна быть причина, по которой они нас не убили. — Принц присел на обомшелый ствол поваленного дерева, жестом пригласив рыцаря садиться. Небесный купол становился зеленоватым. — Они подсылают к нам ходячий труп, пускают в нас стрелы, но не убивают нас, чтобы не дать нам повернуть на восток, а теперь они подсылают к нам в лагерь лазутчиков. Что им нужно?

Никакой ответ не приходил, как ни ломал голову Деорнот. Он не мог забыть ухмылку норна. Но было еще одно, промелькнувшее внезапно выражение тревоги…

— Они боятся, — сказал Деорнот, чувствуя, что мысль где-то рядом. — Они боятся…

— Мечей, — прошептал Джошуа. — Конечно, чего же еще они могут бояться?

— Но у нас же нет волшебного меча, — сказал Деорнот.

— Может быть, они этого не знают, — сказал Джошуа. — Может быть, это одно из достоинств Торна и Миннеяра — то, что они невидимы для колдовских сил норнов. — Он хлопнул себя по бедру. — Конечно! Наверно, это так, иначе Король Бурь нашел бы их и уничтожил! Иначе как бы могло существовать такое смертельно опасное для него оружие?

— Но почему они не дают нам повернуть на восток?

Принц пожал плечами.

— Кто может это сказать? Нам следует еще поразмыслить над этим, но я думаю, ответ здесь. Они опасаются, что у нас уже есть один или два меча, и боятся выступить против нас, пока они этого не проверили.

Деорнот чувствовал, что сердце его падает.

— Но вы слышали, что сказало это отродье: они уже знают.

Улыбка Джошуа угасла.

— Да. По крайней мере, они почти уверены. Однако все же это знание может быть нам на руку каким-то образом. Каким-то образом. — Он встал. — Но они больше не боятся к нам приближаться. Нам нужно двигаться еще быстрее. Пошли.

Не в силах понять, как такой потрепанный и упавший духом отряд может двигаться быстрее, Деорнот последовал за принцем к лагерю в свете занимающегося дня.

Глава 7. ПОЖАР РАЗГОРАЕТСЯ

Чайки, кружащие в сером утреннем, небе, печально вторили скрипу уключин. Мерный скрип-скрип-скрип весел был подобен пальцу, неотступно сверлящему ее бок. Мириамель чувствовала, как в душе ее зреет ярость. Наконец она повернулась к Кадраху.

— Ты… предатель! — крикнула она.

Монах смотрел на нее, широко раскрыв глаза, а круглое лицо его побледнело от тревоги.

— Что? — Кадрах явно хотел бы отодвинуться от нее подальше, но они были зажаты тесным сиденьем на корме лодки. Лента, мрачный слуга Страве, наблюдал за ними с раздражением, сидя на скамейке напротив и работая веслами вместе с приятелем.

— Моя леди… — начал монах. — Я не…

Его слабые попытки отрицания еще больше рассердили принцессу.

— Ты принимаешь меня за дурочку? — крикнула она. — Я, может быть, соображаю не слишком быстро, но если хорошенько подумаю, то способна кое-что понять. Граф назвал тебя Падреик, и не он первый.

— Это ошибка, леди. Вторым был умирающий, если помните: он обезумел от боли, жизнь покидала его на Иннискрике…

— Свинья! И я должна поверить! Конечно это просто совпадение: Страве знал, что я покинула замок, практически раньше меня самой? Ты неплохо провел время, не так ли? Тянул веревку за оба конца — вот что ты делал, а? Сначала ты берешь золото Воршевы, чтобы меня сопровождать, потом берешь мое, пока мы в пути: то здесь взял на кувшин вина, то там выпросил денег на еду…

— Я простой служитель Господа, моя леди, — попытался увильнуть Кадрах.

— Молчи… ты… ты подлый пьяница! Ты еще и от Страве получил золото, не так ли? Ты ему дал знать о моем приезде: недаром ты отлучился, как только мы прибыли в Анзис Пелиппе. А пока меня держали взаперти, чем занимался ты? Руководил жизнью в замке? Ужинал с графом? — Она была так расстроена, что с трудом могла говорить. — И… ты еще, наверное, оповестил и тех, к кому меня сейчас везут, так? Так?! Как можешь ты носить свои одежды? Почему Бог просто… просто не убьет тебя за их поругание? Почему ты не сгоришь огнем на месте? — Она остановилась, захлебнувшись злыми слезами, и попыталась обрести дыхание.

— А ну-ка, — сказал Ленти зловеще, причем бровь его изогнулась вниз, к носу, — прекратите этот крик. И никаких трюков!

— Заткнись! — отрезала Мириамель.

Кадрах решил поддержать ее.

— Правильно! Господин хороший, нечего оскорблять леди. Клянусь святым Муирфатом, не могу поверить…

Монаху так и не удалось докончить фразу: вскрикнув от злости, Мириамель уперлась в него и сильно толкнула. Кадрах удивленно выдохнул, замахал руками, пытаясь сохранить равновесие, и полетел в зеленые воды залива Эметтин.

— Ты что, с ума сошла? — заорал Ленти, уронив весло и вскочив на ноги. Кадрах скрылся в нефритовой волне.

Мириамель встала и закричала ему вслед. Лодка закачалась, и Ленти плюхнулся на свою скамью, причем один из его кинжалов выпал и исчез в воде, сверкнув серебряной рыбкой.

— Негодный еретик! — вопила она монаху, которого не было видно. — Будь ты проклят!

Кадрах всплыл, выплюнув огромную струю соленой воды.

— Тону! — пробулькал он. — Тону! Помогите! — Он снова исчез под водой.

— Вот и тони, предатель! — крикнула Мириамель и тут же взвизгнула, когда Ленти схватил ее за руку и, жестоко скрутив, силой усадил на место.

— Взбесившаяся сучка! — крикнул он.

— Пусть умрет, — она задыхалась, пытаясь высвободить руку. — Тебе-то какое дело?

Он влепил ей оплеуху, чем вызвал новые слезы.

— Господин велел доставить в Наббан двоих, бешеная. Привези я одного — и мне конец.

Тем временем Кадрах снова всплыл, отплевываясь, беспорядочно молотя руками по воде и булькая. Второй слуга Страве, к счастью, не бросил своего весла, и теперь лодка, повернув, направлялась к тому месту, где плескался и кричал Кадрах.

Монах увидел их приближение. В глазах его была паника. Он попытался плыть к ним, но настолько неумело, что голова его снова оказалась под водой. Через мгновение он снова был наверху, причем выражение паники на лице стало еще заметнее.

— Помогите! — визжал он, задыхаясь, судорожные движения рук выдавали его ужас. — Здесь есть!.. Здесь что-то есть!

— Эйдон и все святые! — рыкнул Ленти. — Акулы, что ли?

Мириамель сжалась на корме, рыдая. Ей было все равно. Ленти схватил веревку и бросил конец монаху. Кадрах не сразу увидел его, но через несколько мгновений одна рука его запуталась в веревке.

— Хватайся, дурак! — закричал Ленти. — Хватайся и держись!

Наконец монах ухватился за веревку обеими руками, и Ленти подтянули его к лодке. Второй слуга бросил весло и нагнулся, чтобы помочь. После пары неудачных попыток и массы проклятий им удалось втащить мокрую тушу в лодку. Лодка накренилась. Кадрах лежал на дне, давясь и изрыгая морскую воду.

— Бери свой плащ и вытирай его, — велел Ленти Мириамели, когда монах, наконец, перешел на тяжелое дыхание. — Если он вздумает умереть, ты всю дорогу до берега проделаешь вплавь.

Она неохотно подчинилась.

Коричневые холмы северо-восточного побережья Наббана вставали перед ними. Солнце шло к зениту, бросая на воду медные отблески. Двое мужчин гребли, лодка покачивалась, а уключины скрипели, скрипели и скрипели.

Мириамель все еще злилась, но гнев ее стал каким-то бесцветным и безнадежным. Извержение закончилось, и огонь догорел, остался холодный пепел.

Как могла я так сглупить? — недоумевала она. Я ему доверяла, хуже того — я начала к нему привязываться! Мне нравилось его общество, хоть чаще всего и полупьяное.

За несколько мгновений до этого, подвинувшись на скамейке, она услышала какой-то звон в кармане Кадраха. Это оказался кошелек, украшенный печатью Страве, наполовину заполненный серебряными кинисами и парой золотых императоров. Это неопровержимое доказательство предательства монаха снова разожгло ее гнев. Она подумала было снова сбросить его за борт, несмотря на угрозу Ленти, но после краткого размышления решила, что уже не так сильно ненавидит его, чтобы желать смерти. В сущности, Мириамель была даже немного удивлена проявленной ею яростью и формой, которую она приняла.

Она посмотрела на монаха, который спал, скрючившись на дне, измученным, неспокойным сном. Голова его покоилась на скамейке подле нее. Рот был раскрыт, дыхание Прерывисто, как будто даже во сне он хватал ртом воздух. Его розовое лицо еще больше порозовело. Мириамель Подняла руку, защищая глаза от солнца, и взглянула наверх. Лето было холодным, но здесь, на воде, солнце сверкало нещадно.

Без долгих размышлений она сняла свой выношенный плащ и накрыла им лоб Кадраха, защищая его лицо от ярких лучей. Ленти, молча наблюдавший это со своей скамьи, сделал гримасу и покачал головой. В заливе за его спиной Мириамель увидела, как что-то гладкое прорезало воду и, извиваясь, ушло обратно в морские глубины.

Какое-то время она наблюдала за чайками и пеликанами. Они кружили в воздухе, возвращаясь на прибрежные скалы, чтобы приземлиться с громким хлопаньем крыльев. Резкие крики чаек напомнили ей Меремунд — город и дом на берегу Эркинланда, в котором прошло ее детство.

Я там могла стоять на южной стене и наблюдать, как речники выходили и входили в Гленивент. Я была принцессой, поэтому не была свободной, но у меня было все, чего я хотела. А теперь?

Она фыркнула с отвращением, вызвав еще один осуждающий взгляд Ленти.

Теперь я свободна для приключений, — думала она, — и гораздо больше пленница, чем когда-либо. Я хожу в чужом платье, но благодаря этому монаху о моем приближении объявляют лучше, чем делали это при дворе. Люди, которых я едва знаю, передают меня из рук в руки, как любимую погремушку. А Меремунд потерян для меня навсегда, если не…

Ветер трепал ее остриженные волосы. Она чувствовала себя опустошенной.

Если не что? Если мой отец не изменится? Он никогда не изменится. Он уничтожил дядю Джошуа — убил Джошуа! Зачем ему поворачивать назад? Ничто уже не вернется никогда. Единственная надежда на улучшение была связана с Наглимундом. Все их планы, легенды старого риммера Ярнауги, разговоры о волшебных мечах… и все жившие там люди — все ушло навсегда. Что же осталось? Если отец не изменится и не умрет, я навсегда останусь изгнанницей. Но он никогда не изменится. А если он умрет — то, что осталось от меня, умрет тоже.

Устремив взор на металлический блеск воды залива Эметтин, она вспомнила отца таким, каким он был когда-то, вспомнила то время, когда ей было три года и он впервые посадил ее на лошадь. Мириамель видела эту картину так ясно, как будто ее отделяло от нее лишь несколько дней, а не целая жизнь. Элиас гордо улыбнулся, когда она приникла в ужасе к спине лошади, которая казалась ей чудовищем. Она не упала и перестала плакать, как только он снял ее.

Как может один человек, даже король, допустить подобное безобразие на своей земле, как это сделал мой отец? Он меня когда-то любил. Может быть, и сейчас любит, но он отравил мою жизнь. Теперь он хочет отравить весь мир.

Волны с золотыми от солнца верхушками плескались о скалы, к которым они приближались.

Ленти и Алеспо вынули весла из уключин, чтобы протолкнуть лодку между скал. Когда они уже приблизились к берегу и вода стала более прозрачной, Мириамель снова увидела, как что-то вынырнуло из воды совсем рядом. Сверкнуло что-то гладкое и серое и исчезло с плеском, потом снова появилось у другого борта на расстоянии брошенного камня.

Ленти проследил за ее пристальным взглядом и оглянулся. То, что он увидел, вызвало выражение ужаса на его обычно невозмутимом лице. После невнятного приглушенного разговора оба гребца удвоили усилия и заторопились к берегу.

— Что это? — спросила принцесса. — Акула?

Ленти не поднял глаз.

— Килпа, — сказал он кратко и налег на весло.

Мириамель стала вглядываться в воду, но теперь видела лишь мелкие волны, которые разбивались в брызги о скалы.

— Килпы в заливе Эметтин? — сказала она, не веря. — Килпы никогда не подходят так близко к берегу. Они же жители больших глубин.

— Теперь уже нет, — проворчал Ленти. — Они не оставляют в покое корабли по всему побережью. Это всем известно. А теперь помолчи.

Он, задыхаясь, греб. Встревоженная Мириамель продолжала смотреть на воду. Но больше ничто не потревожило гладь залива.

Когда киль прошуршал по песку, Ленти и второй гребец выскочили на берег и быстро втянули лодку. Они вместе вытащили Кадраха и бесцеремонно бросили его на песок, где он и лежал, тихо стеная.

Мириамели предоставили выбираться самой. Она прошла по воде полдюжины шагов, высоко подняв свой монашеский плащ.

Человек в черной сутане священнослужителя пробирался к пляжу по крутой тропинке среди скал. Он спустился на песок и направился к ним широким шагом.

— Думаю, это тот самый работорговец, которому меня должны доставить, — сказала Мириамель ледяным тоном и, прищурясь, разглядывала приближающуюся фигуру. Ленти и его товарищ смотрели на залив и не ответили.

— Эй там! — позвал человек в черном. Голос его, громкий и веселый, перекрывал шум моря.

Мириамель посмотрела на него, потом всмотрелась пристальнее, удивленная. Она сделала несколько шагов навстречу пришедшему.

— Отец Диниван? — спросила она неуверенно. — Неужели это вы?

— Принцесса Мириамель! — воскликнул он радостно. — Наконец-то. Я так рад! — Его широкая приятная улыбка сделала его похожим на мальчишку, но кудри вокруг его обритой головы были тронуты сединой. Он припал на колено и тут же поднялся, оглядывая ее внимательно. — Я бы вас не узнал с более далекого расстояния. Мне говорили, что вы путешествуете переодетая мальчиком, ну что ж, очень похоже. И волосы у вас теперь черные.

У Мириамели в голове все перепуталось, но с души ее упал тяжелый камень. Из всех, кто посещал ее отца в Меремунде и Хейхолте, Диниван был одним из немногих настоящих друзей, говорил ей правду, в то время как другие рассыпали лесть, приносил ей как сплетни из внешнего мира, так и добрый совет. Отец Диниван был главным секретарем Ликтора Ранессина, главы Матери Церкви, но он всегда был так скромен и прямодушен, что Мириамели приходилось не раз напоминать себе о его высоком положении.

— Но… что вы здесь делаете? — сказала она, наконец. — Вы прибыли… прибыли, чтобы что? Чтобы спасти меня от работорговцев?

Диниван рассмеялся.

— Я и есть торговец рабами, моя леди, — он попытался принять более серьезное выражение, но безуспешно. — «Работорговцы!» Боже праведный! Что же это Страве вам наговорил? Ну об этом мы еще успеем. — Он повернулся к надзирателям Мириамели. — Эй вы! Вот печать вашего господина… — Он протянул пергамент с буквой "С" выдавленной на красном воске. — Можете отправляться назад и передайте графу мою благодарность.

Ленти бегло осмотрел печать. Он выглядел обеспокоенным.

— Ну? — спросил священник нетерпеливо. — Что-то не так?

— Там килпы, — сказал Ленти с тревогой.

— Килпы сейчас повсюду, в эти лихие времена, — сказал Диниван, затем сочувственно улыбнулся. — Но сейчас полдень, а вас двое сильных мужчин. Я думаю, вам не следует особенно бояться. У вас есть оружие?

Слуга Страве выпрямился и величаво взглянул на священника.

— У меня есть нож, — строго сказал он.

— Ави, во стетто, — отозвался его товарищ по-пирруински.

— Ну, так я уверен, что у вас не возникнет проблем, — заверил Диниван. — Да защитит вас Эйдон! — Он сделал знак древа в их сторону, прежде чем снова повернуться к Мириамели. — Пошли. Сегодня мы переночуем здесь, а потом нам нужно будет поторопиться. До Санкеллана Эйдонитиса добрых два дня пути, а то и больше. Там Ликтор Ранессин с нетерпением ждет ваших известий.

— Ликтор? — спросила она удивленно. — Какое он имеет ко всему этому отношение?

Диниван сделал рукой успокоительный жест и взглянул на Кадраха, который лежал на боку, укутав голову своим мокрым капюшоном.

— Мы скоро поговорим об этом и о многом другом. Кажется, Страве сообщил вам даже меньше, чем я рассказал ему, хотя я не удивляюсь. Он умный старый шакал. — Глаза священнослужителя прищурились. — А что с вашим спутником? Он ведь ваш спутник, я не ошибаюсь? Страве сказал; что вас сопровождает монах.

— Он чуть не утонул, — сказала Мириамель спокойно. — Я вытолкнула его за борт.

Одна бровь Динивана взлетела вверх.

— Вы? Бедняга! Ну тогда ваша обязанность как эйдонитки помочь ему. — Он повернулся к двум слугам, которые брели к лодке по воде.

— Не можем, — мрачно ответил Ленти. — Мы должны вернуться засветло. До темноты.

— Так я и думал. Ну что ж, Узирис дает нам тяготы в знак своей любви к нам. — Диниван наклонился, подхватил Кадраха под мышки. Сутана Динивана натянулась на его мощной мускулистой спине, когда он с трудом усаживал Кадраха. — Давайте, принцесса, — сказал он и остановился, когда монах застонал. Священник уставился на Кадраха. Необычное выражение появилось на его лице.

— Это… Это же Падреик, — сказал он тихо.

— И вы тоже? — взорвалась Мириамель. — Чем занимался этот прохвост? Он что, повсюду разослал гонцов, во все города — от Наскаду до Варинстена?

Диниван все еще смотрел на монаха, как будто лишившись дара речи.

— Что?

— Страве его тоже узнал. Это именно Кадрах продал меня графу! Значит, он и вам рассказал о моем бегстве из Наглимунда?

— Нет, принцесса, нет, — священник покачал головой. — Я узнал, что он с вами, только сейчас. Я его много лет не видел. — Он задумчиво начертал знак древа. — Честно говоря, я думал, что он умер.

— Многострадальный Узирис! — воскликнула Мириамель. — Скажет мне, наконец, кто-нибудь, в чем дело?!

— Мы должны добраться до убежища и укромного уголка. На сегодняшнюю ночь нам предоставлена башня маяка на скале. — Он указал на шпиль, торчавший к западу от того места, где они стаяли. — Но совсем невесело тащить туда человека, который не в состоянии передвигаться.