Тюленев Иван Владимирович
      Через три войны
      {1}Так помечены ссылки на примечания. Примечания в конце текста
      Аннотация издательства: Военная служба одного из виднейших военачальников Советской Армии генерала армии Ивана Владимировича Тюленева началась в 1913 году, когда он был призван и зачислен в 6-й Каргопольский драгунский полк. С тех пор минуло почтя шестьдесят лет, а убеленный сединами генерал продолжает оставаться в строю. Большой и нелегкий путь прошел Иван Владимирович Тюленев. Он участвовал в первой империалистической, гражданской и Великой Отечественной войнах, был свидетелем многих исторических событий. В годы гражданской войны И. В. Тюленев сражался в рядах Первой Конной армии, во время Великой Отечественной командовал фронтами: сначала Южным, потом Закавказским. Читатель найдет в книге взволнованный рассказ о революционных событиях 1917 года, о защите завоеваний Октября, о мужестве и стойкости советских людей в годы Великой Отечественной войны. Наиболее интересные страницы воспоминаний посвящены битве за Кавказ.
      Содержание
      Вперед заре навстречу
      Начало пути
      "За веру, царя и отечество"
      За власть Советов
      В горниле гражданской войны
      Враги меняют тактику [10З]
      Идет война народная
      И снова бой
      Южный фронт
      На Урале и под Москвой
      В предгорьях Кавказа
      Бои на Тереке и Баксане
      На перевалах
      Туапсинский "орешек"
      "Горы" и "Море"
      Примечания
      Список иллюстраций
      Вперед заре навстречу
      Начало пути
      Жизнь мне представляется широкой полноводной рекой: чем ты старше становишься, тем все дальше и дальше уходишь от верховья. Ныне я в устье своей жизни. И хоть реки не текут вспять, но бывает так: память вдруг стремительно понесет тебя против течения, к истоку. И увидишь, будто это было вчера, и себя, босоногого мальчугана, и отчий дом, и братьев, которых уже нет в живых, услышишь певучий голос матери, степенный глухой басок отца...
      Множество событий, ярких, нетускнеющих, как золото, и менее значительных, оттеснили в дальние уголки памяти родное село Шатрашаны, лица близких товарищей детства.
      За плечами - первая империалистическая война, великие дни Октября, фронты гражданской и Отечественной войн и многое другое, что вспоминается когда с радостью, а когда с грустью...
      Недалеко от Волги у густого соснового бора раскинулись Шатрашаны. Большое это было село. Пятьсот крестьянских дворов разбросано по пригорку. Покосившиеся от времени бревенчатые избы с позеленевшими крышами печально смотрели подслеповатыми оконцами на кривые, как турецкие сабли, переулки и улицы. Только в центре села, у церковной площади, стояло несколько добротных домов на каменном фундаменте с резными наличниками и карнизами. В них жила деревенская знать - богатей-лавочник, поп, староста.
      Шатрашаны - село старинное. Старики утверждали, что название свое оно получило от слова "шатры". Здесь когда-то проходили татаро-монгольские завоеватели. Места были глухие, лесистые, а на склонах холмов зеленели луга, поросшие сочными травами. Там кочевники ставили свои шатры и жили некоторое время, набираясь сил для дальнейших походов.
      Эти места помнят "вольницу" Степана Разина и Емельяна Пугачева. По Волге плыли под парусами резные струги с разудалыми молодцами, а по берегам великой русской реки двигались отряды пеших и конных, наводя ужас на бар-помещиков.
      Об этих далеких временах много интересного довелось мне слышать от моей бабушки Марфы Сидоровны. На сказы она была большая мастерица.
      Бывало, зимой соберемся мы. ребятишки, возле нее. За окном завывает вьюга. В печи потрескивают дрова. На столе слабо мигает керосиновая лампа. Отец плетет рогожи, мать ставит заплаты на рубахи, а бабушка, сидя за прялкой, под монотонное жужжание веретена ведет неторопливый рассказ о Емельяне Пугачеве и Степане Разине, где быль переплетается с легендой. Рассказывала бабушка так, что каждое ее слово западало в наши детские души.
      Семья у нас, Тюленевых, была большая: шесть человек своих ребят да четверо умершего дяди. Отцу с матерью приходилось трудиться не покладая рук, чтобы прокормить столько ртов. Лишения и невзгоды, голод и холод постоянно стучались в нашу дверь.
      Моя мать, Агафья Максимовна, была трудолюбивая, добрая, отзывчивая к чужим горестям. Как ни трудно было ей ухаживать за десятком ребят, она никогда не роптала. С утра до поздней ночи хлопотала по хозяйству. Старшие дети помогали ей как могли.
      Отец мой, Владимир Евстигнеевич, участвовал в русско-турецкой войне. Вернулся с медалью, но я никогда не слышал, чтобы он кому-нибудь похвалился своей наградой. Медаль лежала на дне сундучка, под горкой книг. Скромный, тихий, работящий, отец слыл на селе грамотеем. Он очень любил книги, часто перечитывал те, что имел, и радовался, как ребенок, когда удавалось на гроши, заработанные тяжелым трудом, купить новую книгу. В свободное время, особенно зимними вечерами, он любил читать односельчанам.
      К 1900 году мои старшие братья подросли и, как многие другие парни нашего села, подались в город на заработки. Время от времени они присылали отцу деньги. Положение семьи несколько улучшилось, но до хорошей жизни было еще далеко.
      В 1903 году я окончил сельскую школу и стал упрашивать отца отвезти меня в город: уж очень хотелось мне продолжать учение. Мать поддержала меня.
      - Весь в тебя, - говорила она отцу, - до книжек, как травинка к солнцу, тянется. - Отцу приятно было слышать такое, но решил он по-другому:
      - Конечно, надо бы еще парню поучиться, да где возьмешь денег? Как говорят: рад бы в рай, да грехи не пускают.
      Заметив, как я огорчился, отец погладил меня по голове:
      - Ничего, сынок, не печалься. Поработаешь немного, поможешь нам, а там, глядишь, и снова попадешь в учение.
      Но он, как и я, видно, мало верил в это. Так оно и получилось. Мое образование ограничилось сельской школой. Началась тяжелая трудовая жизнь.
      Я стал помогать отцу плести рогожи. Потом он пристроил меня подмастерьем в сельскую кузницу, а к концу 1904 года отвез в город Симбирск. Там устроил чернорабочим крахмало-паточного завода "Никита Понизовкин и сыновья".
      Хотя завод и делал патоку, но мне там жилось не сладко. С утра до вечера перетаскивал бочки, убирал мусор во дворе, колол дрова. Работал много, а зарабатывал, как говорится, с гулькин нос. Денег едва хватало на харчи. Домой я не мог послать ни гроша.
      Тогда отец решил: лучше уж мне помогать ему дома, чем гнуть спину на "паточного" фабриканта. И я вернулся в родное село...
      * * *
      Русско-японская война еще больше омрачила нашу безрадостную жизнь: призвали в армию дядю Петра.
      Провожали новобранцев рано утром. По дороге, поднимая столбы пыли, со скрипом двигались телеги, а за ними понуро брели мужики и бабы. На телегах трясся нехитрый скарб новобранцев: сундучки, котомки, узелки...
      Парни, еще не понимая, что их ждет на войне, бодро шагали по пыльной дороге и под гармошку пели: "Последний, нонешний денечек гуляю с вами я, друзья..." Те, что постарше, шли молча в окружении женщин и детей. Обливаясь слезами, бабы причитали по ним, как по покойникам: "И на кого же вы нас покидаете? Куда улетаете, соколики?.."
      Старики и старухи, которые уже не могли двигаться, сидели на завалинках и сокрушенно вздыхали:
      - Вернутся ли домой, родимые?
      - Чего заранее в гроб кладете? - урезонивал их один бывалый солдат. Японец нам не ровня. Он малорослый, дунешь, плюнешь - он и с копыт долой! Гляди, наши-то какие орлы! Да неужто не управятся? Шапками закидаем!
      Ходячей была тогда эта фраза, брошенная каким-то бравым генералом. Облетела она всю Россию, и многие поверили, хотели верить, что так оно и будет. Но когда с далеких полей Маньчжурии докатились первые слухи о поражении русских войск, это "шапками закидаем" стало произноситься не с бравадой, а с горькой иронией.
      Всю войну и долго еще поело нее лились слезы русских матерей, жен, сестер и детей. В нашей семье особенно убивалась бабушка. Она плакала и когда приносили письма, и когда долго не было их. Получив от сына весточку, она просила меня:
      - Ванюша, прочти, родной, что пишет мой ясный сокол Петя.
      Я разворачивал письмо дяди Пети и начинал читать, а бабушка, подперев рукой морщинистую щеку, маленькая, совсем постаревшая с тех пор, как сын ушел на войну, беззвучно плакала.
      В такие минуты мне становилось не по себе. Жалость к бабушке переполняла грудь, и я старался, как мог, успокоить ее:
      - Бабушка, да что же ты плачешь? Ведь дядя Петя жив, здоров.
      Но бабушка еще пуще заливалась слезами:
      - Пока жив. Да ведь я век прожила, знаю, что с войны мало кто цел-невредим возвращается. Чует мое материнское сердце - худо Петруше.
      Читая однажды письмо от дяди, мы не заметили, как в избу вошел отец.
      - От Петра? Ну как он там? Что пишет?
      - Да вот, прибыл на Сахалин, - стал я пересказывать отцу. - Войны там пока нет, а под Порт-Артуром, пишет, сильная сеча. Японцы что-то у нас отвоевали, а что - не разберу. Зачеркнута вся строчка...
      Отец взял из моих рук письмо, внимательно посмотрел его на свет, покачал головой и сказал, как мне показалось, с удовлетворением:
      - Японцы заняли Порт-Артур... Что ж, вести неплохие.
      Меня поразили слова отца. Как же так? Или он желает победы японцам? Но спросить об этом я не осмелился.
      Заметив мое недоумение, отец улыбнулся и сказал:
      - Ты, сынок, не ломай над этим голову. Молод еще. Подрастешь разберешься...
      На селе же по поводу неудач русской армии в Маньчжурии толковали так:
      - Сила русского солдата могучая, непобедимая. Не может быть такого, чтобы враг нас одолел. Тут что-то не так. Разве что начальство продает Россию японцам? Нам-то война одно разорение, а фабрикантам да помещикам она, видать, на руку. Говорят же фабричные, что богатеям доход от войны в карман идет. Присмотреться, оно и правда. Вот Понизовкин свой завод расширяет, ставит дело на широкую ногу. Поди, ему война и впрямь праздник, что твое рождество или пасха.
      Горькая правда о войне все больше проникала в гущу народа. В осенние дождливые вечера в нашей избе собирались мужики. Шли они к отцу, искренне полагая, что, раз он грамотный, читает книги, значит, должен все знать, объяснить, что к чему.
      Заведет разговор один, вставит слово другой, и вот уже в избе гул стоит. Особенно горячился сосед Степан: дескать, нет в России села более горемычного и нищего, чем Шатрашаны.
      - И чего ты кипятишься, Степан, - пробовал урезонить его дружок Игнат. - Разве только в нашей деревне бедствуют мужики? Вот я повидал немало на свете. Где только я не был, и везде нашему брату мужику живется худо. Так уж заведено испокон веку на Руси.
      Помню, в один из осенних вечеров в нашей избе было особенно людно. Мужики собрались послушать новости, привезенные из Симбирска нашим соседом Герасимом Гуськовым. В тот вечер я поздно не ложился спать. Притаившись в углу, жадно слушал, старался не пропустить ни одного слова.
      В избе было тесно и душно. Махорочный дым облаком стоял под потолком. Мужики сидели вдоль стен на лавках. Герасим чинно, не спеша рассказывал:
      - Подъезжаю это я к селу Нагаткино, а навстречу мужичишка. Лошаденка еле тащит воз, а на возу всякого добра навалено: ящики, стулья, узлы. "На новое жительство?" - спрашиваю. А тот аж захлебывается от радости: "Домой, мил человек. Домой барахлишко везу. Бог послал, не обидел. Добрые люди дали. Бери, говорят, барское добро, не жалко..." Остановились мы, закурили, мужичок и пояснил: "Нагаткинские-то разгромили своего помещика Белякова, все из усадьбы растащили, а последушки мне разрешили взять, животность начали делить, а потом, гутарят, и за землю примутся. Вот как, мил человек, на свете бывает. Был пан да пропал... Жаль, не нагаткинский я, а то бы мне и коровенка досталась..."
      Герасим оглядел слушателей и продолжал:
      - Мужик поехал своей дорогой, а я решил завернуть к имению Белякова. Думаю, надо же самому поглядеть, как там они с помещиком разделались. Подъезжаю - и вправду: возле усадьбы людей видимо-невидимо. Все о чем-то хлопочут, кричат. Телеги с барахлом стоят. Волокут коров, лошадей. Ну как ни есть - ярмарка!
      - А ты чего же подарочка не прихватил? - поинтересовался Игнат.
      - Чего на добро соседних помещиков зариться? У своих надо брать! А мы вот сидим все судим да рядим, как быть, - хмуро ответил Герасим.
      Мужики заволновались. Новости, привезенные Герасимом Гуськовым, взбудоражили всех.
      На следующий день в Шатрашанах только и было разговоров что о разгроме усадьбы Белякова. Большинство крестьян одобряли нагаткинцев, хвалили их за решительность и смелость. Лишь некоторые старики и зажиточные осуждали "бунтарей".
      Самые решительные и смелые предлагали:
      - Хватит зря языком, что цепом, молоть. Пошли к своему барину, теперь наш черед.
      В нашей семье особенно воинственно был настроен дядя Афанасий. Он предлагал немедленно последовать примеру нагаткинцев:
      - Чего ждать? Надо идти в имение и брать за грудки управляющего.
      Дядя Гавриил предостерегал:
      - Не пори горячку! Подожди, посмотрим, как обернется дело с нагаткинцами.
      - Правильно! Ожидай, ожидай, Гаврила, - с издевкой говорил дядя Афанасий. - Видно, забыл, как с тебя чуть шкуру не спустил управляющий, когда ты прихватил сноп овса из барской скирды для своей лошаденки?
      При этом напоминании дядя Гавриил поморщился:
      - Как же! Забудешь такое! Все село я тогда обошел. Еле-еле наскреб денег. Принес управляющему штраф, а он, нехристь, взял как должное да еще обругал меня на своем басурманском языке. И чего это везде в имениях управляющие не из русских?
      - Наверно, потому, что боятся бары своего русского человека...
      Вмешался в разговор отец:
      - Дело не в боязни. Просто руками иностранца помещику легче драть с нас шкуру и гнуть мужика в дугу.
      Часто в подобных спорах принимал участие наш сосед - Петр Салабаев. Он всегда соглашался с доводами отца, поддерживал его:
      - Истинную правду говорит Евстигнеич. На то и поставлен управляющий, чтобы шкуру с нас драть.
      Иногда к нам на огонек заглядывал учитель Иван Степанович Новиков. Он охотно беседовал с мужиками. В такие вечера я не ходил гулять: учитель казался мне самым умным человеком на свете.
      Однажды засиделись мужики в нашей избе за полночь.
      Горячо спорили о том, что же дальше делать. Поступить по примеру пагаткинцев или иным каким способом заполучить землю у помещика. Порешили мужики созвать сход и на нем обсудить вопрос.
      Сход был назначен на один из воскресных дней. Решили пригласить и управляющего имением князя Голицына: через него шатрашанцы собирались предъявить барину свои требования. Но управляющий, узнав о предстоящем сходе, вызвал из Симбирска солдат, а посланных к нему делегатов выгнал:
      - На сборище ваше я не приду. Нечего мне с быдлом разговаривать!
      Мужики решили все же сход собрать.
      В воскресенье, после обедни, площадь перед церковью запрудил народ. Вместо управляющего появился земский начальник.
      Выслушав требование крестьян о продаже им части помещичьей земли, он только пожал плечами:
      - Земля принадлежит князю Голицыну. Он ее хозяин. Захочет продать продаст, не захочет - не продаст. Если же вы попытаетесь захватить ее силой, будете строго наказаны за самоуправство.
      - Так пускай барин нам ответит, будет он продавать землю или нет! загудели в толпе.
      - Барина ищи свищи! - перекрыл гомон чей-то насмешливый голос.
      Земский начальник впился глазами в крикуна:
      - Чего горланите, смутьяны? Вам не землю - дубину надо, грабители!
      Эти слова оказались искрой, упавшей в пороховую бочку. Ропот перешел в грозный рев. Послышались угрозы:
      - Нам дубину, а тебе, черту толстопузому, - петлю! Сам ты грабитель!
      Кричали все. Один старался перекричать другого. Но вот послышался сильный, ровный голос учителя Новикова:
      - Крестьяне не грабители! Никогда грабителями не были! Они всю жизнь добывают хлеб честным трудом...
      Толпа постепенно затихала, прислушиваясь к словам учителя. Земский начальник, чудом избежавший расправы, вытирал платком пот со лба. А Новиков продолжал:
      - Кто князю Голицыну нажил миллионное состояние?
      Сам князь не только не работает, но никогда и не бывает в имении. Скажите, господин земский начальник, почему князь Голицын один владеет столькими десятинами земли, сколько у крестьян всего уезда нет?
      Земский начальник пытался что-то ответить, по голоса заглушили его слова:
      - Вспотел, кабан!
      - Что, жарковата мужицкая банька?!
      Не выдержал земский начальник и под свист, улюлюканье, соленые словца чуть не бегом покинул сход. Сельский староста вместе с волостным старались уговорить расходившихся мужиков:
      - Братцы, опомнитесь! Что вы делаете? Пострадаете не только вы, но и другие, невиновные. Придут стражники, начнут пороть старого и малого. Кончайте, братцы! Расходитесь подобру-поздорову.
      Староста так приставал к мужикам, что один из них разозлился и сорвал у него с рубахи медаль.
      В толпе нашлись вожаки.
      - Эй, шатрашапцы! Пошли в имение!
      - Нет барина, пусть управляющий ответ держит!
      И тысячная толпа мужиков, сопровождаемая стайкой ребятишек, двинулась к голицынскому имению на окраине Шатрашап.
      Вот и усадьба, белокаменный дом, к которому ведет тополиная аллея.
      У ворот с ружьями наперевес стояли солдаты. Толпа на мгновение замерла. Казалось, вот-вот люди хлынут обратно, а стражники откроют стрельбу.
      И тогда вперед вышел мой старший брат Антон, снял с головы картуз, хлопнул им о землю.
      - Стреляйте, холуи господские! Только посмотрим, что от вас останется!
      Он тряхнул льняными волосами и смело двинулся вперед на солдат. За ним последовали другие.
      Цепь стражников разомкнулась. Обнажив головы, стояли мужики перед барским домом. На крыльце появился управляющий. Он покусывал тонкие губы, щека подергивалась, а рука нервно перебирала пуговицы на пиджаке.
      - Что вам надо? - спросил он, плохо выговаривая русские слова.
      - Землю нам надо, за недорогую цену. Плуги и бороны!.. - стал перечислять дядя Афанасий.
      Другие поддержали Афанасия:
      - Объявляйте! Ждать долго не будем!
      Управляющий даже попятился.
      - Какую землю, какую цену? Вы с ума сошли! Я не имею полномочий от князя... Я ему передам... пошлю депешу в Париж...
      - Слыхали мы эти сказки! Рассказывай кому другому!
      Управляющий стоял жалкий, растерянно оглядывая грозную толпу.
      - Ишь присмирел, как ягненок! Теперь он не хозяин, а как гнуть нас в бараний рог да штрафовать, так он первый...
      - Братцы! - простонал управляющий. - Я же не хозяин.
      - Серый волк тебе братец!
      - А раз не хозяин, так убирайся, пока не прогнали взашей! - крикнул Антон, потрясая кулаком.
      Управляющий попятился, поспешил скрыться за дубовыми дверьми парадного подъезда.
      Толпа еще больше осмелела. Горячие головы подливали масла в огонь:
      - Отберем землю!
      - Поделим барское добро!
      - На князя работать больше не будем!
      Тем временем стало темнеть. Управляющий больше не показывался. Толпа начала редеть...
      Все происшедшее произвело на нас, мальчишек, огромное впечатление.
      - Вот это да! Вот это разговор! Пожалуй, похлеще, чем в Нагаткине! восхищался мой дружок Яшка Тишков.
      - Куда нагаткинским до наших шатрашанских! - ликовал я.
      Но мне возразил татарчонок Мурадка:
      - Нагаткинские выгнали управляющего и поделили имение, а наши только собираются...
      - И мы выгоним. У нагаткинских что? Имение у их барина захудалое, не то что у нашего. Наш князь, поди, с царем за одним столом обедает. Неспроста в имение солдат прислали.
      - Пока мужики ругались, я приметил, как управляющий все время глядел из окна и что-то на бумаге писал, - сказал мне Яшка.
      - Ты это точно видел?.. - забеспокоился я.
      - Вот те крест святой!.. - Яшка размашисто перекрестился.
      "Надо отцу сказать", - решил я и кинулся со всех ног домой.
      Мать набросилась на меня:
      - И где тебя леший носит? Спать пора, а ты по улицам бегаешь!
      Отец, лукаво подмигнув мне, сказал матери:
      - Ничего, мать, не бранись. Мы с Ванюшкой к управляющему ходили...
      Тогда я, осмелев, пересказал отцу Яншины слова. Отец не выразил никакой тревоги, пренебрежительно махнул рукой:
      - А пусть себе пишет. Мы тоже не лыком шиты, сынок. - После минутной паузы, поглядев на меня уже посерьезневшим взглядом, добавил: - Запомни этот день, Ваня! Тлел, тлел в крестьянской душе уголек, пока не выдул искру. Сегодня искра, завтра - пламя!
      ...Много воды утекло с тех памятных дней осени 1905 года. Мне, тринадцатилетнему подростку, все тогда казалось необычным - и сход на площади, и бегство земского начальника, и толпа, бушевавшая у барского имения... В моем представлении это было исключительное, из ряда вон выходящее событие.
      Не мог я тогда знать, что в тревожном 1905 году не было губернии, уезда, где бы не происходило подобного.
      * * *
      Немало разговоров в селе вызвал поход в имение. Кое-кто забеспокоился:
      - Лучше бы нам не ступать в воду, не спросясь броду. Теперь жди расправы...
      Более горячие стояли на своем:
      - Негоже нам, как барсукам, прятаться по норам. Раз начали, надо кончать!
      И они стали первыми рубить барский лес, увозить снопы с помещичьего поля.
      Неоднократные прошения мужиков об оформлении передачи им земли застревали где-то в губернии.
      Земля и лес по-прежнему оставались помещичьими. Управляющий усилил охрану имения и строчил барину доносы на крестьян. Те в свою очередь писали жалобы на управляющего, но их жалобы оседали в канцелярии губернатора Симбирска.
      И вдруг однажды ночью Шатрашаны разбудил гулкий звон церковного колокола. На ноги поднялось все село. Встревоженные крестьяне выбегали из изб.
      Выскочив на улицу, я увидел за околицей огромное зарево. Народ не бежал, как обычно, с ведрами тушить пожар. Мужики спокойно стояли возле своих изб. Из разговоров я понял: горит подожженная кем-то усадьба. Она полыхала, а над селом гудел не умолкая колокол. В пламени пожара было что-то мощное и властное, а в частых ударах набата - жуткое и тревожное.
      Мужики, стоявшие группами на улице, рассуждали:
      - Хорошо, ветра нету, а то, смотри, и на село перебросило бы.
      - Пускай горит дотла барское добро. Не горбом его барии нажил. Награбленному туда и дорога.
      Мать чуть не силком увела меня в избу.
      Утром стало известно, что за ночь сгорели почти все постройки усадьбы, амбары с хлебом, конюшня.
      В ноябре в имение на пепелище вернулся управляющий в сопровождении казачьей сотни. Потом в село прибыл полк драгун. Шатрашаны превратились в военный лагерь. Крестьяне поутихли, старались не показываться на глаза озверевшему управляющему, обходили стороной казаков.
      Но расправа все-таки началась. По указанию управляющего казаки хватали то одного, то другого и на дворе усадьбы пороли плетьми. Шли повальные обыски.
      Шатрашанские парни не могли примириться с этим. Участились нападения на солдат: заманив стражника в укромное местечко, избивали его до полусмерти.
      Наступила зима. Царский манифест, обещавший политические свободы, остался на бумаге. Никаких свобод народу он не принес. Даже самому темному крестьянину стало ясно, что от царя милостей не дождешься.
      Мужикам запрещалось собираться группами. Облавы проводились чуть ли не каждый день. Многие из тех, кто позарился на помещичью землю, бесследно исчезли из села.
      Не миновала беда и нашу избу. Одним из первых увели отца. Он вернулся домой два дня спустя с кровоподтеками на лицо. Его допрашивал сам исправник. Когда отец отказался назвать зачинщиков схода, его избили до потери сознания.
      Мы молча сидели за столом. Мать всхлипывала, а отец рассказывал:
      - Приказали, чтобы я завтра привел в имение Антона и Афанасия. Ладно, говорю, приведу. Поверили и отпустили. Дураки! Ты, мать, не плачь, а собери-ка меня в дорогу. Ничего другого не придумаешь. Поживете пока без меня. А ты, Ванюша, - обратился он ко мне, - оставайся хозяином в доме, помогай матери. Антону с Афанасием тоже надо куда-нибудь податься.
      У меня невольно подкатил комок к горлу, я с трудом сдержался, чтобы не заплакать. Опустив голову, чуть слышно ответил:
      - Ладно, батя, не беспокойся. Не маленький, все понимаю.
      Отец ласково потрепал меня за вихры:
      - И отвезешь меня ты, Ванюшка.
      Вот когда я почувствовал себя мужчиной.
      Той же ночью мы выехали с отцом со двора. Лошадь бойко бежала по проселку. Снег поскрипывал под полозьями саней, дорога все дальше углублялась в лес. Здесь было сумрачно и жутко, стройные сосны казались еще выше, чем днем.
      - Не гони коня, - сказал отец, и я слегка натянул вожжи.
      Лошадь перешла на шаг. На наше счастье, мы выехали из села никем не замеченные. В морозную ночь драгуны и казаки предпочитали сидеть по теплым избам, играть в карты и пить водку.
      К рассвету добрались до глухого чувашского села Тимерсяны.
      - Тут и остановимся, - сказал отец и предупредил: - Смотри никому ни слова, куда ты меня отвез. Даже матери. Отдохнешь немного и с богом обратно. Да езжай другой дорогой. А если кто тебя спросит, куда ездил, скажи - на мельницу...
      Я невольно загордился, что отец разговаривает со мной, как со взрослым.
      Когда я вернулся домой, у нас шел обыск. Кроткая по натуре мать спокойно говорила исправнику:
      - Кормилец наш еще с вечера уехал на мельницу рожь смолотить. Вон сколько у нас ртов, и каждый есть просит.
      - А эта орава тоже таскала барское добро? - усмехнулся исправник.
      - Да что вы, господин исправник! Куда уж им таскать-то. Сидели дома и не показывались на улицу. Хоть всю избу переверните, нигде ничего чужого не сыщете.
      - Поглядим, - сказал исправник и кивнул головой двум солдатам. Те только того и ждали. Начали переворачивать вверх дном и перетряхивать весь наш домашний скарб. Найдя несколько отцовских книг, солдаты передали их исправнику. Усевшись на скамью, он стал листать страницу за страницей. Безрезультатный обыск раздражал исправника. Он начал бранить солдат и покрикивать на мать. В суматохе я зачем-то полез под лавку. Свистнула плеть, обожгла мне спину. Я не заплакал, а только сердито вскрикнул:
      - Чего дерешься?
      Это еще больше разозлило исправника, и он стал наносить мне удар за ударом. Мать заголосила, упала перед исправником на колени:
      - За что вы его? Он же ни в чем не виноват! Пожалейте дите малое...
      Исправник отвернулся от матери и грубо сказал:
      - Видно, пащенок в папашу, такой же мерзавец. Ничего не найдя - ни вещей из барской усадьбы, ни крамольной литературы, - стражники прекратили обыск.
      - Приедет муж, скажи, чтобы немедленно явился ко мне! - сказал исправник матери и вместе с солдатами вышел из избы.
      Мать, окруженная ребятами, сидела на скамье и смотрела невидящими глазами на разбросанные по полу вещи. Я подошел к ней, прижался и тихо произнес:
      - Ничего, мама. Мы еще им припомним. Отец говорил, что правда на мужицкой стороне.
      Мать подняла на меня свои усталые глаза, и я увидел в них любовь и ласку. Приободрившись, она принялась за уборку.
      Долго длилась расправа над шатрашанскими крестьянами. Уже ушел из села полк драгун, уехала и часть казаков, а крестьян все допрашивали, ища зачинщиков беспорядков.
      Вернулись домой отец и Антон. Их, как и других, арестовали и отдали под суд. Свыше тридцати человек были приговорены к тюремному заключению: кто на год, кто на два. Осудили и моего отца с братом.
      Тюрьму битком набили мужиками. Кормили плохо, и семьям осужденных приходилось возить туда хлеб и сухари. Во время одной из таких поездок мне довелось увидеть отца. В группе заключенных он гулял по тюремному двору.
      Кончилась суровая зима. Как только сошел снег с полей, шатрашанцы выехали на обработку своих крохотных клочков земли. Каждый хотел поскорее окончить весенние половые работы и пораньше уйти на заработки в город.
      Мы с матерью решили, что пахать и сеять буду я.
      Первую двенадцатисаженную полоску я обрабатывал старательно и долго. Трудно было одному справляться с пахотой, а еще труднее было сеять. Помог мне сосед Сергей Чурбашкин. Увидел он, как я неумело разбрасываю семена, подошел и сказал:
      - Ты, сынок, вот как рассевай: бери в руку ровную горсть семян и разбрасывай сквозь пальцы. Каждую горсть - под левую ногу.
      Кончились весенние полевые работы, и большинство мужиков нашего села ушли на заработки в город. Меня тоже потянуло туда. Жаль было только расставаться с матерью. Она почернела от горя, день-деньской обливаясь слезами по отцу и Антону, сидевшим в тюрьме.
      - Куда ты пойдешь, дитятко мое? - возражала мать. - Что ты можешь там заработать? Ты еще молод. Ремеслу никакому не обучен. Сам только измучишься, да и нам без тебя трудно будет. Теперь ты ведь один у нас мужик в доме. На тебя, Ванюша, вся надежда. Не оставляй нас...
      Мне до слез жаль было мать, братишек и сестренок. Но иная мысль настойчиво сверлила мозг: "Иди в город, приобретай специальность, осваивай ремесло. Другие, такие же парии, как ты, уже работают слесарями, столярничают, куют железо".
      Как-то на мою очередную просьбу мать устало ответила:
      - Ну, раз так порешил - иди! Иди, и добрый тебе путь, сынок. Только смотри веди себя так, чтобы ничего худого не приключилось с тобой...
      Мать проводила меня до околицы села, перекрестила на прощание, и зашагал я с котомкой за плечами на фабрику Протопопова, что верстах в сорока от Шатрашан. На сердце было грустно и тревожно, что-то властно тянуло назад в отчий дом. Но я шел вперед, только изредка оглядываясь на родное село.
      Лишь на другой день к вечеру добрался до фабричного поселка. У конторы фабрики толпились человек двадцать парней и пожилых мужиков. Меня встретили неприязненно.
      - И чего ты, малец, приперся? Нас, здоровых мужиков, не берут, а куда тебе, квелому? - буркнул костлявый, с чахоточным лицом парень. - Небось только от мамкиной сиськи, а туда же!..
      Хоть и оробел я от этих слов, все же решил дождаться конторщика. Надежда попасть на фабрику не покидала меня.
      Вскоре на крыльце появился мужчина в белой вышитой рубахе с карандашом за ухом и листом бумаги в руке. Он начал расспрашивать, кто такие, откуда, стал отбирать на вид самых сильных и здоровых. Отобрав десять человек, он направил их в контору, а нам безразлично бросил, что больше рабочих фабрике не нужно.
      Усталый и разбитый, побрел я по улице поселка, не зная, что делать, куда деться. Уже вечерело, а у меня не было ночлега.
      У калитки красивого под жестяной крышей дома на лавочке сидела женщина и лузгала семечки. Я подошел, поздоровался и робко спросил:
      - Не знаете, тетенька, где можно переночевать?
      Молодуха окинула меня холодным взглядом своих серых глаз и, сплюнув шелуху, ответила с иронией:
      - Много вас тут, бродяг, шляется, на всех ночлега не напасешься. У меня своих постояльцев полон дом. Вон иди к той избе, к бабке Матрене. Может, она примет. Но без денег не суйся, не пустит.
      Последняя фраза меня не обеспокоила: в кармане, завернутые в тряпицу, лежали двадцать пять копеек и я считал себя богачом.
      Бабка Матрена приняла меня хорошо, отнеслась участливо к первой моей неудаче и посоветовала идти к помещику Фирсову: ему нужны рабочие.
      Утром, поблагодарив старуху и уплатив ей за ночлег пятак, направился в село Тагай в помещичье имение.
      "Не взяли на фабрику, - думал я, - поработаю у помещика. Если у Фирсова не пристроюсь, пойду хоть на край света, а домой без денег не вернусь".
      Село Тагай - богатое, сплошь пятистенки под рыжими жестяными крышами. Был воскресный день, когда я пришел туда. Празднично одетые парни и девушки прогуливались вдоль улицы. На завалинках, на бревнах сидели мужики, курили самокрутки, степенно рассуждали о видах на урожай. Я подошел к ним, спросил, далеко ли до имения Фирсова и как туда дойти.
      Пожилой крестьянин в ситцевой рубахе и суконной жилетке, узнав, что я ищу работу, предложил остаться у него. Он позвал меня в дом, накормил дымящимися наваристыми щами. Я сильно проголодался и в мгновение ока расправился с полной миской. Это понравилось хозяину.
      - Кто шибко ест, тот быстро и работает.
      Гостеприимный хозяин пришелся мне по душе, и я стал подумывать, не остаться ли у него. От добра добра не ищут...
      Мужик, будто разгадав мои мысли, снова стал уговаривать:
      - Оставайся, парень. Думаешь, у Фирсова будет лучше? Небось не знаешь, какой живодер наш барин. А я тебя, как родного, приму. До Покрова поработаешь, получишь двадцать пять целковых да еще в придачу хорошие валенки. Ну что, по рукам?
      Я бы остался, да уж очень не хотелось мне батрачить. У Фирсова, по рассказам бабки Матрены, своя сушилка, кузница, мастерские. Там можно специальность получить. Поэтому я сразу не дал окончательного ответа. Сославшись на то, что мне надо побывать в имении, повидать там кое-кого из наших, шатрашанских, начал собираться в путь. Хозяин хоть и был огорчен моей настойчивостью, однако не удержался, чтобы не похвалить меня:
      - А ты, парень, с характером. Люблю таких!
      Поблагодарив хозяина, я вышел со двора.
      В имении Фирсова действительно требовались рабочие руки, и меня сразу определили кочегаром в сушилку. Работа была несложная. Знай себе подкладывай дрова и наблюдай, чтоб котел не перегрелся. Но работать приходилось по двенадцать - четырнадцать часов в сутки. Возвращаясь из сушилки, я, не раздеваясь, валился на нары.
      Однажды, подбросив дров в топку, я прилег отдохнуть и не заметил, как уснул. Сколько проспал - не знаю. Вскочил, как ужаленный, от удара. Надо мной стоял мастер. Я не сразу понял, почему он бранится. Оказывается, топка погасла, температура в котле упала, сушилка не работала...
      Ну, думаю, выгонят. Но все обошлось. Правда, на следующий день мастер объявил, что меня переводят подмастерьем в кузницу. Я обрадовался.
      - Плакать надо, а ты смеешься, дурак! - вскипел мастер и в сердцах сплюнул. У порога сушилки он остановился, повернулся ко мне и дал последнее наставление, пригрозив увесистым кулаком: - Да смотри и там не натвори чего-нибудь, а то я тебе быстро мозги вправлю!
      Несмотря на такое грозное предупреждение, душа моя пела от радости: меня не выбросили на улицу, не лишили заработка!
      В кузнице мне понравилось. Кузнец Петр Антонович Чачин был добряком и большим знатоком своего дела. Он прекрасно чинил плуги, бороны, жнейки и готов был научить меня своему ремеслу. Однако недолго проработал я в кузнице: из дому пришла весть о том, что заболела мать, младшие остались без присмотра. Пришлось взять расчет и уехать домой.
      Но в родном селе я не засиделся. Едва матери полегчало, подался в Симбирск на заработки. Там проработал около года на кирпичном заводе братьев Смирновых.
      По воскресным дням любил ходить с товарищами на берег Волги. Она неудержимо влекла к себе своим широким простором. Особенно красива была Волга вечером и ночью, когда шли по ней освещенные огнями пароходы. Я подолгу засиживался с дружками на крутом берегу, любуясь могучей рекой.
      Мой брат Ефим, тоже работавший в Симбирске, решил со своим товарищем Сергеем Дементьевым податься в Астрахань, а оттуда в Мумры. Уговорили и меня.
      Мы отплыли из Симбирска на пароходе "Добрыня Никитич", обосновались на верхней палубе. Солнце медленно садилось за горизонт. "Добрыня Никитич" шел с креном на левый борт, далеко разбрасывая водяные брызги.
      Легкий ветерок подхватывал их, мелкой росой обдавал нас.
      "Добрыня" тащился как черепаха. Стояла летняя пора, мелководье, и капитану на мостике приходилось глядеть в оба: путь преграждали перекаты, крутые заструги, посреди реки белели косы-завалихи. Как ни плелся наш пароход, мне казалось, что быстроходнее его нет на Волге. Но вот позади нас появился сначала дымок, а потом силуэт "Амазонки", трехпалубного заднеколесного парохода, очень легкого на ходу. Ближе к носу у него торчали две узкие трубы, из-за чего он получил у волгарей прозвище "коза". Расстояние между нами быстро сокращалось. Наконец "Амазонка" догнала "Добрыню". Пассажиры "Амазонки" не то дружески, не то с насмешкой махали шапками и котелками. Мне было обидно за наш пароход...
      Последний поворот реки - и взору открылся широкий плес, упирающийся в высокий гористый берег. Жигули! Пассажиры высыпали из кают на палубу.
      Рядом со мной стояли Ефим и Сергей. Они вполголоса разговаривали.
      - Приедем в Астрахань, сядем на другой пароход и через день будем в Мумрах, - говорил Ефим.
      - А в Мумрах что делать будем? - спросил Сергей.
      - Как что? Пойдем прямо к Ивану Елкину и к Леонтию Тюленеву, будем с ними рыбачить.
      Речь шла о наших дальних родственниках, которые еще в 1900 году уехали из Шатрашан и поселились в Мумрах.
      - Ничего, Сережа, - успокаивал товарища Ефим, - устроимся в Мумрах не хуже других.
      Я уснул крепким сном на чистом волжском воздухе. Когда проснулся, утренняя заря уже согнала с реки туманную дымку.
      Пароход стоял у большой пристани. Брата не было, он ушел в город за хлебом. Сергей готовил завтрак.
      - Где стоим? - спросил я.
      - Самара, - коротко ответил Сергей.
      - А Самара больше нашего Симбирска? - поинтересовался я.
      Сергей пренебрежительно хмыкнул:
      - Сравнил! Самара - один из крупнейших волжских городов, через нее проходит железная дорога в Среднюю Азию до самого Ташкента. А Симбирск что? Дыра!
      Мне даже обидно стало.
      - Поди ты! Симбирск - губернский город.
      - Что ж что губернский, а по сравнению с Самарой дыра...
      Вернулся Ефим.
      - Ну и дороговизна, - возмущался он. - Ни к чему подступиться нельзя! Ходил, ходил по базару, так ничего и не купил, кроме ситного.
      Пароход дал второй гудок - и снова тяжелая волжская вода, чайки за кормой.
      В Астрахань мы прибыли на пятый день. Меня поразили гомон и толчея на пристанях, вереница пароходов, курсировавших между Астраханью и Форпостом, множество рыболовецких подчалков в затоне "Балчуг".
      До поселка Мумры добирались на двухпалубном пароходе общества "Братья Фадеевы".
      Поселок Мумры расположен на протоке недалеко от главного русла, по которому шли суда на двенадцатифутовый рейд Каспийского моря. На промыслах в весеннюю и осеннюю путину работало до полутора-двух тысяч рабочих. Поэтому в поселке собиралось много пароду.
      Рыбаки днем и ночью, в любую погоду выезжали на лов и не всегда возвращались с удачей, чаще всего из-за ветхих суденышек, которые не позволяли уходить далеко в море. А если и выдавался хороший улов, все равно приходилось сдавать его за гроши хозяину.
      Сначала я стал рыбачить, а потом нанялся матросом, ходил в море на лов белуги.
      Навсегда мне запомнился первый выход на путину. Словно было это вчера, ясно вижу нашего работягу "Баклана". Пять суток, не снимая парусов, шел он к Апшеронскому полуострову.
      Давно уже прошли рыболовецкий базар, миновали и двенадцатифутовый рейд. Впереди еще более трудный путь. Нужно пройти мимо Двух Братьев - так называли рыбаки подводные утесы, обогнуть Бирючью косу, глубоко вдававшуюся со стороны калмыцких степей в Каспийское море.
      За рулем стоял лоцман Егор Бакулин.
      Выбор места для установки снастей, особенно при лове белуги, имеет первостепенное значение. Опытный моряк и рыболов, Бакулин знал самые выгодные участки. Он не раз ходил на этот промысел и теперь, стоя за штурвалом, взял определенный, ведомый только ему курс. Его помощник измерял глубину, определяя дно моря. Когда прошли линию Баку - Красноводск, Бакулин приказал бросить якорь. Здесь решено было утром ставить снасть.
      Рано утром вся команда - девять человек - была на ногах. Погода выдалась тихая, безветренная. Мы снялись с якоря, подняли малый парус на фок-мачте. Бакулин перекрестился и сам бросил в море первый якорь с маяком, который определял начало выставленного порядка снастей.
      На малом ходу стали выматывать снасть с востока на запад. Каждый делал свое дело: кто выбрасывал снасть, кто якорь, и к десяти часам мы благополучно выставили снастей десять - двенадцать километров.
      На следующий день на тихой глади моря появились тюлени. Бакулин довольно потирал руки:
      - Ну, братцы, с богом, поезжайте проверять снасть. Уверен, что улов богатый. Смотрите, тюлени играют - верный признак, что место мы выбрали хорошее.
      Спустили шлюпку на воду и пошли на веслах. За старшего на лодке был помощник Бакулина Кириллов, тоже опытный моряк и рыбак.
      Проверили добрую половину участка, а рыбы в сетях не оказалось. Мы приуныли, потеряли надежду на улов, и вдруг Кириллов заговорил тихо, словно боясь кого-то вспугнуть:
      - Ребята, осторожнее, есть рыба, и, ей-ей, немалая!..
      И действительно, мы подобрались к крупной белуге, висевшей нa двух стальных крючках. Чтобы не упустить ее, дать успокоиться, стали искусно выбирать снасти, а затем ударом багра оглушили рыбину. Ну и крупная же нам попалась белуга, метра два длиной!
      Весенняя путина оказалась очень удачной. Мы доставили хозяину более пятисот пудов рыбы.
      А осенью я снова ушел в море. На этот раз лоцман Бакулин избрал для лова новый участок, в районе так называемого "Синего морца", на Северном Каспии.
      Однажды я стоял на вахте. Мы плыли вдоль берегов Дербента. Небо было ясное, но Бакулин часто выходил из каюты, подозрительно посматривая на северо-восток.
      - Ветер крепчает, - сказал он мне, - быть шторму.
      Я не увидел ничего грозного в маленькой тучке на горизонте. Но Бакулин хорошо знал направление ветров и без барометра умел предугадать шторм.
      Отстояв вахту, я ушел в кубрик отдыхать. Не прошло и двух часов, как разразился сильный шторм. Мы выскочили наверх, быстро положили паруса и бросили якорь. Невдалеке чернел берег. Судно, как перышко, бросало на волнах. Ветер крепчал. Канат натянулся как струна. И вдруг его точно ножом отрезало. Судно накрыло волной и быстро понесло к берегу. Оно сильно накренилось на борт. Чего доброго, и на берег не успеет выбросить - пойдем ко дну. Мы кинулись ко второму якорю. Эти несколько минут, пока якорь не соскользнул в бушевавшую воду, показались нам вечностью.
      Опасность миновала. Мы забрались в каюту, на чем свет стоит ругая хозяина за то, что он, жадюга, который уж год не меняет старые канаты.
      - Наживается на нашем горбу, а нас на гибель посылает!
      Долго мы ругали хозяина. Давали себе зарок больше у него не работать. Но скоро наш пыл охладел. Другой работы не было, и мы продолжали ходить в море на старой посудине с гнилой оснасткой.
      Я полюбил море, оно закалило меня. Из тщедушного подростка я стал здоровым, раздавшимся в плечах парнем.
      В Мумрах у меня появилось много друзей. Особенно я сдружился с Дмитрием Кавезяным, который был намного старше меня. Этот скромный, тихий человек был душой поселка. Говорили, будто живет он по чужому паспорту, так как замешан в событиях девятьсот пятого года.
      Другой мой товарищ - Костя Феногенов - весельчак и песенник. Он любил напевать под саратовскую гармонь: "А я, Ванька-демократ, своей жизни я не рад". Как-то я спросил Костю, что означает эта припевка. Объяснить он мне ничего не смог. Сказал только, что слышал ее в Саратове от одного человека, которого потом сослали в Сибирь.
      По вечерам в свободное от работы время рабочие и работницы часто собирались вместе. О чем бы они ни говорили, разговор возвращался к одному: сколько ни работай, как ни гни спину на хозяина-подрядчика, все равно из кабалы не вырвешься. И выходит, что труд у нас на промыслах - каторжный. Находились смельчаки, которые говорили: надо объединиться и потребовать у хозяина прибавки. Другие резонно замечали:
      - Забыли девятьсот пятый, что тогда получили за такие же требования рабочие и крестьяне?
      На этом наши разговоры кончались. А тот, кто вслух высказывал подобные мысли, через день-два исчезал с промысла. Подрядчик, вербовавший рабочих на промысел, был связан с полицией. Да и кроме него было немало соглядатаев, которые, как ищейки, шныряли среди нас, доносили хозяину и полиции о смутьянах.
      * * *
      Пять лет проплавал я на Каспии. В 1913 году вернулся в Шатрашапы, где мне предстояло призываться на военную службу.
      Из Симбирска в родное село меня подвез односельчанин Бурмистров. Дорогой он сообщил скорбную весть: я остался сиротой...
      - И надо же случиться такому, - рассказывал он. - Отец твой и мать померли в один день. Сказывают, будто от чумы. Но что-то не верится... Батька твой, Владимир Евстигнеевич, после тюрьмы часто хворал. Мать тоже... Я так думаю - это нужда и горе загнали их в гроб.
      С тяжелым сердцем приехал я в Шатрашаны, где в осиротевшей избе меня встретили два младших брата. Маленьких сестер не было - их отдали в приют...
      "За веру, царя и отечество"
      Призывная комиссия определила меня во флот на Балтику. Я, считавший себя бывалым моряком, обрадовался этому. Но меня ждало разочарование. Не знаю, из каких соображений уездный воинский начальник отменил решение комиссии и направил меня в кавалерию. После проверки политической благонадежности меня определили в 5-й драгунский полк, стоявший в Казани.
      Несколько дней партия новобранцев в двести человек на крестьянских телегах тряслась по пыльному тракту из Буинска в Симбирск. Всех нас еще в Буинске разбили на группы, которые сопровождали нижние чины тех полков, куда были назначены новобранцы.
      Нас, будущих воинов 5-го драгунского полка, сопровождали унтер-офицер Прокофьев и солдат Смолин. Новобранцев, записанных в уланы и гусары, вели за собой солдаты уланского и гусарского полков.
      Таким образом, мы, крестьянские парни, имели возможность лицезреть кавалерийскую форму в трех "ипостасях", и, надо сказать, каждому из нас нравилась "своя". Мне, например, драгунская казалась и нарядней и осанистей, нежели форма улан или гусар.
      И все же, как ни красива была кавалерийская амуниция, уже на второй день мы взирали на нее равнодушно. Каждый с тоской и тревогой думал: какова-то она будет, служба в армии, что ждет его вдали от родного дома? Многие выезжали в такую дальнюю дорогу впервые. До призыва не только в городах не были, но и в соседние деревни годами не наведывались. Однако по рассказам приезжавших на побывку или тех, у кого вышел срок службы, мы знали - нет ничего постылее, чем солдатчина.
      Жители сел, через которые мы проезжали, встречали и провожали нас с жалостью: бабы плакали - ведь не минет лихая година и их сыновей, мужики тяжело вздыхали и отводили глаза в сторону.
      Чтобы заглушить в себе чувство тоски по родным, по "вольной жизни", мы всю дорогу распевали песни, куражились, хотели казаться друг другу веселыми, отчаянными парнями. А на душе у каждого кошки скребли.
      На третий день нашего "тележного похода" добрались до Симбирска. Здесь нас расквартировали в манеже уланского полка.
      Утром, выйдя из казармы, мы получили первый наглядный урок солдатской жизни. Шли занятия солдат второго года службы по вольтижировке. По кругу манежа галопом скакала лошадь, хлыст в руках вахмистра со свистом рассекал воздух, один раз опускался на круп коня и десять - на солдатскую спину. Мороз пробегал у нас по коже при виде такой изуверской муштры...
      - Вот она, ребята, царская служба, - говорили мы между собой. - Кому рай, а кому ад кромешный. Пожалуй, в сто раз хуже, чем батрачить у богатеев или работать на заводе.
      В дороге я познакомился и подружился с двумя новобранцами - Павловым и Зайнулиным. Мы все время держались вместе. Увидев издевательства вахмистра над солдатами, Зайнулин тяжело вздохнул:
      - Неужто и в драгунском полку нас вот так "обучать" будут? А я ведь сам избрал службу в коннице, мечтал стать джигитом.
      Особенно встревожился Павлов, грузный, страдавший одышкой. Он откровенно признался, что ему службы в армии не вынести.
      - Ничего, ребята, - пытался я успокоить и ободрить своих новых друзей, - как бы ни была трудна военная служба, все мы пообвыкнем да еще такими заправскими солдатами станем. Я вот, когда нанялся матросом, первоначально боялся по палубе пройти, а потом и не заметил, как палуба для меня стала, что пол в родной избе. Уж на что Каспий неспокойное, капризное море, и то полюбил его. Научился, как кошка, лазить по вантам и по реям даже в шторм...
      Когда до Казани оставались две остановки, мы, предупрежденные сопровождающими, стали готовиться к выходу. Все начали подтягивать ремни, лямки, чтобы удобнее было нести сундучки с вещами. Матери, сестры, а у иных и жены не пожалели для нас ничего, собрали последнее, чтобы мы ни в чем не нуждались первое время.
      - А ты, Зайнулин, шашку и коня с собой, случайно, не прихватил? смеялись мы, увидев, как Зайнулин подгоняет на себе большую солидного веса кладь.
      - Да, братцы, только коня да шашки недостает, остальное все при мне. Хватит на пять лет службы, - отвечал он с улыбкой.
      В Казань прибыли поздно вечером. Быстро высыпали на перрон. В темноте толкались и суетились у вагонов, громко окликали друг друга, боясь потерять товарищей, с которыми подружились в дороге. Сопровождающий нас унтер-офицер, из тех, которых в армии называют "кадровая шкура", поторапливал нас, и кое-кому из наиболее медлительных и нерасторопных досталось от него по шее. Унтеру хотелось поскорее сбыть нас с рук дежурному офицеру, прибывшему из полка для встречи пополнения.
      Подали команду "Смирно", а мы все еще не успели построиться. В темноте слышно было, как дежурный офицер со злобой отчитывал унтера: "Что за безобразие творится?" Его ругань внесла еще большее замешательство в наши ряды. Наконец мы кое-как построились, рассчитались на "первый-второй" и, взвалив на плечи сундучки, потопали в казармы на окраину города, к озеру Кабан.
      Новые казармы драгунского полка в сравнении с деревенскими хатами показались нам дворцами. Служба же в этих "дворцах", как мы убедились вскоре, была не сладкой.
      Первым делом всех нас разбили по эскадронам. Меня, Павлова и Зайнулина определили в первый эскадрон.
      В то время Казанским военным округом командовал генерал Сандецкий. О нем ходила недобрая молва. Нам рассказывали, с какой изощренностью расправляется этот изувер с нижними чинами.
      Надев солдатскую форму, мы должны были усвоить назубок нерушимые правила: не прекословь офицеру, ешь глазами начальство, ежели ты вышел в город, ходи по мостовой - тротуар не для солдата, и боже тебя упаси зайти в парк или городской сад - солдатской "серятине" там гулять запрещено. Малейшее нарушение этих правил грозило зуботычиной, гауптвахтой, а то и шомполами.
      Особенно доставалось от гарнизонных служак генерала Сандецкого молодым, еще не освоившимся солдатам. Кстати сказать, я как следует разглядел Казань лишь после того, как прослужил в полку зиму. Вышел в первый раз из казармы, вроде как из тюрьмы, к тому же с "прицепом" - в сопровождении бывалого солдата. По издавна установившемуся неписаному закону молодой солдат обязан был отблагодарить сопровождающего - выложить деньги на выпивку "няньке". Какое удовольствие от такой прогулки? Ходили мы по грязным закоулкам города, и, кроме кабака да осевших хибарок с подслеповатыми оконцами, я ничего не увидел.
      Отбывая карантин, мы приглядывались к офицерам полка, под начальством которых нам предстояло служить.
      В кавалерийских частях, в том числе и в нашем 5-м Каргопольском драгунском полку, было много офицеров из "благородных", из дворянской знати: князь Кропоткин, князь Абхазии, барон Корф... Все они произвели на нас, новобранцев, тягостное впечатление.
      - Ну, ребята, - делились мы впечатлениями, - достанется нам от их "благородий".
      Этот разговор услышал старый солдат - мой земляк Командин.
      - "Их благородия" вы редко будете видеть, - сказал он, - с вами будут заниматься унтер-офицеры. Но иные из них, особенно сверхсрочной службы, почище офицеров мордуют нашего брата.
      Ничего себе, успокоил! Через три недели после прибытия в полк мы убедились, насколько мой земляк был прав. Унтеры не давали нам вздохнуть. Только одна уборка коней занимала пять часов, да к ним еще семь часов конностроевых занятий. Весь день мы носились как угорелые из казармы в конюшню, из конюшни в казарму, из казармы на плац, с плаца в манеж и так до отбоя. Но это еще можно было вынести. Мы и дома привыкли работать от зари до зари. Куда труднее обстояло дело с обучением. Тяжело давалась нам конная подготовка. До выхода из казармы взводный унтер-офицер намечал для каждого из нас коня.
      - Ты, Тюленев, поседлай Гвардейца, ты, Зайнулин, - Гордого...
      Кони по масти были все одинаковые, их трудно было различить. Многие из нас часто путали их, седлали не тех коней, которых назначал взводный. А за это - ругань, насмешка или удар хлыстом. И совсем мука, когда тебе доставался Трясучий, плохо выезженный конь. Поскольку первое время верховая езда практиковалась без стремян, новобранцы до крови натирали себе шенкеля, мешком плюхались на землю.
      Павлов, с которым мы вместе прибыли в полк, не выдержал: через два месяца бежал в лютую стужу, заночевал где-то в стогу сена. Его нашли с отмороженными ногами. Началась гангрена. В лазарете ему ампутировали обе ноги. Через полгода он был отправлен домой.
      Немало времени уходило у нас на изучение истории полка, вызубривание титулов высочайших особ, генералов и офицеров всех рангов. Этим мы занимались по вечерам.
      Наш полк был сформирован в мае 1907 года и получил наименование Каргопольский драгунский полк. Была у нас и своя любимая полковая песня. Возвращаясь в казармы с полевых учений, драгуны лихо распевали:
      Когда войска Наполеона
      Пришли из западных сторон,
      Был авангард Багратиона
      Судьбой на гибель обречен.
      Бой закипел и продолжался
      Все горячей и горячей.
      Людскою кровью напитался,
      Краснел шенграбенский ручей.
      Так свято ж помните об этом
      На предстоящем вам пути.
      И будет пусть у вас заветом:
      Пять против тридцати!
      Природа меня не обидела здоровьем, а поэтому служба в коннице не казалась мне невыносимо тяжелой. Я хорошо владел оружием, был неплохим гимнастом. Наверно, поэтому сразу же после присяги меня направили в учебную команду.
      В 1914 году наш полк отправился походным порядком в лагеря на маневры. На всем пути от Казани до Симбирска проводились полевые учения - ни часу передышки! Старые солдаты по этому поводу говорили:
      - Неспроста это, братцы. Видать, к войне...
      Вызывало беспокойство и то, что была задержана очередная демобилизация. В народе тоже поговаривали, что война не за горами. Крестьяне осторожно спрашивали у солдат: не на войну ли идет полк? Я, как и другие солдаты, не знал, что отвечать крестьянам. Да и разговаривать на эту тему было опасно.
      В конце июля наша кавалерийская дивизия расположилась биваком в селе Часовня, на левом берегу Волги.
      Жизнь в лагерях ничем не отличалась от казарменной. Ежедневно проводились совместные учения пяти полков, одной пулеметной команды и двух артиллерийских батарей. Они сводились главным образом к отработке конных атак. Эскадроны и полки сходились в "атаку", начальство то благодарило нас за лихость, то распекало за отсутствие равнения в строю.
      В лагерях мы жили, отрезанные от внешнего мира, варились в своем солдатском котле. О том, что происходило на белом свете, узнавали из писем, проштемпелеванных цензурой.
      В один из июльских дней я остался в наряде. Эскадрон в 7 часов утра ушел на полевые занятия. Убрав казармы и конюшни, я уселся отдохнуть на пригорке, откуда хорошо были видны река, железнодорожный мост, перекинутый через Волгу. Любуясь Волгой, я невольно вспомнил Каспийское море, своих прежних товарищей. Предавшись воспоминаниям, не заметил, как ко мне подошел дежурный по эскадрону унтер-офицер Алтухов. Он набросился на меня с кулаками, начал кричать, называть бездельником. Я стал оправдываться - ведь никакой вины за мной не было. Алтухов еще больше разъярился, угрожал доложить начальству. Не знаю, чем кончилась бы для меня эта стычка с дежурным, если бы вдруг с улицы не грянуло громовое "ура".
      - Что за чертовщина? - изумился Алтухов. - Почему орут "ура"? Неужели село "атакуют"?
      Дежурный ушел в канцелярию узнать, почему эскадрон так рано возвратился с учения.
      Крики "ура" не смолкали.
      "Что же там происходит?" - подумал я и побежал открыть ворота. Офицеры эскадрона галопом разъехались по своим квартирам, а солдаты с шумом заполнили двор.
      - В чем дело, ребята?
      - Разве не знаешь? Война! Война объявлена! Нас генерал Мориц с походом поздравил. Сегодня же грузимся в вагоны и возвращаемся на зимние квартиры!
      Взводный торопил сборы. Солдаты забегали, как муравьи, собирая в кучу вьюки, укладывая свои пожитки. А вечером мы уже погрузились в железнодорожные вагоны.
      Я с тревогой подумал, что пришла пора и моим братьям, старшему Антону и младшему Андрею, покинуть отчий дом.
      А Зайнулин ни о чем другом думать не мог, как о своей лошаденке. Он то и дело приставал к Гилеву:
      - Заберут мою лошадь или нет?
      Гилев отвечал:
      - Если подходит по всем конским статьям для кавалерии, обязательно реквизируют.
      Зашел разговор и на самую ходкую тему - о господах офицерах.
      - Не верю я князьям и дворянам, продадут, как в японскую войну генерал Стессель продал Порт-Артур, - говорил Гилев.
      Зайнулин, ненавидевший полковника Шмидта, поддержал Гилева:
      - Разве может волк волка съесть? Не захочет немец Шмидт драться против своих...
      Поезд неожиданно остановился. Мы испуганно переглянулись: уж не подслушал ли кто наш разговор? Думали, вот сейчас в вагон войдет полковник Шмидт или кто-нибудь другой из офицеров, и тогда не миновать шомполов.
      Кто-то несмело выглянул. Оказалось, поезд остановился на разъезде, пропуская санитарную летучку. Никому из офицеров в этот час не было до нас дела, и мы вновь стали говорить о войне, о том, что нас ждет на позициях. Меньше десяти лет прошло со времени русско-японской войны, в которой царская армия потерпела позорное поражение. Невольно приходило на ум: тогда нас Япония одолела, а ведь Германия с Австрией куда сильнее!
      - Да, братва, вряд ли нам устоять в этой войне с нашими офицерами-белоручками, - раздался чей-то голос позади меня. - Им не воевать, а только пировать. К примеру, наш командир полка генерал Ильяшевич. Какой из него вояка! Когда он на коне, все одно что мешок с отрубями. В пенсне ничего кругом себя не видит...
      Поезд остановился на станции Бугульма. В вагон зашел взводный, поручик Бжизицкий, поздоровался наигранно-бодро:
      - Здорово, молодцы! Как устроились?
      - Ничего, вашбродь, - хором ответили солдаты.
      Набравшись храбрости, один из солдат спросил:
      - Ваше благородие, по какому такому случаю война объявлена и долго ли она будет продолжаться?
      Бжизицкий степенно ответил:
      - Войну государь объявил Вильгельму потому, что немцы и австрийцы обижают братьев славян. А долго ли ей длиться, - он помолчал, будто прикидывая в уме, и закончил уверенно, - месяцев шесть пройдет, к зиме покончим с пруссаками.
      Солдат Гилев, видя, что офицер охотно отвечает на вопросы, тоже вступил в разговор:
      - Ваше благородие, помню я, когда мы с японцем начали воевать, нам тоже говорили: больше полгода войне не быть, мы их шапками закидаем. А вышло так, что по мы их, а они нас...
      Бжизицкий нервно протер пенсне, в упор уставился на Гилева, будто видел его впервые, затем грозно отрезал:
      - Чтоб я больше таких разговоров в своем взводе не слышал! - Круто повернулся и был таков.
      Утром мы из вагонов видели, как по дорогам потянулись вереницы крестьянских подвод с мобилизованными.
      Сборы на зимних квартирах в Казани были недолгими. Через сутки мы уже снова сидели в вагонах. Наш воинский поезд на всех парах несся на запад. На остановках без разрешения нельзя было выходить из вагонов. Нашему эшелону оказали "честь": два раза посылали эскадрон на усмирение взбунтовавшихся мобилизованных солдат на станциях Минск и Белосток.
      Под Белостоком на каком-то полустанке наш полк выгрузился и походным порядком двинулся на Варшаву. Эта неожиданная высадка вызвала среди солдат много разных толков: одни говорили, что дальше двигаться по железной дороге нельзя, потому что в небе появились немецкие дирижабли, другие уверяли, что немец уже близко, подходит к Варшаве.
      В действительности же все объяснялось гораздо проще: надо было срочно высвободить вагоны для переброски на фронт других частей.
      Еще в пути поползли среди солдат слухи о том, что у нас мало орудий, пулеметов и даже винтовок.
      - Коли оружия нет, шапками немца забросаем, - высказался какой-то шутник.
      В Варшаве наша 5-я кавалерийская дивизия с неделю простояла на отдыхе.
      Газеты скупо освещали положение на фронтах. Но солдаты знали больше того, что писалось в газетах: наши войска на юге отходили к Иван-Городу и Варшаве.
      В первый месяц войны нас обрадовали успехи 1-й армии Ренненкампфа. Она вторглась в Восточную Пруссию. Газеты восторженно писали, что враг бежит. Однако эти успехи были временными и незначительными. Вскоре пришли другие, более достоверные, но невеселые вести: немец нас лупит на всех фронтах. "Прославленного" генерала Ренненкампфа назвали немецким шпионом.
      Из Варшавы кавдивизия выступила в район местечка Ново-Място на реке Пилице. Здесь произошел наш первый бой.
      Сначала драгуны атаковали немецкий батальон велосипедистов, захватив с полсотни пленных. Начальство поспешило раздуть этот боевой успех, выдать его за крупную победу. Затем дивизия вышла в район местечка Погребище во фланг и тыл немецкой пехотной бригаде ландштурма.
      Целый день полки готовились к атаке, но она так и не состоялась. Произошли мелкие стычки, и немецкая бригада ретировалась. А наш командир дивизии барон фон Мориц, вместо того чтобы стремительно преследовать противника, вернул полки в исходное положение за Пилицу. Бригада смогла преспокойно оторваться и уйти от преследования. За эту "операцию" фон Мориц был отстранен от командования дивизией. Его преемником стал генерал Чайковский. Но он, как и Мориц, не блистал ни умом, ни военными знаниями. В этом мы убедились в первом же бою под его командованием.
      А произошло вот что. На город Сандомир наступала пехота - Тульский полк. Одного этого полка было мало для того, чтобы прорвать сильно укрепленные позиции врага. Надо было немедленно ввести в бой для поддержки Тульского полка нашу кавдивизию, стоявшую во втором эшелоне. Все мы ждали, что приказ об этом вот-вот поступит. Но Чайковский не спешил, хотя прекрасно знал, что пехотинцы истекают кровью и их атака может захлебнуться. Тогда солдаты драгунского полка, не дожидаясь приказа сверху, сами перешли в наступление. Немцы были оттеснены, и мы заняли город Сандомир.
      После этого боя солдаты стали вслух высказывать недовольство новым командиром дивизии, дескать, сменили кукушку на ястреба, да и тот оказался петухом.
      - Ну, братцы, с таким начальством не до жиру, быть бы живу, - говорил солдат Блажевич.
      Весь 1914 год наш полк бесцельно колесил по полям Западной Польши, а враг тем временем продолжал наступать.
      Мы больше не верили в то, что война скоро закончится, и совсем уже перестали верить в ее успешный исход. Падала в полку дисциплина, солдаты все чаще роптали, поминали недобрым словом самодержца, затеявшего эту бессмысленную бойню.
      Однажды в район деревни Вулька от нашего взвода был выслан дозор, который должен был разведать, не занят ли противником ближайший населенный пункт. Разъезд остановился в лощине, оружие у всех нас было наготове. Дозор подал знак, что деревня свободна. Но когда мы стали входить в нее, нас неожиданно атаковал взвод немецких улан. Они с гиком и свистом скакали навстречу нам по деревенской улице. Офицер Бжизицкий поспешно подал команду "Направо кругом", т. е. отходить, и первый повернул коня.
      Но мы не выполнили приказа взводного. Надоело нам то и дело бегать от врага. Как-то само по себе получилось, что мы пришпорили коней и бросились на атакующих немцев. Те, не ожидая контратаки, дрогнули. Трое немцев, остановив коней на всем скаку, вылетели из седел. Мы стали преследовать улан, захватили еще пленных. Когда вернулись на исходную позицию, офицера Бжизицкого в лощине не было. "Куда оп запропастился?" - ломали мы голову. Посовещались, перекурили и вдруг видим - на высоте маячат всадники. Подумали, что немцы снова изготовились к бою. Оказалось, это наш командир взвода Бжизицкий с двумя солдатами. Отсюда, с горки, он наблюдал, как мы контратаковали немецких улан. Увидев, что опасность миновала, Бжизицкий спокойно подъехал к нам.
      - Ваше благородие, - доложил я ему честь по чести, - вышибли мы из деревни немцев, взяли пленных и трофеи. - И не удержался, чтобы не высказать то, что думал каждый из нас: - Атаковали бы всем взводом, еще больше взяли бы пленных.
      Этот бой Бжизицкий расписал в полку так. что нам никто проходу не давал, все дивились нашему геройству. А ведь геройства-то никакого и не было.
      Наступала суровая зима 1915 года.
      Из запасного полка начали прибывать маршевые эскадроны для пополнения. Прибывающие солдаты, в основном уже немолодые, привозили из тыла нерадостные вести:
      - Вот вы воюете здесь, а семьи ваши разоряются. Идет только первый год войны, а на Волге народу жрать нечего, все под чистую забирают. Наживаются на войне одни буржуи...
      Слушали мы их с тоской и гневом и думали, когда же кончится эта проклятая война да и многие ли из нас вернутся домой.
      Между тем война из маневренной превратилась в окопную. Конницу спешили и посадили в окопы. 5-й кавдивизии отвели участок обороны на реке Бзура. Каждую неделю кавалерийские полки сменяли в окопах друг Друга.
      Весна в том году выдалась ранняя. Трудно сказать, почему кавалерийское начальство решило в свободное время проводить конные строевые занятия, вроде мы не на фронте, а в летних лагерях.
      Запомнился мне вопиющий случай офицерского самоуправства, который произошел на одном из таких занятий в 4-м эскадроне.
      Эскадрон рассыпался в цепь, или, говоря по-казачьи, в лаву. Один из солдат, не помню его фамилии, несколько отстал от цепи. Тогда к нему подскочил поручик Жилиговский и ударил клинком по спине. Этого ему, видимо, показалось мало. Офицер на скаку ткнул солдату в спину клинок и заколол насмерть. В полку поднялся ропот, солдаты потребовали наказания убийцы. Однако дело замяли, а Жилиговского лишь перевели в другой полк.
      В 1915 году 5-я кавдивизия была переброшена с Юго-Западного фронта на Западный, в район Поневеж - Шавли.
      Положение на Западном фронте из-за разгрома самсоновской армии и отхода армии Ренненкампфа сложилось тяжелое. Союзники тоже терпели поражение. Прошел слух, что французы запросили у царя Николая русские войска для посылки во Францию.
      Мы только руками разводили:
      - Ну вот, довоевались! У самих плохо, а тут помогай французу. Видать, русским солдатом хотят все дыры заткнуть.
      ...Под городом Поневежем эшелон остановился: оказалось, противник перерезал нам путь.
      Не успел эскадрон полностью выгрузиться, как мы услышали сигнал боевой тревоги. К командиру эскадрона подскакал ординарец полка.
      - В двух километрах северо-западнее железнодорожной станции противник, - сообщил он. - Эскадрону приказано его атаковать. Правее наступает 2-й, а левее 5-й эскадроны.
      - Шашки вон, пики к бою! - подал команду ротмистр Козлов.
      Эскадрон на рысях стал выдвигаться навстречу врагу. Над колонной разорвался шрапнельный снаряд. На левом фланге несколько впереди нас послышались крики "ура". Наш эскадрон развернутым строем перешел в галоп, и вот мы уже увидели перед собой колонну противника, которая, по-видимому, собиралась ударить во фланг нашего соседа слева.
      С криками "ура" мы бросились на немцев. Атака была молниеносной. Противник не выдержал и начал беспорядочно отступать. На поле боя остались два орудия и другие военные трофеи.
      Об этом бое под Поневежем было много разговоров, особенно среди солдат. Разгоряченные успехом, они шутили:
      - Будем так воевать, погоним колбасников до самого Берлина!
      Кто-то даже похвалил нашего дивизионного командира:
      - А ведь наш-то Чайковский, генерал, научился воевать!
      В ответ раздался насмешливый голос обо всем осведомленного Гилева:
      - Научился! Как бы не так. Лез он из кожи вон, потому что в этом районе его имение. А мы-то, дураки, за его имение на смерть шли...
      - А и правда! Под городом Сандомиром, помните, ребята, он, гадюка, не хотел помочь нашей пехоте, по его вино много там полегло нашего брата, поддержал его старый солдат Кулешов. - А за свое добро он хорошо воюет!
      В разговор включился солдат Исаев, прибывший к нам с маршевым пополнением. Человек он был начитанный, грамотный, из петроградских рабочих.
      - Будет вам, ребята, зря болтать. Разговорами делу не поможешь. Придет время, а оно не за горами, тогда смотри не дремли. Припомним все Чайковскому и кое-кому другому.
      Разговор прекратился с появлением поручика Бжизицкого.
      - Здравствуйте, братцы! - Он уселся на услужливо подставленный ему унтером Алтуховым стул. - А что, здорово мы немцев поколотили?
      - Да, ваше благородие. Почаще бы их так. Но что-то у нас не всегда получается, - ответил я за всех.
      - Как не получается, Тюленев, или вы не слышали из газет, как наши доблестные войска взяли крепость Перемышль?
      - Так то оно так, но ведь и мы целую армию генерала Самсонова в Восточной Пруссии потеряли.
      В последнее время офицеры стали относиться к подобным разговорам снисходительней, вероятно, потому, что в действующей армии усилилось брожение, недовольство затянувшейся войной, военными неудачами.
      Бжизицкий, протирая платком стекла пенсне, ответил заученными, истертыми, как старые пятаки, словами:
      - На войне, братцы, бывают успехи и неудачи. Наше дело солдатское, мы призваны воевать за веру, царя и отечество. За богом молитва, а за царем служба не пропадут. Уверен, что солдаты моего четвертого взвода вернутся после войны домой увешанные крестами.
      Когда он ушел, Гилев, весело прищурившись, уставился на Зайнулина, словно уже видел всю его широкую грудь в георгиевских крестах.
      - А ведь вам, магометанам, по вере вашей кресты не положено носить, поддел он Зайнулина. - Куда же ты тогда кресты денешь?
      - Нельзя носить крест на шее, а на груди коран не запрещает, невозмутимо ответил Зайнулин. - А если уж правду говорить, то царская награда ничего солдату не дает.
      - Это верно. Знал я одного земляка, который с японской войны вернулся с тремя Георгиями, - поддержал Зайнулина Исаев. - А в девятьсот пятом году стражники не посмотрели на его царские кресты, вместе с другими мужиками так выпороли, что он скоро богу душу отдал.
      Зачадив самокруткой, Исаев продолжал:
      - Одному достанется серебряный крест, а тысячам - деревянный на погосте. Война кому нужна? Царю да генералам, вроде нашего Чайковского. А нам она на что? Земли прибавит? Самое большее - три аршина... Да, кому война мачеха, а кому мать родная. Второй год гнием в окопах, кормим вшей, а дома разруха, голод. Останешься жив, вернешься с Георгием, много ли он тебе в хозяйстве прибавит, ежели у тебя грош в кармане да вошь на аркане.
      Исаев поглядел на нас умным проницательным взглядом и, понизив голос, сказал:
      - Уж коли воевать, то не с немцами, а со своими шкурорванцами, которые из нас кровь сосут. Как говорится, повернуть дышло, превратить войну империалистическую в войну с помещиками и фабрикантами.
      Солдаты зашумели.
      - Ну, Исаич, тут ты загнул! Обернуть одну войну в другую?! Да ты с ума спятил! Сколько же лет тогда нам воевать? Нам и эта война обрыдла...
      Исаев приложил палец к губам:
      - Товарищи, прошу об этом разговоре ни гугу. Объяснить я точно все не могу, но среди рабочих такой слух в Петрограде ходит. Сам слышал на Путиловском заводе перед отправкой на фронт.
      Исаев перевел разговор на другую тему. Мы были уверены, что он не все нам сказал, что он знает больше, по нам, слабо разбирающимся в политике, пока не говорит. Позже я убедился, что именно так и было.
      * * *
      После нескольких удачных боев под городом Шавли и местечком Свинтяны наши войска к осени 1915 года начали вновь отходить. Конницу спешили, опять загнали в окопы.
      На этот раз наш полк занял позицию по реке Дубице.
      Всю зиму и весну на нашем участке было спокойно: ни немцы нас не беспокоили, ни мы их. Лишь изредка пушки с обеих сторон вступали в артиллерийскую дуэль, и время от времени уходили за переднюю линию окопов лазутчики.
      Летом же 1916 года фронт словно пробудился от зимней спячки. Немцы перешли в наступление. Мы их встретили сильным ружейным огнем, но наши пушки молчали - не было снарядов. Артиллерийский огонь противника за несколько часов сровнял с землей наши окопы. Остатки полка стали отходить за Двину.
      Драгунский полк из шестиэскадронного стал четырехэскадронным: по два эскадрона из каждого полка перевели в пехоту.
      В дивизию приехал новый командир - генерал Скоропадский. Мы уже не удивлялись смене начальства, привыкли, что после каждого поражения смещали одного, назначали другого и чаще всего, как говорится, меняли шило на мыло.
      ...Стояла дождливая осень 1916 года. Наш полк сменила в окопах пехота. Мы же готовились к торжественной встрече самодержца, который принял на себя верховное командование. По этому случаю в частях служились молебны о даровании русскому воинству победы.
      Две недели мы лихорадочно готовились к встрече царя: выводили вшей, чистили амуницию, снаряжение и втихомолку проклинали Николая, суматоху, вызванную его предстоящим приездом.
      В один из погожих осенних дней царь прибыл на фронт. Под Двинском был назначен большой парад войск 5-й армии, которой командовал генерал Плеве.
      Полки вывели на гладкую, как плешь, равнину. Конницу в составе двух дивизий построили во взводно-резервных колоннах.
      Выезжая на парад, мы шутливо перемигивались:
      - Посмотрим, какой он из себя - наш бог на расейской земле.
      Вдали показалась вереница автомобилей.
      С правого фланга перекатами донеслась до нас команда "Равнение направо". Появилась группа всадников. Она манежным галопом подъезжала к правому флангу. Впереди скакал Николай Второй. Рядом с ним - министр двора Фредерикс и командующий 5-й армией Плеве.
      Прозвучало тихое, неуверенное, картавое:
      - Здорово, дети-каргопольцы!
      Бледное, болезненно-испитое лицо царя-полковника, щуплая фигурка, вялость в движениях, штатская посадка на коне разочаровали даже тех, кто последние дни не ел, не пил - скорее бы увидеть самодержца всея Руси.
      - Ну и папаша, ну и отец... - подталкивали мы локтями друг друга. Теперь понятно, почему Гришка Распутин да немцы, дружки царицы, управляют страной. Да какой же из него главнокомандующий? Пропала матушка-Россия!
      Шли месяцы, а конца войне не было видно. Позиции, окопы, гнилая вода под ногами, стужа...
      Наступал 1917 год.
      По окопам поползли слухи о дворцовом перевороте, об убийстве Распутина, о бунте матросов на Балтике.
      Солдаты чутко ко всему прислушивались, ждали больших перемен, хоть и не знали, с какой стороны они придут.
      А война шла своим чередом. Немецкие и русские солдаты, зарывшись, как кроты, в землю по обоим берегам Двины, тянули осточертевшую лямку окопной жизни. По временам то на одном, то на другом участке тишину разрывала пулеметная и ружейная стрельба.
      Двина была скована льдом. На пустынной ледяной глади лишь кое-где бугрились плохо замаскированные мины. Впереди наших окопов тянулось проволочное заграждение в три кола.
      Дежурные части, часовые и подчаски в окопах и на командных пунктах вели тщательное наблюдение за противником. Обо всем замеченном на другом берегу Двины делались записи в журналы наблюдения.
      Зима в тот год стояла в Прибалтике холодная, со снежными метелями. Чтобы не обморозиться, солдаты сменялись на постах каждые один-два часа. Треть эскадрона сидела в окопах, остальные грелись в землянках, дожидаясь своей очереди сменить товарищей.
      Время от времени в непосредственной близости от наших окопов и землянок рвались снаряды. Смерть вырывала из наших рядов то одного, то другого. Глядя на носилки, покрытые окровавленной шинелью, мы невольно с тоской думали: кто следующий, кого ждет такая же участь?
      В зимние длинные ночи особенно мучительно стынуть в окопах. Чтобы как-то скоротать время до утра, мы зарывались в гнилую солому и, тесно прижавшись друг к другу, рассказывали всякие были и небылицы, предавались воспоминаниям о далекой мирной жизни.
      В каждой землянке имелся свой признанный рассказчик, которого слушали с особой охотой. Был и у нас такой - пожилой солдат Кулешов, прибывший к нам в полк с маршевым эскадроном.
      Мне запомнился один из его рассказов, образец солдатского фольклора. Байка эта называлась "От чего пошла война России с германцем".
      Обычно Кулешов начинал ее так:
      - Вот вы, братцы, спрашиваете, с чего пошла нонешняя заваруха? Ежели совру, поправьте, но, сказывают, накликал войну не бог, не царь, а... Впрочем, давайте уж начну по порядку...
      И рассказывал не спеша Кулешов про Ваську-мудреца, сумевшего перехитрить мудреца немецкого, из-за чего кайзер Вильгельм, разгневавшись, объявил войну России.
      Однажды, когда Кулешов закончил свой рассказ, Исаев, усмехнувшись, сказал:
      - Хороша твоя сказка, только для малых ребятишек она. И придумали ее царские холуи, чтобы голову народу заморочить. А вот я тебе не сказку расскажу, а саму правду-матку.
      Он расстегнул шинель, пошарил в нагрудном кармане гимнастерки, извлек оттуда сложенный вчетверо, потертый на сгибах газетный лист и со словами "Слушайте да мотайте себе на ус!" начал читать:
      Нам в бой идти приказано:
      "За землю сгиньте честно!"
      За землю? Чью? Не сказано.
      Помещичью, известно.
      Нам в бой идти приказано:
      "Да здравствует свобода!"
      Свобода? Чья? Не сказано.
      Но только не народа.
      Нам в бой идти приказано:
      "Союзных ради наций".
      А главного не сказано:
      Чьих ради ассигнаций?
      Кому война - заплатушки,
      Кому - мильон прибытку.
      Доколе ж нам, братушки,
      Терпеть такую пытку?
      - И это в газете пропечатано? - изумился Кулешов. - Да ведь это же крамола - против царя, против министров!
      - Эх, ты, дурья голова, - опять усмехнулся Исаев. - Газета газете рознь.
      Он поднес газетный лист к глазам Кулешова:
      - Читай, если грамотный. Видишь буквы: РСДРП. Понял? И сложил эти стихи наш брат солдат, помудрее твоего Васьки-мудреца.
      Признаться, мне, молодому солдату, не очень разбиравшемуся в политике, больше пришлись по душе стихи, прочитанные Исаевым, чем сказка Кулешова. Занозой засели в голове горькие, гневные строки:
      Доколе ж нам, братушки,
      Терпеть такую пытку?
      За власть Советов
      Стоял март 1917 года...
      Политические новости доходили до нас скупо. Хотя и принято считать, что солдат обо всем узнает раньше своих командиров, но мы даже в марте ничего толком не слыхали о Февральской революции. Только понимали, что офицеры нервничают не зря. Кое-кто из драгун объяснял это тем, что офицеры в долгу перед нами: из нашего фронтового приварка воровалась крупа, деньги за которую офицеры клали себе в карман. Солдаты поумнее, такие, как Исаев, говорили, что дело не в крупе: ведь обкрадывали нас уже не первый год, и до последнего времени это не мешало офицерам смотреть на нас свысока, без зазрения совести. Значит, причина в другом, в чем-то более важном. Но в чем?
      Тут как раз подошел срок очередной смены. Драгун отвели из окопов в тыл на отдых, а наше место занял другой полк дивизии. Нас разместили в уединенном поместье, далеко от железной дороги. Глухомань...
      Радио тогда не было, газет мы не получали. Единственный источник информации - полевой телефон. Обычно новости сообщали нам штабные телефонисты или дежурные по подразделениям. Но тут, как назло, сколько ни подслушивали солдаты телефонные разговоры, ничего узнать не удалось: офицеры говорили больше по-французски, а если по-русски, то "темнили".
      Однажды - это было десятого марта по старому стилю - сидели мы на бревне в расположении полка, курили махру и ломали голову, как бы разжиться "разведданными" о событиях в тылу. Видим, едет наш эскадронный фуражир по направлению к железной дороге.
      - На станцию?
      - На станцию.
      - Обожди минутку!
      Мы быстро посовещались, потом я подошел к фуражиру, дал ему три рубля и попросил купить, сколько бы ни стоило, газеты. Фуражир уехал.
      Надо сказать, три рубля для солдата были большие деньги, если учесть, что его месячное денежное довольствие составляло пятьдесят копеек. Я же, как полный георгиевский кавалер, получал за свои четыре креста двенадцать рублей в месяц и считался в эскадроне богачом.
      Кажется, в этот день мы не ели, не пили в ожидании фуражира. Наконец он приехал.
      - Нате вашу газетку. Только на самокрутки она и годится, а спекулянт за нее целковый содрал!
      Теперь, пятьдесят с лишним лет спустя, я уже не помню, что это была за газета, выветрилось из памяти ее название, да и не в названии дело. Но хорошо помню, как прочитали мы в ней: "2 марта Николай Второй Романов отрекся от престола в пользу своего брата Михаила". Ниже сообщалось: "Михаил также отрекся от престола на следующий день, третьего марта".
      "Что это значит? Как отрекся, почему отрекся? Не по доброй же воле оставил престол?" Все перемешалось в голове. Кто объяснит, где собака зарыта? К кому пойти?
      Посовещавшись, я и еще несколько солдат решили обратиться к нашему эскадронному командиру Козлову. Это был неразговорчивый и строгий служака, но солдаты уважали его за справедливость.
      Встретил нас Козлов хмуро. На первый же вопрос ответил вопросом:
      - Откуда узнали?
      Показали ему газету. Эскадронный посмотрел на нас исподлобья, поджал тонкие губы:
      - Это все - высокая политика. Я человек военный, в политику не вмешиваюсь. И вам не советую...
      С тем мы и ушли.
      На следующий день нам удалось раздобыть новую газету. Хоть и туманно было там написано, но поняли мы, что в Питере произошли важные события. Короче говоря, революция! Что это означало, мы тогда еще себе плохо представляли, но пришли к одному выводу: хуже, чем при царе, не будет.
      Среди нас, кавалеристов, не было большевиков, может быть, один только Исаев. Но ветер свободы, гулявший по России, залетел и в нашу глухомань. Все сразу решили: надо что-то делать, действовать! Стремление это было еще не осознанным, возникло оно стихийно.
      Однажды собрались мы на лужайке, смотрим друг на друга, и кому-то бросилось в глаза, что очень уж много среди нас георгиевских кавалеров. На кого ни поглядишь - то медаль на груди, то крест, два креста, а то и полный набор - все четыре. И не удивительно: не один год воевал наш полк.
      И опять верную мысль высказал Исаев: раз царя больше нет, долой царские регалии!
      - Не выбрасывать же кресты, - возразил Исаеву Кулешов. - Как-никак серебро да золото.
      - Зачем выбрасывать? Пожертвуем их в фонд революции, - предложил Исаев.
      Сказано - сделано. Кто-то притащил мешок, и здесь же, на лужайке, в него посыпались георгиевские кресты и медали. Это был наш первый отклик на революционные события.
      Отныне мы заботились главным образом о том, чтобы раздобыть газеты. Каждый день мы снаряжали на станцию посыльного, и он приносил все, что удавалось там найти. Обычно это были зачитанные, уже прошедшие через многие руки газетные листы.
      Так как газеты попадались разных партий - и кадетов, и меньшевиков, события в каждой из них толковались по-своему, оттого и сумбур в наших головах был еще больший.
      Однажды встречаю Константина Рокоссовского - он служил в нашем полку, только в другом эскадроне. Идет мрачный. Остановились, закурили. Спрашиваю, как он смотрит на события. Оказывается, и у них в эскадроне тоже никто толком не поймет, что же происходит в России.
      В конце концов мы все же выудили из газет то, что касалось нас непосредственно: повсюду - и в тылу, и в армии - создаются Советы рабочих, крестьянских и солдатских депутатов. Стало быть, и нам надо объединяться...
      ...Полк снова уходил в окопы. На этот раз драгуны сменяли на позициях гусарский Александрийский полк.
      В этом полку служил мой земляк Петр Лыков. Встретились мы с ним и, как обычно бывает между земляками, сначала заговорили о родном селе - где кто теперь, что пишут из дому. А потом поделились свежими солдатскими новостями.
      Лыков рассказал мне, что им приказано снять с погон трафарет - букву "А", обозначавшую имя царицы - шефа полка.
      - Всю неделю соскабливаем краску с погон, а она так впиталась, что ее никак не счистишь, - сетовал Лыков. - Ребята смеются: "Вот беда свалилась на нашу голову. От царя избавились, скинули Николашку с трона, а царицу Александру никак с погон сбросить не можем. Засмеют теперь нас, гусар, драгуны". Да и есть над чем посмеяться. Погоны после чистки стали как тряпки, а метка от трафарета все равно заметна.
      - А вы совсем сбросьте погоны, - предложил я.
      Лыков возмутился:
      - Ты что, Тюленев, рехнулся? Какой же солдат без погон?
      - Ничего! Попа и в рогоже можно узнать.
      Неожиданно Лыков задал мне вопрос:
      - А что, Тюленев, в вашем полку получен указ, чтобы впредь в армии личный состав на "вы" друг к другу обращался?
      Я ничего об этом не слышал.
      - Так вот знай, - стал просвещать меня Лыков, - у нас уже зачитан приказ. Теперь мы должны величать друг друга "господин солдат", "господии ефрейтор", "господин унтер-офицер"... И начальство: "корнет", "поручик", "штабс-ротмистр", "ротмистр", "полковник" - все господа! Титулы "ваше благородие", "превосходительство" отменяются. А что, здорово Керенка придумал?
      - Здорово-то здорово, - усомнился я, - да какая нам от этого польза? Права-то у офицера остаются прежние, хоть солдата и господином будут называть. Вот войну бы отменили, тогда другое дело.
      - Да, не мешало бы, - согласился Лыков.
      И тогда я высказал Лыкову то, над чем думал последние дни:
      - Требовать надо, чтоб послали в Петроград делегацию от солдат, пусть разведает, что там делается.
      Лыкову эта мысль пришлась по душе.
      - Здорово! Но кто это потребует и у кого?..
      - По начальству все нужно делать, - не задумываясь, ответил я. - Прежде всего доложить взводным, не согласятся - эскадронному...
      Несколько дней спустя и в пашем полку объявили приказ Временного правительства. Солдаты уже знали об этом от гусар и потому не удивились новым титулам. Удивляло другое: отношение к нам со стороны начальства. Не только эскадронные, но и старшие офицеры полка стали больше интересоваться настроением солдат. Если раньше в окопы редко когда заглядывал эскадронный офицер, то теперь к нам стал наведываться и сам командир полка полковник Дороган.
      Помню, как-то сидели мы в блиндажах. При появлении полковника дежурный унтер-офицер Прокофьев подскочил к нему с рапортом. При этом назвал его "господин полковник". Его высокоблагородие всего передернуло от такого обращения. Еще бы!
      Дороган служил в свите его величества, с гордостью носил золотые вензеля монарха. Правда, к этому времени ему пришлось снять "высочайшие вензеля".
      С трудом подавив раздражение, командир полка горько улыбнулся:
      - Вот, господин унтер-офицер, мы теперь с вами равные, я уже не высокоблагородие, а некий демократ - гражданин, как и вы.
      - Так точно! - гаркнул в ответ Прокофьев.
      Это еще больше разозлило Дорогана. Он поспешил переменить тему разговора:
      - Ну как, довольны солдаты службой при Временном правительстве?
      - Службой-то довольны, вашбр... виноват, господин полковник, - ответил Прокофьев.
      Высокомерная, снисходительная улыбка на лице Дорогана словно говорила: понимаю, трудно переключиться с "благородия" на "господина".
      После непродолжительной паузы Прокофьев выпалил:
      - Да вот только солдаты жалуются на войну. Все спрашивают, когда она кончится. Устали очень. Да и из дому вести плохие идут - голодают семьи...
      Лицо Дорогана посуровело.
      - Передайте, господин унтер-офицер, солдатам, чтобы они не беспокоились. Временное правительство примет все меры, чтобы улучшить положение их близких. А воевать, братец, нам нужно до победного конца, иначе наши союзники обидятся.
      Прокофьев молчал, солдаты переглядывались между собой, улыбаясь в усы, и тоже молчали.
      Командир эскадрона Козлов, сопровождавший Дорогана, предложил ему пойти на командный пункт, и они вышли из блиндажа.
      - Вот тебе, бабушка, и Юрьев день, - сказал Кулешов, махнув рукой в сторону ушедших офицеров. - Воюй до победного конца. А где он, этот конец? В могиле?..
      В этот день многие солдаты писали письма домой. Каждый сообщал семье, что, видимо, вернется не скоро. Что царь, что Керенский - одна шатия, и направление у них одно: сиди, солдат, в окопах, пока не сгниешь...
      Вечером после дежурства зашел к нам в землянку связист Смолин и рассказал о подслушанном разговоре между полковником Дороганом и ротмистром Козловым:
      - Дороган приказал командиру эскадрона брать на заметку пораженцев и изолировать их, а наиболее активных направлять в штаб полка.
      Это сообщение Смолина обеспокоило солдат и в то же время еще более укрепило их решимость отстаивать свои права, бороться за прекращение войны.
      В апреле в нашем полку и его подразделениях были созданы солдатские комитеты. В полковой комитет входили по одному выборному от эскадрона, команды и пять офицеров полка: тридцать выборных от четырех тысяч солдат и пять представителей от двадцати офицеров.
      В президиум комитета были выбраны в основном офицеры, как наиболее грамотные и образованные. Но оказалось, что настроены они были отнюдь не революционно. Офицеры первым долгом осудили пораженчество, занялись выявлением "неблагонадежных" солдат, развернули агитацию за продолжение войны до победного конца. Их довод на первый взгляд звучал убедительно: "Заставим немцев подписать мир, а тогда айда по домам!"
      Такая деятельность офицеров привела к тому, что на некоторых общих собраниях голосовали за резолюции, призывавшие к наступлению на фронте.
      Но все же и мы кое-чего добились. На одном из собраний постановили послать в столицу делегацию, которая все выяснит и по возвращении доложит о том, что происходит в тылу и какого направления нам, фронтовикам, держаться в дальнейшем.
      Делегацию избрали в составе четырех человек: от офицеров подполковника князя Абхазия и ротмистра Гутьева, от солдат - Давыдова и меня. Нам с Давыдовым солдаты дали наказ ясный: узнать, когда будет заключен мир, скоро ли передадут землю крестьянам, и потребовать, чтобы при дележе земли не забыли о тех, кто сидит в окопах.
      У делегатов-офицеров были, конечно, свои планы. Накануне нашего отъезда меня и Давыдова вызвал к себе князь Абхазии. Говорил он с нами мягко, отеческим тоном. Но слова его нам не понравились. Он заявил, что по приезде в Питер мы все четверо первым делом пойдем к военному министру Временного правительства Гучкову и заверим его, что личный состав 5-го Каргопольского драгунского полка исполнен решимости продолжать войну до победного конца, что состояние духа у каргопольцев боевое.