Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Ключ к тайне

ModernLib.Net / Исторические приключения / Триз Джефри / Ключ к тайне - Чтение (стр. 1)
Автор: Триз Джефри
Жанры: Исторические приключения,
Детские приключения

 

 


Джефри Триз

Ключ к тайне

Глава первая

Рассвет таит опасность

Я спросил, не взять ли пистолет или хотя бы длинное, устрашающего вида копье, которое висит над широким очагом нашей кухни, с тех пор как я себя помню. К моему огорчению, отец шепотом ответил: «Нет». А Том не просто огорчил, а прямо-таки взбесил меня, сказав с заносчивой усмешкой, свойственной старшим братьям:

– Ты, кажется, воображаешь, малыш, что это набег на Шотландию? Или, может, ты собрался в поход против испанцев?

Хорошо, что в кухне, где мы шептались, было совсем темно. В очаге не тлел ни единый уголек, хотя за всю мою жизнь (а наверное, и до моего рождения) огонь в нем не угасал никогда. Но, прежде чем лечь, мать, как всегда, завалила жар комьями черного сырого торфа, и теперь ни искорки не мелькнет до самого утра, когда одним движением кочерги она разбудит веселое пламя.

Хорошо, что в кухне темно и Том не видит моего лица. Мне уже начинают надоедать его постоянные насмешки, И почему бы нам не взять оружие? Предстоит опасное дело – это видно по всему. Иначе зачем глухой ночью мы выбираемся из дому, крадучись, точно лиса из курятника?

– Оставь парня в покое! – глухим шепотом сказал отец. – И ни звука, пока не выйдем из дому, а то разбудите мать и девочек.

– А разве мать… – начал было я.

– Ш-ш-ш! – строго зашипел на меня Том, совсем как церковный староста на прихожан, болтающих во время богослужения.

Я вознаградил себя тем, что, пока мы пробирались к двери, стукнул его по ноге, а он и пикнуть не посмел. В конце концов, ему было только шестнадцать, и в случае чего отец отодрал бы его так же охотно, как и меня.

На дворе было не очень темно. Взошла луна; небо над гребнем гор совсем посветлело, и только наша долина еще тонула во мраке. Потоки серебряных лучей, пересекая долину высоко над нашими головами, уходили в дикие ущелья горы Бленкэтры. В лунном свете резко выделялись чернильные тени, сгустившиеся в лощинах. Луна поднималась все выше и выше; как волны морского отлива, отступала тьма, скользя по склонам гор, и я понял, что к тому времени, пока мы дойдем до стены сэра Филиппа, станет достаточно светло, чтобы выполнить задуманное дело.

Мы вышли на теплый летний воздух, и собака, лежавшая у порога, молча поднялась. Она не залаяла, не зарычала – ведь шли свои. Отец замедлил шаг, как бы в нерешительности, затем что-то сказал, и хвост Снэпа опустился. Пес тихонько и грустно вздохнул и снова свернулся в клубок, зарывшись носом в пушистый, мех. Если бы Снэп в эту ночь пошел с нами, как он хотел, мне бы удалось избежать смертельной опасности, но зато эта повесть никогда не была бы написана. Однако сделанного не воротишь, и, кто знает, быть может, в конце концов все получилось не так уж плохо.

Не говоря ни слова, мы гуськом спускались вниз. По дну долины бежал ручей, через который перебирались по гранитным валунам; зимой валуны нередко покрыты водой, но в июльские ночи они на целый фут выступают из пены. Здесь можно было переговариваться в полный голос, так как шум стремительно бегущего потока заглушал наши голоса.

– Мать только разволновалась бы, – сказал отец. – Да и чем меньше народу будет знать о сегодняшнем деле, тем лучше. Меньше придется врать, если начнутся допросы.

Мне было приятно, что он сказал: «Чем меньше народу будет знать, тем лучше». Значит, меня считают мужчиной в мои четырнадцать лет! Что бы там ни говорили, а нам предстояло опасное дело. Уже тогда мы знали, что с сэром Филиппом лучше не связываться, хотя и не подозревали, какой это жестокий враг.

А вообще-то не очень можно верить моему отцу, когда он говорит, что бояться нечего. Поглядели бы вы, как ловко он карабкается на скалу, чтобы снять заблудившуюся овцу! Или как он на Кесуикском рынке быстро расправляется с каким-нибудь пьяным шахтером-немцем – детиной вдвое больше себя, – который бормочет что-то на своем тарабарском языке, размахивая огромным ножом.

Если отцовская рыжая борода поднялась торчком, а его широкая грудь сотрясается от смеха и он бормочет: «Все в порядке, положитесь на меня, бояться здесь нечего», можете быть твердо уверены, что неприятностей не миновать.

Но в эту ночь ничего не должно было случиться. Все хранилось в глубокой тайне.

Даже Тому не удалось ни о чем пронюхать до той минуты, когда отец разбудил нас за полночь, приказал взять в руки деревянные башмаки и тихо спускаться вниз. Вот тогда-то мы и догадались, в чем тут дело!

Наша семья довольно благополучно жила в долине до тех пор, пока года два назад сэр Филипп Мортон не получил в наследство поместье своего покойного деда. Браунриги, Беллы, Эткинсоны, Хадсоны, Кокбейны – все мы спокон веку были фермерами и со времен земельной описи – а мне кажется, еще даже со времен основания Рима, а то и с самого всемирного потопа – пасли своих овец на склонах гор. Мы получили земли от самого короля и платили налог только на войну с шотландцами. Мы не принадлежали к джентри, мы были иоменами, или «государственными людьми», как в шутку называли самих себя, но отличались независимостью, и сам черт был нам не брат. Поэтому не испугались мы и молодого рыцаря, который прыскал духами носовые платки и у хердвикской овцы не мог отличить голову от хвоста!

Но сэр Филипп вскоре показал нам, что он вовсе не размазня. Напротив, это был кремень, и мы очень жалели фермеров с низин, которые арендовали у него землю; арендная плата у них взмывала вверх, как ракета. А потом он добрался и до нас.

С нами не так-то легко было справиться. Но он нашел способ.

На дне долины, у реки, тянулись луга, которые с незапамятных времен считались общинными. Не то чтобы они были ничьими, – это были наши луга, Браунригов, Беллов и прочих фермеров, которые сотни лет обрабатывали поля Лонсдейла. И горе тому, кто захотел бы огородить эти луга каменным забором и объявить их своей собственностью! Горе ему, даже если у него есть деньги, лакеи в ливреях и его величают «сэром»!

Вот что сделал сэр Филипп этим летом. В один прекрасный день, на заре, его люди пришли в долину и принялись за работу. Почти все наши в это время были далеко в горах (сам я был в школе), и, когда старик Эткинсон попытался усовестить работающих, они пригрозили сбросить беднягу с берега в Грету. Так что стена была готова раньше, чем наши успели собраться и все обсудить. Ну и горевали же они потом! Но после драки, кулаками не машут – от этого мало толку.

А сэр Филипп теперь плевать на нас хотел! Он потребовал у нас документы на право владения землей, помахал перед нашим носом свитком пожелтевших бумаг, доставленных на латинском языке – кто знает, что в них написано! – и заявил, что мы можем подавать в суд. А судиться с ним никому не хотелось. У нас не было денег, чтобы нанять стряпчих, да мы им и не доверяли. Кроме того, как сказал отец, чего ради ломать шапку перед судьями и выпрашивать землю, коли она наша и всегда была нашей?

Вот почему в эту ночь по долине бесшумно двигались тени. Со всей округи сходились к условленному месту мужчины и мальчики. А местом этим была стена сэра Филиппа Мортона.

Недавно сложенная, она сверкала белизной в потоках лунного света, добравшегося уже до самого дна долины. Такими же белыми, лишенными красок, казались и лица собравшихся. Их зубы блестели, когда они приветствовали нас смехом и шутками. Все это очень напоминало сбор на охоту за лисицами; не хватало только собак.

Отец прищурился на луну, которая, точно корабль «Золотая лань», тихо плыла по небесным просторам.

– До утра времени много, друзья. Но, прежде чем начать, я хочу рассказать ребятам о нашем решении.

Мы все столпились вокруг него, и отец заставил нас дать торжественную клятву, что мы никому и словом не обмолвимся о ночном деле. Сэр Филипп ничего не сможет сделать с целой деревней, но, если ему удастся заполучить улики против одного или двух, он постарается отомстить им сполна.

– Держитесь друг друга да помалкивайте, – закончил отец.

Он решительно поплевал на руки, шагнул к стене и начал разбирать верхний ряд камней. Никогда не забуду, как упали и зазвенели первые плоские камни. Жребий был брошен.

Мы принялись за дело с твердым намерением сравнять с землей великолепную стену сэра Филиппа. Эту стену клали сухим способом, как обычно строят в наших краях загоны для овец. У нас необтесанные камни не скрепляют известкой, их просто плотно пригоняют друг к другу, а через равные промежутки кладут камень определенного размера и формы, который держит весь ряд. Нужно большое умение, чтобы возводить такие стены. Хорошо сложенная стена выдерживает порывы зимних ветров и натиск больших сугробов. Стены, построенные под Бленкэтрой моим дедом, пережили его и меня переживут. А вот стена сэра Филиппа простояла недолго!

Нас в эту ночь собралось человек тридцать-сорок, и мы работали, как в самую страдную пору, когда во время сенокоса с озера вдруг нагрянет гроза. Руки у меня были в крови – я сорвал ноготь об острые камни. С каким стуком и грохотом рушилась стена! С каким наслаждением мы превращали ее в кучу щебня! Даже взрослые мужчины и те смеялись, как школьники.

– Ну-ка, Питер, – сказал мне отец, – не в службу, а в дружбу: беги на дорогу да гляди в оба, не идет ли кто… Мистер Белл малость тревожится, говорит, надо выставить дозорного.

– Может, он думает, что это набег на шотландцев? – сказал я, подражая голосу Тома.

Но, по правде говоря, я не прочь был пойти. Руки болели, а разбирать стену оказалось легко и приятно лишь первые полчаса.

Я стал подниматься от реки к проезжей дороге. В сторону Кесуика видимость была превосходной: дорога белая и блестящая под луной, извиваясь, уходила вдаль, и лишь кое-где ее пересекали темные тени дубов, ясеней и берез.

В сторону Пенрита видно было хуже, так как дорога скрывалась за поворотом. Я дошел до этого места и поглядел на восток. Мили на две отчетливо виднелась дорога, взбиравшаяся по склону Бленкэтры, которую я и по сей день считаю прекраснейшей горой на свете.

Здесь на повороте мне и надо было остановиться, так как на той стороне находился дом сэра Филиппа. Я даже видел, как лунный свет дробится в его замечательных стеклянных окнах, хотя до усадьбы было добрых три мили ходу. Но мне хотелось стоять там, откуда можно было видеть своих, слышать шутки, которыми они перебрасываются, и глядеть, как, точно от грома трубы иерихонской, рушится великолепная стена.

Поэтому, бросив взгляд на восток и убедившись, что в той стороне дорога безлюдна, я повернул обратно. Тем дело и кончилось – дозорный из меня получился никудышный.

Солдаты говорят, что рассвет – самое опасное время. Я слышал это от людей, которые сражались в Ирландии, В Нидерландах и в сырых, мрачных лесах испанских владений в Южной Америке. В эту пору слабеет зоркость часового, тяжелеют веки, и хитрый враг всегда выбирает это время для внезапной атаки. Приближался рассвет. Скоро зайдет луна. На востоке густая синева неба начинала бледнеть, с лугов поднимался туман, и я различал теперь только головы и плечи людей, стоявших вдоль всей стены в нескольких шагах друг от друга. Высоко над нами, вокруг горных вершин, как тяжелый балдахин над кроватью, висели клубы густого тумана.

Стена стала такой низкой, что я перестал видеть ее. Зато я заметил, как молодой Дик Хадсон, громко рассмеявшись, перепрыгнул через нее, и вспомнил рассказ, который мы читали в старой книге по истории Рима о том, как Рем с презрением перепрыгнул через первую низкую стену, окружавшую город. А Ромул убил его. Пожалуй, и сэр Филипп с удовольствием убил бы Дика Хадсона, если бы увидел его в эту минуту. Но сэр Филипп далеко и никогда не узнает…

Если спросят, кто разрушил стену, мы скажем, что это, без сомнения, дело рук дьявола. Он ведь издавна славится тем, что уничтожает все, от чего не прочь избавиться добрые люди!

Итак, близился рассвет, а вместе с ним приближалась и опасность, о которой не подозревал я, поглощенный зрелищем того, как последние камни летели вправо и влево в высокую мокрую траву.

Я скорее почувствовал, чем услыхал, приближение всадников.

Они ехали не по каменистой дороге и не по спекшейся от солнца голой земле; они почти беззвучно скакали по зеленой обочине, так, что не слышно было топота копыт, эхом перекатывающегося от холма к холму, и лишь глухо и мерно дрожала земля.

Я не подозревал об их приближении до тех пор, пока они не вылетели из-за поворота в какой-нибудь сотне ярдов от того места, где я стоял.

Впереди скакал сам сэр Филипп: я узнал его серую лошадь. За ним цепочкой растянулись еще человек двенадцать, и каждый всадник был вооружен мечом или пистолетом, а некоторые и тем и другим.

Я был так ошеломлен, что в первую секунду лишь смотрел на них разинув рот. А затем, поскольку рот был открыт, сунул туда два пальца и свистнул. Вот тут-то эхо и пошло гулять кругом!

Каждый спасался как мог. На мое счастье, дорога шла вдоль крутого горного склона, меж громоздившихся скал, среди которых легко было укрыться; едва успел я отскочить в безопасное место, как кавалькада поравнялась со мной. И тут словно какой-то бес толкнул меня под руку. Я схватил камень и метнул его прямо в сэра Филиппа. Думаю, что мне не удалось задеть ни коня, ни всадника – они мчались слишком быстро, – но лошадь бросилась в сторону, и это вызвало временное замешательство среди тех, кто ехал позади.

– Вот один из них, сэр! – крикнул кто-то, вскидывая пистолет.

В сумерках сверкнула вспышка – просто чудо, что моя повесть не закончилась на этом. Пуля просвистела у меня в волосах – наверное, они стали дыбом, потому что до тех пор в меня еще никто не стрелял. Я ничуть не преувеличиваю. С головы у меня сорвало шапку: она упала где-то среди скал, но ни времени, ни охоты разыскивать ее не было. Вместо этого я кинулся вверх, в горы, как заяц, за которым гонятся все охотничьи псы Камберленда. Лишь когда сердце готово было выскочить из груди, я, задыхаясь, повалился на гранитный выступ скалы и посмотрел вниз, в долину.

Нигде не было видно даже следов отца, брата или соседей. Люди растаяли, как снег в июне. При свете разгорающегося дня можно было разглядеть только сэра Филиппа и его слуг, которые в угрюмом молчании теснились вокруг развалин стены.

Окольным путем я добрался домой. Мне навсегда запомнилось это летнее утро, солнце, встающее из-за гор между вершинами Грейт Мелл и Грейт Дод, дикие розы на берегу Греты и душистый запах скошенного накануне сена. Я особенно остро ощущал прелесть окружающего, потому что, пройди пуля на два дюйма ниже, мне бы уже не увидеть, как встает над Лонсдейлом солнце. Но в то время, когда, перепрыгнув через ручей, я стал подниматься к своему дому, мне и в голову не приходило, что пройдет много и много дней, прежде чем я снова увижу родные места. По правде сказать, я думал только о завтраке.

Глава вторая

Бегство

Занятия в школе начинались в шесть часов утра. А зимой – в семь, если только удавалось пробраться сквозь снежные заносы. Школа находилась внизу, в Кростуэйте, под сенью церковной башни. Вокруг расстилалась широкая, плоская равнина. Во время паводка озеро Дервентуотер сливалось с озером Бассентуэйт, и тогда церковь и школа, стоявшие на узкой возвышенности, оказывались как бы на острове, окруженном белой молчаливой водой. От дома до школы было ровно пять миль ходу, и дорога почти все время шла под гору.

У меня был косматый старый пони Натаниэль, и я очень любил ездить верхом. Дорога проходила по главной улице Кесуика, поэтому я ежедневно оказывался в самой гуще жизни, чему немало завидовали многие из взрослых, которым приходилось сидеть в безлюдных долинах, по целым неделям не видя ни одного нового лица.

Вот было бы здорово, если бы я мог рассказать друзьям о треволнениях прошедшей ночи! Но я не забывал нашей клятвы молчать. Это, однако, не помешало мне мысленно сочинить целую историю о том, как я с презрением глядел на сэра Филиппа с вершины неприступной скалы, а затем метнул в него стофунтовый валун и сбросил в реку и коня и всадника. Конечно, ребята бы мне не поверили, но дружно аплодировали бы, если бы я разыграл перед ними всю сцену, изобразив надменного сэра Филиппа и свое собственное геройство.

Во всяком случае, я твердо решил вернуться на то место вечером, когда на дороге никого не будет, и разыскать свою шапку. Простреленная шапка! Тут есть чем похвастать в школе, это убедит даже самых недоверчивых. Они хорошо знают эту зеленую шапку; кроме того, на ней вышито мое имя, и им не удастся притвориться, будто они считают, что я где-то стащил ее. А я уж сумею выдумать правдоподобную историю об этой шапке, – думал я с ликованием.

Увы, я не успел выполнить задуманное. А это было бы так кстати!

Это утро ничем не отличалось от предыдущих. Все классы сидели вместе в одной большой комнате, но на разных скамьях. Писали, зубрили грамматику, латинскую и греческую литературу, древнееврейский язык – каждый учил то, что соответствовало его возрасту. Старше меня было всего несколько мальчиков. Им уже исполнилось лет по пятнадцать-шестнадцать, и они собирались вскоре ехать учиться в королевский колледж в Оксфорд. Учитель считал, что я тоже должен ехать с ними, но я никак не мог решиться. Меня тянуло посмотреть на белый свет, да не хотелось уезжать из дому.

В этот день решение пришло само собой.

В одиннадцать часов занятия окончились, и наступил двухчасовой перерыв, во время которого школьники обычно завтракали тем, что прихватили из дому, и играли в различные игры.

Помню, мы с Тимом Муром побежали на озеро купаться, так как стоял один из тех томительных знойных дней, когда горы теряют реальные очертания, а воздух в огромной чаше долины неподвижен, как стоячая вода. Мы взяли с собой Натаниэля и ехали верхом по очереди – Тим живет в городе, и у него нет собственного пони.

Мы искупались, обсохли на солнце, и только я начал натягивать через голову рубашку, как вдруг на берегу озера появился Джордж Белл, который бежал по направлению к нам, что-то крича и размахивая руками.

– Питер Браунриг!

– Привет! – отозвался я.

– Тебя зовет учитель, – сказал он, еле переводя дыхание.

Я взглянул на солнце и сообразил, что сейчас немногим больше двенадцати, значит, до начала уроков остается почти час.

– Подождет! – ответил я.

– Конечно, – подтвердил с усмешкой Тим. – Скажи ему, что ты обегал все кругом и не смог нас найти.

– Нет, уж лучше пойдем. Там тебя спрашивают какие-то люди.

– Люди? – повторил я.

– Двое мужчин, – ответил он. – Один из них наш констебль, а другого я не знаю. У них твоя зеленая шапка…

Как только он сказал о зеленой шапке, я понял, что дело плохо. Должно быть, я здорово побледнел, потому что Тим пристально взглянул на меня.

– Что ты натворил, Питер, дружище?

– Ничего, – сказал я.

Это была ложь, но я ответил машинально, так как старался собраться с мыслями. Мне стало страшно – не стыжусь в этом признаться. Вы бы тоже испугались на моем месте. Они нашли шапку и знали, кому она принадлежит. Я не ведал, какое наказание полагается за то, что я кинул камнем в человека, но так как этим человеком был один из самых важных джентльменов в округе, то легко было догадаться, что меня ждет тяжкое наказание. Если меня и не повесят, то уж тюрьмы не миновать, а в придачу могут отрезать уши или нос или выпороть плетьми. Ведь все главные свидетели – люди сэра Филиппа, а они клятвенно подтвердят все, что скажет их господин.

Прежде всего я, как и любой другой мальчик на моем месте, решил: скорее домой! Это инстинктивное чувство не исчезает до тех пор, пока человек не становится совсем взрослым. Детям всегда кажется, что нет таких затруднений, из которых их не мог бы вызволить при желании отец.

Я схватил Натаниэля за повод и вскочил ему на спину

– Поеду домой, – сказал я, – но вы им этого не говорите. Джордж, ты скажи, что не смог меня найти, а ты, Тим, объясни, что мы расстались около Скалы Монаха.

Оба мальчика смотрели на меня, вытаращив глаза.

– Ты хочешь прогулять занятия? – спросил Джордж. – Старик с тебя шкуру спустит.

– Его-то я не боюсь, – ответил я, стараясь говорить внушительно и драматично. – Меня пугает шериф, а может быть… и палач!

Не теряя времени, я ударил пятками в круглые бока Натаниэля и ускакал прочь.

Все шло прекрасно, пока мальчики не скрылись из виду. Но, по мере того как Натаниэль с галопа перешел на рысь, а в гору и вовсе потащился шагом, я все меньше и меньше чувствовал себя героем.

Ну и влип же я в историю! Вот не повезло-то! Из двадцати или тридцати человек, участвовавших в разрушении стены сэра Филиппа, я оказался единственным, кого выследили, хотя в действительности я сделал куда меньше, чем остальные. Но я совершил нападение: кинул камень, который, правда, пролетел мимо цели… В этом не было ничего особенного. Когда я был маленьким, я часто кидался камнями и попадал в людей, однако за мной никогда не приходил констебль. Но теперь речь шла о сэре Филиппе Мортоне, а это совсем другое дело.

Как я подгонял беднягу Натаниэля, когда он мелкими шажками взбирался на бесконечную гору! Он старался изо всех сил, солнце нещадно палило нас обоих, но я боялся, что меня схватят прежде, чем я доберусь до дома. Один раз я услышал топот копыт и оглянулся, но это оказался джентльмен из Кесуика, который проехал мимо, кивнув мне, как обычно. Он-то, во всяком случае, еще ничего не знал о моих злодеяниях.

Какое радостное чувство охватывает человека, когда с большой дороги он сворачивает на каменистую тропинку, которая из долины ведет прямо к его дому и больше никуда! Но никогда еще не был я так счастлив при виде того, как расступаются крутые холмы, открывая передо мной зеленый оазис Лонсдейла, ручьи, бегущие вниз, словно пролитое молоко, и дым, поднимающийся из нашей трубы и из труб соседних ферм, расположенных ниже и выше нас по склону холма.

Неужели мне придется разыскивать отца на горе? Нет, он был дома и, стоя на пороге, глядел, загородив глаза от солнца, как Натаниэль, поднимая тучу брызг, переправляется через ручей.

Я слышал, как он сказал: «Слава Богу!» – и на звук его голоса выбежала мать, вытирая глаза голубым полотняным передником. Я понял, что им все известно.

– Простите меня! – только и сумел проговорить я. – Не волнуйтесь.

– Тебе надо уходить, – сказал отец, который, по-видимому, уже все обдумал. – Придется побыть некоторое время подальше, сынок, пока беда минует наш дом. Они гонятся за тобой?

– Не знаю, – ответил я. – На час, наверное, я их опередил.

– Куда он пойдет? – запричитала мать. – Будь жив мой брат в Карлайле, мы могли бы послать его туда, а так… – Она взглянула на отца. – Может быть, ему лучше остаться и дождаться их? Я уверена, что он не сделал ничего дурного… во всяком случае, не больше, чем кто-либо другой, и все наши соседи клятвенно подтвердят, что он хороший мальчик.

– Ты не знаешь законов, – мрачно ответил отец. – Нет, он не должен попасться им в руки. Сэр Филипп вне себя от злости. Кроме того, ради наших соседей мы должны отослать его из дому. Если суд наложит на него лапу, то его станут допрашивать о том, кто еще был с ним в ту ночь.

После этих слов мать принялась плакать, да и сам я чуть не разревелся, так как прекрасно понимал, о каком допросе идет речь. Я знал, что не выдержу пытки. Если закон позволит им применить пытку, даже не очень жестокую, я знал, что не выдержу и назову имена всех мужчин и мальчиков, которые были с нами прошлой ночью.

Итак, не оставалось ничего другого, как бежать, прежде чем они накроют меня дома.

– Ничего страшного, – утешал я мать. – Я уйду из наших мест и, быть может, проскользну через шотландскую границу. Найду работу и, когда все уладится, пришлю вам весточку. А через пару месяцев я, вероятно, смогу вернуться, и все будет забыто.

– Прекрасный план! – одобрил отец.

Он подошел к сундуку, в котором хранились деньги, и отсчитал пять шиллингов.

– Это поможет тебе продержаться первое время, – сказал он. – Хотелось бы дать побольше, но…

Я понимал. Времена были трудные, а у нас в Лонсдейле никогда не водилось много денег. Мать принесла два каравая хлеба, сыр, овсяное печенье и кусок холодной баранины, которого хватило бы на троих. Мы не тратили время на разговоры, так как знали, что каждую минуту в долине могут показаться всадники, посланные, чтобы схватить меня.

Я решил не брать с собой Натаниэля, так как на большой дороге сразу попался бы им в руки. Кроме того, у меня не хватило бы духу продать старого друга на рынке в Пенрите. Я намеревался идти в Пенрит пешком, через горы, где гораздо легче укрыться от преследователей. Завтра в Пенрите базарный день: меня никто не заметит в толпе, и – кто знает? – быть может, удастся найти работу и уехать из Камберленда.

Я так и не смог попрощаться с братом – он работал наверху, в горах. Сестры были заняты приготовлением сыра. Они пролили надо мной целое море слез. До этого дня я никогда и не подозревал, как они любят меня.

Наконец я вырвался из их объятий и, закинув на спину узелок с парой платья, двинулся вверх по течению ручья к высокому плато. Минут через пять, очутившись среди густой травы и вереска, я оглянулся и далеко внизу увидел родную долину и похожие на серые коробочки дома, расположенные по обеим сторонам узкой, бурой улицы. И по этой улице, как раз там, где был съезд с проезжей дороги, медленно ползли два всадника, похожие на толстых жуков с блестящими спинками.

Я засмеялся, хотя мне было вовсе не до смеха, и зашагал дальше в гору.

Мне всегда хотелось посмотреть на белый свет, я давно мечтал о приключениях, и вот теперь мне суждено было испытать их полной мерой.

Глава третья

Что подстерегало меня в Пенрите

Никто не преследовал меня в горах. Часа два шагал я по северным склонам Бленкэтры и не встретил ни одной живой души, если не считать стада благородных оленей, что паслись на опушке леса, да орла, лениво парившего в пасмурном небе.

К концу дня я подошел к «крепости». Когда мы были ребятишками и любили играть в войну против шотландцев или испанцев, мы часто бывали там. «Крепость» находилась довольно далеко от дома, но другого такого места не было нигде в округе, и я проводил в ней целые дни. Там было небольшое горное озерко, темное и бездонное; скалы окружали его со всех сторон в виде подковы, только с востока земля отступала, и маленький ручей, журча, бежал из озера в долину, где вливался в реку Глендермейкин. Окружавшие озеро огромные скалы делали это место естественным убежищем. Под выступом одной из этих скал можно было спать вшестером и ничуть не промокнуть даже в самую дождливую ночь. Рядом лежали огромные валуны, образуя неправильный круг, который мы называли «двором». Собрав камни, которые нам было под силу поднять, мы превратили скалы в настоящий крепостной вал.

Что такое крепость, мы знали по старой четырехугольной башне, которая стояла ниже, по дороге в долину. Во времена наших дедов все богатые люди жили в таких башнях, потому что шотландцы, совершая свои разбойничьи набеги, в любую минуту могли перейти границу и напасть на мирных жителей. Однако, с тех пор как я себя помню, ни Одного такого нападения не совершалось, и некоторые из местных сквайров[1] отказались от своих четырехугольных «замков» и перешли жить в обыкновенные дома.

Так поступил и сэр Филипп. На берегу Греты он выстроил красивую усадьбу с высокими трубами и окнами, в которые вставили сотни горящих, как алмазы, стекол. Старый дом – четырехугольная башня – стоял пустой и постепенно превращался в развалины. Это было удлиненной формы трехэтажное строение с крошечными окнами, которые, как и дверь, находились высоко от земли. Чтобы войти, надо было сначала карабкаться снаружи по каменной лестнице, и если засов на тяжелой дубовой двери задвигали перед самым вашим носом, то проникнуть внутрь уже не представлялось возможным.

Четырехугольная башня Мортонов с ее зубчатыми стенами, небольшой сторожевой вышкой на крыше и железной чашей, в которой когда-то горел сигнальный огонь, была настоящим маленьким фортом. Но жить в этом холодном, мрачном каменном мешке, стоявшем высоко в горах, вдали от домов и дорог, было, должно быть, неприятно, и я не удивляюсь, что сэр Филипп бросил его и построил себе более уютное жилище.

Итак, как уже было сказано, к концу дня я подошел к «крепости», которую мы, мальчишки, построили, копируя старую башню. Я знал, что здесь можно провести ночь в полной безопасности, так как сюда редко кто заглядывал. И действительно, я нашел «крепость» в том самом виде, в котором мы оставили ее позапрошлым летом, когда поняли, что уже выросли для этой игры. Бесчисленные проливные дожди смыли оставшиеся от наших костров черные круги, но с «верхней башни» по-прежнему скалился бараний череп – мы воображали, что это голова предателя, изменившего королеве, – а немного ниже сохранились полустертые инициалы наших имен, которые мы нацарапали на скале.

Следовало как можно скорее добраться до Пенрита и бежать из тех мест, где меня хорошо знают. От «крепости» до Пенрита двенадцать миль по прямой и немного больше по извилистой тропинке, по которой, как только стемнеет, можно идти, не опасаясь никаких случайностей. Я прикинул, что пройду это расстояние часов за пять. Если в «крепости» сделать привал и дождаться полуночи, то я смогу двинуться в путь при свете луны и войти в город как раз когда начнется утренняя сутолока.

Я провел в «крепости» долгий безрадостный вечер. Солнце вскоре спряталось за громадами скал, вздымавшихся вокруг озера, но еще долго после того, как вокруг меня сомкнулась густая мгла, на высоких склонах Южного Холма и на Седле Белой Лошади играли милые сердцу и теплые отблески солнечных лучей.

Дневной свет исчез как-то внезапно. Но еще не совсем стемнело. Мне даже казалось, что закат будет тянуться бесконечно и вечер никогда не наступит. После того как я съел свой унылый ужин, состоявший из хлеба и холодного мяса, и запил его ледяной водой из ручья, наступили томительные часы полного бездействия. Надо было спешить, но я боялся пускаться в путь до темноты.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13