Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Похождения Невзорова, или Ибикус

ModernLib.Net / Отечественная проза / Толстой Алексей Константинович / Похождения Невзорова, или Ибикус - Чтение (стр. 2)
Автор: Толстой Алексей Константинович
Жанр: Отечественная проза

 

 


Мы всегда держались в тени. Но теперь в моем лице намерены претендовать на престол. Ничего нет невозможного. Небольшая воинская часть, преданная до последней капли крови, - и переворот готов. Отчетливо вижу: в тронной зале собираются чины и духовенство, меня, конечно, под руки - на трон... Я с трона: "Вот что, генералы, дворяне, купечество, мещанишки и прочая черная косточка, у меня - чтобы никаких революций!.. Бунтовать не дозволяется, поняли, сукины дети?" И пошел, и пошел. Все навзрыд: "Виноваты, больше не допустим". Из залы я, тем же порядком, направляюсь под руки в свою роскошную гостиную. Там графини, княгини, вот по сих пор голые. Каждой - только мигни, сейчас платье долой. Окруженный дамами, сажусь пить чай с ромом. Подают торт, ставят на стол...
      Семен Иванович уже давно глядел на столик перед диваном. Сердце чудовищно билось. На столике стояла человеческая голова. Глаза расширены. На проборе, набекрень - корона. Борода, усы... "Чья это голова, такая знакомая?.. Да это же моя голова!"
      У него по плечам пробежала лихорадка. Уж не Ибикус ли, проклятый, прикинулся его головой?.. Граф захватил еще понюшку. Мысли вспорхнули, стали покидать голову. Рядом в кресле беззвучно смеялась Алла Григорьевна.
      Несколько недель (точно он не запомнил сколько) граф Невзоров провозился с Аллой Григорьевной. Вместе обедали, выпивали, посещали театры, по ночам нанюхивались до одури. Деньги быстро таяли, несмотря на мелочную расчетливость Семена Ивановича. Приходилось дарить любовнице то блузку, то мех, то колечко, а то просто небольшую сумму денег.
      В голове стоял сплошной дурман. Ночью граф Невзоров возносился, говорил, говорил, открывались непомерные перспективы. Наутро Семен Иванович только сморкался, вялый, как червь. "Бросить это надо, погибну", - бормотал он, не в силах вылезти из постели. А кончался день, - неизменно тянуло его к злодейке.
      На одном и том же углу, в продолжение нескольких дней, Семен Иванович встречал молчаливого и неподвижного гражданина. По виду это был еврей, с ярко-рыжей, жесткой, греческой бородой. Он обычно стоял, запрокинув лицо, покрытое крупными веснушками. Глаза - заплаканные, полузакрытые. Рот резко изогнутый, соприкасающийся посредине, раскрытый в углах. Все лицо напоминало трагическую маску.
      - Опять он стоит, тьфу, - бормотал Невзоров и из суеверия стал переходить на другой тротуар. А человек-маска будто все глядел на галок, растрепанными стаями крутившихся над Москвой.
      Наступили холода. По обледенелой мостовой мело бумажки, пыль, порошу. Шумели на стенах, на воротах мерзлые афиши. Надо было кончать с Москвой, уезжать на юг. Но у Невзорова не хватало сил вырваться из холодноватых, сладких рук Аллы Григорьевны. Он рассказал ей про человека-маску. Неожиданно она ответила:
      - Ну, и пусть, все равно недолго осталось жить.
      В этот вечер она никуда не захотела ехать. На темных улицах было жутко - пусто, раздавались выстрелы. Алла Григорьевна была грустная и ласковая. Играли в шестьдесят шесть. Дома не оказалось ни еды, ни вина, не с чем было выпить чаю. Понюхали кокаинчику.
      В полночь в дверь постучали, голос швейцара пригласил пожаловать на экстренное собрание домового комитета. В квартире помощника присяжного поверенного Человекова собрался весь дом, - встревоженно шумели, рассказывали, будто в городе образовался Комитет Общественного спасения и еще другой - Революционный комитет, что стреляют по всему городу, но кто и в кого - неизвестно. Из накуренной передней истошный голос проговорил: "Господа, в Петербурге второй день резня!" - "Прошу не волновать дам!" кричал председатель Человеков, стуча карандашом по стеклянному абажуру. Оратор, попросивший слова, с обиженным красным лицом надрывался: "Я бы хотел поставить вопрос о закрытии черного хода в более узкие рамки". Седая возбужденная дама, протискиваясь к столу, сообщала: "Господа, только что мне звонили: Викжель всецело на нашей стороне". - "Не Викжель, а Викжедор [Всероссийский исполнительный комитет железных дорог], и не за нас, а против, не понимаете, а вносите панику", - басили из-за печки. "Господа, надрывался Человеков, - прошу поставить на голосование вопрос об удалении дам, вносящих панику".
      Наконец постановили: собрать со всех по одному рублю и выдать швейцару, с тем чтобы он в случае нападения бандитов защищал дом до последней крайности. Глубокой ночью дом угомонился.
      На следующий день Семен Иванович собрался было идти к себе на Тверскую, но в подъезде две непроспавшиеся дамы и старичок с двустольным ружьем сказали:
      - Если дорожите жизнью, - советуем не выходить.
      Пришлось скучать в комнате у Аллы Григорьевны. Граф сел у окошка. На улице, в мерзлом тумане, проехал грузовик с вооруженными людьми. Изредка стреляли пушки: ух - ах, - и каждый раз взлетали стаи галок. Невзоров был сердит и неразговорчив. Алла Григорьевна валялась в смятой постели, прикрытая до носа одеялом.
      Папиросы все вышли. Печка в комнате не топлена.
      - Вы пожрали половину моих денег. Через вас я потерял весь идеализм. Такую шкуру, извините, в первый раз встречаю, - сказал граф. Алла Григорьевна отвечала лениво, но обидно. Так проругались весь день.
      В седьмом часу вечера раздался тревожный колокол. Захлопали двери, загудела голосами вся лестница. С нижней площадки кричали:
      - Гасите свет. Нас обстреливает артиллерия с Воробьевых гор.
      Электричество погасло. Кое-где затеплились свечечки. Говорили шепотом. Человеков ходил вниз и вверх по лестницам, держась за голову. Далеко за полночь можно было видеть дам в шубах, в платках, в изнеможении прислонившихся к перилам. Алла Григорьевна пристроилась на лестнице около свечки, зевая читала растрепанную книжку.
      Среди ночи графу Невзорову предложено было пойти дежурить на двор. Ему придали в пару зубного врача в офицерском полушубке. Едва они вышли на обледенелый двор, освещенный отсветом пожарища, - врач закрыл лицо руками и выронил ружье. Впрочем, он объяснил это тем, что ужасно боится кошек, которых множество ползает между дров.
      Ночь была наполнена звуками. Вдали, между темных очертаний крыш, ярко светилось одинокое окошко. Поширкивали в воздухе снаряды. Порывами, как ветер, поднималась перестрелка. Зубной врач шептал из подъезда:
      - Слушайте, граф, разве возможна нормальная жизнь в такой стране?
      За два часа дежурства Семен Иванович продрог и с удовольствием завалился под теплое одеяло к Алле Григорьевне. Помирились. Следующий день начался таким пушечным грохотом, что дрожали стекла. Представлялось, будто Москва уже до самых крыш завалена трупами. Ясно, там, на улицах, решили не шутить.
      Алла Григорьевна в халатике, неприбранная, увядшая, варила на спиртовке рис. Невзоров закладывал окошки книгами и подушками. Телефоны не работали. Газ плохо горел. В окна верхних квартир попали пули. Среди дня зазвонил тревожный колокол, начался переполох. Оказалось: у самого подъезда на улице упал человек в шинели и лежал уткнувшись. На площадках лестниц всхлипывали дамы. Было созвано собрание по поводу того, как убрать труп. Но твердого решения не вынесли. Рассказывали шепотом, будто прислуга в доме уже поделила квартиры и что швейцар ненадежен. А пушки все ухали, били, рвались ружейные залпы. Потрясая землю, проносился броневик. Шрапнель барабанила по крыше. Так прошел еще день.
      Всю ночь Алла Григорьевна проплакала, завернув голову в пуховый платок. Семен Иванович приподнимался спросонок: "Ну, что вам еще не хватает, спите", и мгновенно засыпал. За эти дни в нем собиралась колючая злоба, видимо - он всходил еще на одну ступень.
      Рано поутру Алла Григорьевна оделась, - не напудрилась, не подмазалась, - положила в сумочку деньги и пошла из комнаты. Граф схватил ее за подол:
      - Куда? Вы с ума сошли, Алла Григорьевна!
      - Оставьте юбку. Я вас презираю, Семен Иванович. Лучше помалкивайте. Прощайте.
      Она ушла. Рассказывали, что сам Человеков не пускал ее, хватаясь за голову, но Алла Григорьевна сказала: "Иду к сестре за Москву-реку", - и ушла через черный ход.
      За дверью хрипловатый веселый голос спросил:
      - Аллочка дома?
      Вошел рослый человек в грязном полушубке. Снял папаху, - череп его был совсем голый, лицо бритое, обветренное, с большим носом. Он оглянул комнату сверкающими, глубоко сидящими глазами. Невзоров поднялся с дивана и объяснил, что Алла Григорьевна два часа тому назад ушла к тетке, за Москву-реку.
      - Черт! Жаль! Девчонку ухлопают по дороге, - сказал веселый человек, расстегивая бараний полушубок, - ну, давайте знакомиться: Ртищев, - он подал большую руку с перстнем, где сверкал карбункул, - а в Москве-то что творится, пятак твою распротак! Я только что с Кавказа. Продирался две недели. Прогорел начисто, это я-то, на Минеральных Водах, да, да. Я игрок, извольте осведомиться. А жаль - Аллочка улетела. Я ее старинный приятель. С утра сегодня, прямо с вокзала, бегаю по подворотням, пятак твою распротак! Видите, полушубок прострелен. Решил - к Аллочке под крыло. Ну, ничего не поделаешь, выпьем без хозяйки. Жрать хотите небось?
      Он вытащил из огромных карманов полушубка кусок мяса, жареную курицу, десяток печеных яиц и бутылку со спиртом. Большой рукой указал Семену Ивановичу на стул. Выпили спирту, принялись за еду. Чокнувшись по третьей, Ртищев сказал:
      - Граф Невзоров, если не ошибаюсь? (Семен Иванович подтвердил.) Ну, так вы врете, вы не граф.
      - Позвольте, что это за разговор!
      - Таких графов сроду и не было. Вы - авантюрист. Не подскакивайте. Я ведь тоже не Ртищев. Очень просто, пятак твою распротак. А плохи наши дела, граф.
      - Виноват, как вы со мной обращаетесь!
      Ртищев только весело подмигнул ему на это:
      - Уже когда по Москве начали пушками крыть, это значит - четыре сбоку, ваших нет. Надо подаваться в Одессу, граф. Деньги есть? (Семен Иванович пожал плечами.) Ну, ладно, поговорим вечером.
      Ртищев выпил последнюю, снял полушубок и, повалившись на постель, сейчас же заснул под буханье пушек, дребезжанье стекол. Семен Иванович с изумлением, с уважением рассматривал этого чудесного человека. "Вот он ловец, смельчак, этот возьмет свое".
      В сумерки Ртищев заворочался на скрипящих пружинах, откашлялся и начал рассказывать о своих неудачах в Кисловодске, где он держал игорный дом. Дела шли блестяще, курортная публика играла как накануне Страшного суда. Но проклятые чеченцы с гор шестнадцать раз брали игорный дом в конном строю. Увозили деньги в тороках. Пришлось свернуться.
      - Стране нужна твердая власть, иначе я отказываюсь работать. А эти буржуи, как индюшки, - только: чувик, чувик, никакого сопротивления. Ну, а вы по какой линии? - спросил он у Невзорова. Тот ответил, что просто живет в свое удовольствие. - Э, бросьте, малютка, не шутите со мной. По политике, да?
      - Может быть.
      - И это занятие. Изо всего можно сделать себе занятие - был бы царь в голове. А то у нас на Минеральных Водах объявился один, тоже по политике; намекал, будто он по боковой линии наследник престола. Но глупышка, видите ли, надумал играть в железку с накладкой; это при Пушкине играли с накладкой, - люди были доверчивые, возвышенно настроенные. Бросьте политику, граф!
      Невзоров сердито топнул ногой. Ртищев захохотал, накинул полушубок, подсел к столу:
      - Давайте в картишки. Честно, как порядочные люди, пятак твою распротак!
      Ртищев и граф Невзоров сели играть в карты и проиграли ночь, весь следующий день и еще ночь. Ртищев выиграл свыше ста тысяч. Но Семен Иванович почти что и не жалел о проигрыше: за картами многое было переговорено, перспективы раздвигались. Ртищев представлялся ему опытным и надежным товарищем.
      На седьмые сутки выстрелы в городе затихли. Население робко вылезало на улицы, обезображенные борьбой. Невзоров и Ртищев переехали в гостиницу "Люкс" на Тверскую.
      Разница в характерах способствовала успеху общего дела. Ртищев был шумлив, кипуч и легкомыслен. Невзоров - подозрительный, расчетливый, всегда мрачный. Один дополнял другого. Они разыскали большую квартиру на Солянке и открыли литературно-художественный клуб "Белая хризантема". Юноши из кафе "Бом" читали там стихи за небольшое вознаграждение. Устраивались диспуты об искусстве. Там можно было получать чай с сахаром и пирожными. В тайных задних комнатах резались в железку.
      Тревожное время, неизвестность, крутые декреты нового правительства, тоска замерзающего, голодного города погнали игроков в "Белую хризантему". Там бывали дельцы, сбитые с толку революцией. Темные личности, торгующие деньгами, иссиня-бритые, с воспаленными, изрытыми лицами. Заходили метнуть награбленное взломщики и бандиты - осторожные юноши с быстрыми глазами. Бывали завсегдатаи скачек в еще изящных пиджаках, сохранивших запах английских духов. Два-три озлобленных писателя с голодной тревогой следили за течением миллионов по зеленому сукну. Здесь можно было свободно спросить вино, спирт, шампанское.
      Дела дома шли превосходно. Ртищев обычно под утро напивался пьян и сам садился играть по крупной. Семен Иванович ставил себе задачей вовремя отбирать у него деньги: он покупал валюту и держал ее на груди в замшевом мешочке. Однажды в игорной комнате появился косматый человек - бывший спутник Аллы Григорьевны. Невзоров спросил о судьбе девушки. Косматый, не вынимая трубки, усмехнулся кривым ртом:
      - Убита на улице в октябре месяце.
      Настала весна. Пошли тревожные слухи с юга, с Украины. Грозовой тучей надвигался террор. Граф Невзоров настоятельно предупреждал товарища:
      - Надо кончать с предприятием. Пора. Лавочку хлопнут. В конце концов это дело не по мне. Я не буфетчик.
      На это Ртищев кричал ему пьяный:
      - Граф, в тебе нет широты. Ты мещанин, ты на Невском сиги продавал!
      Опасения оказались резонными. Однажды ночью "Белая хризантема" была оцеплена солдатами, и все гости и Ртищев отведены в район. Невзорову удалось ускользнуть от ареста, - он выскочил через окно в уборной, унося в мешочке полугодовой доход игорного дома. Надо было бежать из Москвы.
      Ехать пришлось уже не в бархатном купе с горшочком. Семен Иванович три дня простоял в проходе вагона, набитого пассажирами сверх всякой возможности. Весь поезд ругался и грозился. В ночной темноте от него, как от черного кота, сыпались искры.
      Пролетали ободранные железнодорожные станции с разбитыми окнами, угрюмые села, запустевшие поля, ободранные мужики, пустынные курские степи. Даже в сереньком небе все еще чудилось неразвеянное, кровавое уныние несчастной войны.
      "Паршивая, нищая страна, - думал Семен Иванович, с отвращением поглядывая сквозь разбитое окошко вагона на плывущие мимо будничные пейзажи, - туда же - бунтовать. Вшей бить не умеете. Что такое русский человек? - свинья и свинья. Тьфу, раз и навсегда. Отрекусь, наплюю, самое происхождение забуду. Например: Симон де Незор - вполне подходит". Семен Иванович тайно ощупывал на груди мешочек с валютой и погружался в изучение самоучителя французского языка.
      Одет он был в гимнастерку, в обмотки, в картузишко с изорванным козырьком - вид вполне защитный для перехода через украинскую границу. Кроме того, при паспорте имелось удостоверение, - приобретенное на Сухаревке, - в том, что он, С.И.Невзоров, - артист Государственных театров. Все же переход через границу требовал большой осторожности.
      В Курске пришлось около суток сидеть на вокзале, где среди пассажиров передавались жуткие россказни. Здесь Семен Иванович спрятал мешочек с валютой на нижней части живота, вполне укромно. Выехали на границу ночью, в теплушках. На каждой станции подолгу дергались, иногда принимались ехать назад, к Курску, причем в теплушках начиналась тихая паника. Наконец на рассвете остановились на границе.
      Семен Иванович осторожненько вышел из вагона. Место было голое, пустынное. Бледный свет зари падал на меловые холмы, источенные морщинами водомоен. На путях стоял одинокий вагон, где сейчас спал пограничный комиссар. Несколько телег и мужики стояли поодаль, дожидаясь седоков, чтобы перевезти их через нейтральную полосу к немцам.
      Из теплушек вытаскивали детей, чемоданы, узлы. Выскочил кругленький, улыбающийся господин и помог вылезти обессиленной барыне в спустившихся шелковых чулках. Барыня, господин и няньки с детьми раскрыли складные стульчики и сели под открытым небом, среди огромного количества кожаных чемоданов.
      Наконец в комиссаровом вагоне опустили окошко: проснулся. На вагонную площадку вышел молодой человек, в ситцевой рубашке распояской, и веничком стал подметать пол. Подмел и сел на ступеньках, подперев кулаком подбородок. Это и был сам комиссар, про которого шепотом говорили еще в Курске, - человек необыкновенной твердости характера. Глаза у него были совсем белые.
      - Подойдите-ка сюда, товарищ, - поманил он пальцем кругленького господина. Тот сорвался со стульчика, благожелательная, радостная улыбка растянула его щеки. - Что это у вас там?
      - Это моя семья, товарищ комиссар. Видите ли, мы возвращаемся в Харьков.
      - Как?
      - Видите ли, мы - харьковские. Мы гостили в Москве у тети и возвращаемся.
      - Я спрашиваю - это все - это ваш багаж?
      - Видите ли, пока мы гостили у тети, - у нас родилось несколько детей.
      Господин говорил искренне и честно, улыбался добродушно и открыто. Комиссар медленно полез в карман за кисетом, свернул, закурил и решительно сплюнул.
      - Не пропущу, - сказал он, пуская дым из ноздрей.
      Господин улыбался совсем уже по-детски.
      - Я только про одно: мы детей простудим под открытым небом, товарищ комиссар, а вернуться уже нельзя, - тетя в Москве уплотнена.
      - Я не знаю, кто вы такой, я обязан обыскать багаж.
      - Кто я такой? Взгляните на меня, - господин стал совсем как ясное солнце, - хотите взглянуть, что я везу? - Он крикнул ясене: - Соня, котик, принеси мой чемодан. Я не расстаюсь с этими реликвиями моей молодости: портреты Герцена, Бакунина и Кропоткина. Меня с малых лет готовили к революционной работе, но - появились дети, опустился, каюсь. Для ответственной работы не гожусь, но, как знать, в Республике каждый человек пригодится, верно я говорю? Кстати, я не собираюсь бежать: устрою детей в Харькове и через недельку вернусь...
      Комиссар насупился, глядел в сторону, уши у него начали краснеть:
      - А вот я вас арестую, тогда увидим, кто вы такой на самом деле.
      Господин восторженно подскочил к нему:
      - Именно, нельзя верить на слово, именно такого ответа я и ждал...
      Семен Иванович, внимательно слушавший весь этот разговор, счел за лучшее отойти подальше. Он побродил по станции. Всюду было пусто, запустело, окна разбиты. За ним никто не следил. Он вышел в поле и лег в траву. Полежав около часа, пополз и опять лег. Послышались голоса: невдалеке прошли два солдата, и между ними - человек в парусиновом пальто, с узлом за спиной.
      Обождав небольшое время, Семен Иванович пополз среди репейников и полыни к оврагу, пролегавшему у подножия меловых холмов. Осторожно скатился в сухой овраг и пошел по его дну в западном направлении.
      Когда солнце поднялось высоко, Семен Иванович вылез наверх. Станции и комиссаровского вагона уже не было видно. Перед ним невдалеке лежало железнодорожное полотно, за ним - пустынная красноватая степь с вьющейся пыльной дорогой.
      Под вечер с востока на дороге показались телеги. Семен Иванович оглянулся, - спрятаться было негде. Тогда он снял гимнастерку, надорвал карманы и подмышки, вывалял ее в пыли, надел опять, сел у дороги и принял самый жалкий вид, какой только возможен. Телеги подъезжали на рысях. Он потащился навстречу, протягивая руки и крича: "Помогите, помогите". Передняя телега остановилась. В ней сидел, радостный и беззаботный, кругленький господин и обессиленная барыня. На задних помещались няньки с детьми и горы сундуков.
      Семен Иванович, трясясь всеми членами, рассказал, что его избили и ограбили до нитки. Он показал удостоверение артиста Государственных театров. "Э, садитесь на заднюю телегу, трогай!" - крикнул кругленький.
      На закате из-за степи поднялись вершины тополей и соломенные крыши хутора. Жерлами на дорогу - к большевикам - стояли две немецкие пушки.
      С новыми спутниками Семен Иванович доехал до Харькова. На вокзале обессиленная дама, подбежав к буфету, воскликнула со слезами: "Белые булочки, булочки! Глядите, дети, - булочки!" Она обняла мужа, детей. Даже Семен Иванович прослезился.
      Он переложил деньги из потайного места в карман и на лихаче запустил в лучшую гостиницу. В тот же день он приобрел отличный костюм синего шевиота и пил шампанское. Харьков опьянил его. По улицам ходили - тяжело, вразвалку - колонны немецких солдат в стальных шлемах. На лихачах проносились потомки древних украинских родов в червонных папахах. Множество дельцов, военной формации, в синих шевиотовых костюмах, толпились по кофейням, из воздуха делали деньги, гоняли из конца в конец Украины вагоны с аспирином, касторкой, смазочными маслами. В сумерки озарялись ртутным светом облупленные двери кабаре и кино. Гремела музыка из городского сада, на берегу заросшей ряскою реки Нетечи, где кишели, орали, ухали жабы и лягушки, вились туманными змейками двенадцать лихорадок.
      Семен Иванович гулял по городскому саду. Гремел оркестр, шипели фонари среди неестественной листвы под черным небом. Семен Иванович присмотрел двух дам: одна - черноглазая блондинка в берете и в шелковом платье, сшитом из занавеси; другая - сухонькая - в огромной шляпе с перьями. "Аристократки", - решил он и, по-столичному приподняв соломенный картузик, сказал: - Все один да один. Позвольте представиться: конт Симон де Незор. Не откажитесь вместе поужинать.
      Аристократки не выразили ни удивления, ни сомнения и сейчас же пошли вместе с Симоном де Незором в кабинет. Дощатые стены его были исписаны надписями самого решительного и непристойного содержания. Де Незор потребовал водки с закуской и шампанского. Было очень непринужденно. Вспоминали столичную жизнь. "Ах, Петроград!" - повторяли дамы... Де Незор кричал: "Будь я проклят, сударыни, если через месяц мы не вернемся в Петроград с карательной экспедицией".
      Водка шла птицей под чудные воспоминания. Били бокалы. Затягивали несколько раз гимн. Уже дощатые стены стали зыбкими. В табачном дыму, непонятно как, за столом появился четвертый собеседник - тощий, подержанный господин с унылым носом и раздвоенной русой бородкой. Он с чрезвычайным удовольствием занялся икрой и шампанским.
      "Неужели опять - Ибикус, фу, черт его возьми!" - пьяными мозгами подумал де Незор.
      - А все-таки, ваше сиятельство, рановато нам умирать, еще попрыгаем, картавя, говорил ему незнакомец. Дамы называли его Платон Платонович. Одна из дам, в шляпе, - видимо, хорошо его зная, - попыталась сесть ему на колени. "Оставьте, мне жарко", - сказал Платон Платонович, спихивая ее локтем.
      - Вы, ваше сиятельство, думаете здесь обосноваться?
      - Не знаю... Подумаю...
      - Сильно пострадали от революции?
      - Особняк разграблен вдребезги... Конюшни сожжены. Моему лучшему жеребцу выкололи глаза... Я понимаю - выколи мне... Но при чем мой жеребец?..
      - Лошадям выкалывать глаза! Вот вам социалисты! Вот вам проклятые либералы! Это все от Льва Толстого пошло, - говорил Платон Платонович. Так вы любитель лошадей, граф?
      - Странный вопрос.
      - Ну, тогда и говорить нечего, вы должны купить землю в Малороссии. Раз в тысячу лет подобный случай, можете приобрести цензовый участок даром, за гроши. Чего далеко идти, - я вам продам именье: "Скрегеловка", чудесные виды, стариннейший дом графов Разумовских... Милейший граф, кончится эта проклятая завирушка - на будущий год мы вас в уездные предводители проведем.
      - Меня в предводители? Почему именно меня?
      Так граф де Незор был оглушен этой новой возможностью. Приоткрывалась роскошная перспектива. "Меня в предводители дворянства, - ну, что ж, я готов", - бормотал он, плыли стены, шляпы, длинные носы, покрытые потом, валились со стола бутылки. Был уже день, когда его, поддерживая под руки, посадили на лихача. Дальнейшее расплылось.
      Граф де Незор проснулся в сумерки. Затылочные кости трещали от боли. На стуле перед постелью сидел Платон Платонович и покойно покуривал.
      - Поздненько, - сказал он, - не опоздать бы на поезд.
      Усадьба, куда Платон Платонович привез Невзорова, была действительно прекрасно расположена среди холмов, невдалеке от речки. Дом был с колоннами и даже с двумя львами на кирпичных столбах; Семен Иванович нет-нет да и поглядывал на них: "Собственные львы, неужто возможно?" В нижнем этаже все окна выбиты. Платон Платонович, обратив внимание на этот ущерб, ударил себя по коленкам: "Третьего дня градом выхлестало". Он очень вежливо поклонился двум немецким солдатам, которые лежали на траве около кухни. Проходя мимо, захлопнул ворота каретника (хотя Невзоров успел заметить, что в каретнике ничего, кроме старого колеса, не находилось). Не задерживаясь с осмотром служб, провел графа прямо в сад. Тополя, липы, акации стояли пышно среди густой травы. Платон Платонович долго смотрел, задрав голову, на пустое грушевое дерево: "Гм, сволочи", - сказал он и повел показывать старинный бельведер. Это была облупленная беседочка, на полу ее, еще издали, виднелось то, что остается от человека, когда он посидит. "Гм", - повторил Платон Платонович. Пошли в дом. Внизу было пусто и намусорено, двери сорваны. В окно шарахнулась ворона. Платон Платонович только крякнул с досадой: "Здесь - зала, там бильярдная, а там летняя столовая. Уберем, вставим стекла, не наглядитесь. Зато наверху у меня уют". Он потащил графа на скрипучую винтовую лестницу. Верхние комнаты были действительно меблированы, и висели даже занавеси и картины, но все это представляло странное зрелище: как будто всю обстановку вытащили отсюда, ободрали, переломали, перемешали и опять расставили кое-как.
      - Мужики у нас добродушнейшие, - говорил Платон Платонович, - прошу, граф, в кресло. Представьте: полгода в деревне сидел большевик, уговаривал разграбить мою усадьбу. Так они, только чтобы от него отвязаться, пришли, плачут: "Грабить приказано". Я их сам уговаривал: "Берите, берите, мужички". Ну, разумеется, потом все принесли обратно. У нас самые сердечные отношения. Монархисты все отчаянные.
      Семен Иванович поглядывал в окно на львов. Казалось, среди вихря и праха этих дней одни только эти каменные морды покойно и брезгливо глядели в вечность. На что-то ужасно знакомое они походили... "А кто поручится; может быть, я действительно граф де Незор", - подумал он, и холодок мурашками пошел по спине.
      - Дорого мне будет стоить ремонт, выгоды не вижу, - сказал он сухо, но, хорошо, я покупаю вашу усадьбу.
      Платон Платонович сейчас же моргнул и стал глядеть на висевший косо портрет какого-то усатого толстяка, в халате и с трубкой. Видимо, Платон Платонович испытывал значительное волнение. "Вот, и это уже все ваше, граф". Он еще раз моргнул, и слеза поползла у него по большому мешку под глазом.
      Удача настолько сопутствовала Семену Ивановичу, что он не только по очень сходной цене купил "Скрегеловку", но купил ее на имя графа де Незора, - паспорт и документы были приобретены им в Харькове у специалиста-гравера.
      Честолюбивые перспективы раскрывались все ослепительнее. Он ездил в Киев и был представлен гетману Скоропадскому, который строго намекнул ему о священных обязанностях в такое тяжелое для молодого отечества время. Он спешно начал учиться мове - украинскому языку. Несколько ночей удачной игры в клубе пополнили убыль в деньгах. Была куплена роскошная обстановка для деревенского дома, ковры, вазы, экипажи... Ремонт в "Скрегеловке" шел полным ходом. Чего было еще желать? Выборов в уездные предводители? Чушь: Семен Иванович был уверен: пожелай он гетманской короны, - судьба шутя швырнет его и на эту высоту. "Да уж не сон ли все, что со мной?" думалось ему иногда. Нет, наморщенные морды львов у ворот были из камня, не во сне, и новые ворота сочились смолой, и румянцем пылало закатное солнце во вставленных окнах невзоровского дома...
      И вдруг, среди удач и честолюбивых мечтаний, - судьба перемешала карты, и Семен Иванович очутился снова на пути необыкновенных приключений.
      Платон Платонович скрыл, как потом оказалось, одно важное обстоятельство: из 270 десятин скрегеловской земли 250 лежало под крестьянской запашкой, и мужики эту землю считали своей. Граф де Незор написал в личную канцелярию гетмана, прося принять меры к возвращению ему законной земли. Из канцелярии ответили в общих выражениях, туманно советовали главным образом обождать до полного поражения большевиков и восстановления порядка и законности. Графу де Незору оставалось действовать собственными силами. Он решил оттягивать землю исподволь и для этого ходил в деревню и беседовал с мужичками. Они охотно снимали шапки, завидев графа, но, когда разговор заходил о землице, - странно переглядывались, отвечали мирно, но двусмысленно.
      Вечерком, когда уже прошло стадо и улеглась пыль, отскрипели колодцы, загнали домашнюю птицу и свиней, когда над ракитами и грушами, над соломенными кровлями принялся летать козодой, грустно покрикивая: "сплю, сплю", когда степенные мужики, отужинав, вышли посидеть на бревнах, покурить тертых корешков, - в один из таких вечеров Семен Иванович завел политический разговор:
      - Вот хотя бы немцы, - есть у них чему поучиться.
      Весь мир их не может победить. А почему? - порядок, закон. Что мое, то мое, что твое - твое. У них насчет собственности - священно.
      - Это верно, - отвечали мужики. - Немцу дано.
      Голос из густой травы сказал:
      - Немцы аккурат шестого июня разложили нашу деревню и всыпали по ж... Мужикам по тридцати пяти, бабам по двадцати - прутьями. Вот - почесались.
      Сидевший рядом с графом старичок проговорил:
      - А что ж хорошего: растащили весь барский дом, барину и сесть негде.
      Чей-то, с краю бревен, незнакомый Семену Ивановичу, бойкий голос заговорил весело:
      - Барин четыре службы в городе имеет, захотел - деньги в карты за одну ночь проиграл. На что ему земля? Нет, мы десять лет станем бунтовать, с голыми руками пойдем, ружья отнимем, а свое возьмем. Это все пока малые бунты, а вот все крестьянство поднимется - вот будет беда. - Он засмеялся. Мужики молчали. - Десять лет будем воевать, вот штука-то? А ты - немцы.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9