Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Романы прославленных сочинителей, или романисты-лауреаты премий 'Панча'

ModernLib.Net / Теккерей Уильям Мейкпис / Романы прославленных сочинителей, или романисты-лауреаты премий 'Панча' - Чтение (Ознакомительный отрывок) (стр. 1)
Автор: Теккерей Уильям Мейкпис
Жанр:

 

 


Теккерей Уильям Мейкпис
Романы прославленных сочинителей, или романисты-лауреаты премий 'Панча'

      Уильям Мейкпис Теккерей
      Романы прославленных сочинителей, или романисты-лауреаты премий "Панча"
      Предисловие
      Романисты-лауреаты премий "Панча" - рубрика нашего журнала, получившая это название в связи с тем, что для счастливого соискателя назначена премия в двадцать тысяч гиней, - включит в себя работы ряда выдающихся авторов, являющихся гордостью нашего отечества. Их произведения будут почти неукоснительно из номера в номер публиковаться в нашем отделе "Разное". На эту публикацию уйдет, вероятно, около тридцати пяти лет, или больше, или меньше - в зависимости от приема, который окажет романам наш просвещенный ценитель - многотерпеливый британский народ.
      Воспроизвести каждый роман целиком не представляется возможным, на это едва хватило бы и столетия - так многочисленны наши авторы и так могуч поток их произведений, хлынувший к нам, как скоро известие (конфиденциальное) о наших намерениях достигло литературного мира. Но читатели смогут познакомиться с отдельными яркими образчиками, снабженными, как всегда у нас, неописуемо роскошными иллюстрациями.
      Первая предлагаемая премия - двадцать тысяч гиней, точнее говоря, лотерейный билет, гарантирующий его держателю названную сумму или же палаццо в городе Вене. Вторая премия - подшивка номеров "Панча" за текущее полугодие. Третья - членство в "Британском и Международном Обществе Любителей"... и т. д. и т. п.
      Итак, с удовлетворением и гордостью, которых мы не в силах скрыть, мы сразу же предлагаем вниманию публики роман "Джордж де Барнуэл", принадлежащий перу сэра Э. Л. и Б-Л, ББ-ЛЛ БББ-ЛЛЛ.
      Мы не вправе открыть имя этого высокоодаренного автора, но почитатели его таланта, без сомнения, сами узнают, - по величавым составным словам, по частым упоминаниям об Идеале и Красоте, по блистательному набору заглавных букв, по всеобъемлющей и всюду проницающей классической учености и, прежде всего, по торжественному заверению, что этот роман - последний, - руку того, кто услаждает нас вот уж много лет.
      "Джордж де Барнуэл"
      Роман сэра Э. Л. В. Л., баронета
      том I
      Когда-то на Заре Жизни Разум и Красота страстно влеклись друг к другу, и от их союза произошла Любовь. Любовь, подобно породившим Ее божествам, бессмертна. Чарующая улыбка Матери досталась ей и пристальный взор Отца. Каждое утро восстает Она ото сна, свежая и сияющая, как этот пламенный Бог Солнце. Имя Ее - Эрос Вечноюный. Мрачен, мрачен был бы сей мир, когда бы его покинули два Бога, - мрачен и без светозарного отпрыска Латоны-Колесничего, и мрачнее еще во сто крат без таинственной улыбки Второго Божества. Ты меня понимаешь, о читатель?
      Он стар, Вечноюный Эрос. Он и Время вместе были детьми когда-то. Будет некогда день, и Хронос тоже умрет, - но Любовь останется жить вечно. О светлейшее из Божеств, где только не слагали в честь тебя хвалебных песен? Исчезают другие религии; песок пустынь и прах забвенья засыпает идолов, во славу коих возводились пирамиды; нет более Олимпийцев, их кумирни уж не возвышаются над оливковыми рощами Илиса и не венчают изумрудные острова в аметистовом лоне Эгейского моря. Их нет, но Ты по-прежнему существуешь. Есть еще розовые гирлянды для Твоих храмов, есть жирные тельцы для Твоего алтаря. Тельцы? Бессчетные кровавые гекатомбы! Все новая кровь проливается на Твои жертвенные камни, и Жрецы-Поэты, творящие требу во имя Твое, о, Неумолимое Божество, читают свои пророчества по кровоточащим сердцам людей.
      А раз бесконечна Любовь, возможно ли, чтобы иссякли песнопения Барда? В век царей и героев о царях и героях были его песни. Но и в наши времена Поэт имеет голос наравне с Монархом. Народ, вот кто царь сегодня, и мы повествуем о его терзаниях, как певцы древности повествовали о жертвоприношении царственной Ифигении или о злом роке венценосного Агамемнона.
      Разве Одиссей в отрепьях менее величав, чем в пурпуре? Разве Рок, Страсть, Тайна, Страдалец и Мститель, Ненависть, что разит без пощады, Фурии, что гонят и терзают, Любовь, что истекает кровью, - разве все Они и сегодня не с нами? Разве и ныне Они не служат орудием Искусства? Красками на Его палитре? Струнами для Его лиры? Внемли же! Я поведаю тебе не о Царях, но о Людях, не о Тронах, но о Любви, о Горе и Преступлении. Внемли же мне снова. В последний раз (очень может быть) коснутся персты мои этих струн.
      Э. Л. Б. Л.
      Полдень на Чипсайд
      Был полдень на стогнах Чипсайд - время прилива в могучей реке! Людской поток, рябя мириадами волн, едва не заливал ее берегов! Огромные фуры, до верху груженные товарами с тысячи рыночных площадей; золоченые кареты обладателей несметных богатств; более скромные, по и более вместительные экипажи, прибывающие из зеленых столичных пригородов (этих Висячих Садов нашего Вавилона), обыкновенные кебы, в которых всякий за умеренную плату может получить место и расположиться по-республикански; наемные коляски со своими грузами, о которых не обязательно знать посторонним; юркие двуколки курьеров, облаченных в царский пурпур, - все это и еще многое другое тащилось, застревало, напирало и с грохотом катилось по узкой протоке Чипсайд. Проклятия колесничих были ужасны. С парчовых козел вельможного выезда и с облучка простого кеба возницы поливали друг друга потоками сатирического сквернословия. Вот трепетная вдовица (поспешающая в банк, дабы получить там свой скудный пенсион) появилась в оконце экипажа и прямо визжит и вся трясется; а раздражительный богач, катящий к себе в контору (чтобы добавить еще одну тысячу к своим несметным сокровищам), просунул голову меж фигурными столбиками кареты с гербами и являет чудеса поносного красноречия, в котором даже его собственные слуги не могут с ним сравниться; отважные уличные мальчишки, весело скачущие по Лабиринту Жизни, наслаждаются стычками и бранью, распаляя и без того разъяренные стороны язвительной детской насмешкой. И лишь Философ, созерцая эту скачку, в коей приз победителю Золотой Куш, вздохнув, подумал о Разуме и Красоте в пошел своей дорогой, грустный и спокойный.
      Был полдень на стогнах Чипсайд. В лавках теснился народ, нарядные витрины торговцев уловляли несметные толпы покупателей: сияющие окна, за которыми Бирмингем разложил свое поддельное серебро, останавливали деревенского ротозея, а голодного горожанина, хоть был еще только полдень, соблазняли ароматы кухмистерских, маня его пышками Бата или же пахучим варевом, которое подделывается вкусом под черепаховый суп - черепаховый суп! О, dapibus supremi grata testudo lovis {О лира, украшение пиров верховного Юпитера! (лат.).}. Подумаю о тебе, и то уж я кум королю! Итак, был полдень на стогнах Чипсайд.
      Но все ли там битвы велись корысти ради? В числе лавок, струящих из окон свет на мостовые Чипсайд, была сто лет тому назад (к каковому времени и относится наш рассказ) одна, где торговали колониальными товарами. На пороге ее красовалась грубо вытесанная фигура негра с султаном и передником из дивных пестрых перьев. А на витрину пошли обильные дары Востока и Запада.
      Вон ту потемневшую пирамиду сахара, помеченную эпитафией: "Только 6 1/2 пенсов", - создал, отдавая свой труд, быть может, самую жизнь, бедный раб. Эта коробочка с надписью: "Крепкий Черный Семейный Чай, только 3 ш. 9 п.", прибыла из страны Конфуция. Вон та темная груда с табличкой: "Покупайте наш натуральный товар", - это кокосовые орехи, млечный сок которых подкрепляет обессилевших путешественников приводит в недоумение натурфилософов. Словом, заведение, о коем идет речь, было - Колониальная лавка.
      Посреди лавки и всего великолепия сидел некто, о ком, судя по его наружности (задача нелегкая, ибо он повернут к нам спиной), можно было сказать, что он недавно достиг того благословенного возраста, когда Мальчик расцветает в Мужчину. О Юность, Юность! Счастливая и прекрасная! О свежая, благоухающая заря жизни, когда роса сверкает на цветах, еще не успевших сникнуть и увять под пламенным солнцем Страстей! Погруженный в мысли или учение, безразличный к шумной суете, сидел этот юноша поистине беспечным стражем доверенных ему богатств. Толпы теснились на улице - он их не замечал. Солнце изливало на город лучи - ему только надо было, чтобы они освещали страницу. Какой-нибудь проходимец легко мог бы стянуть его сокровища - он не видел и не слышал проходимца. Покупатель мог бы войти - но он был занят только своей книгой.
      А покупатель и в самом деле вошел; нежная ручка в нетерпении постукивала по прилавку; лукавые глазки смотрели на юношу, быть может, любуясь его мужественным сложением, которого не могла скрыть бедная ж слишком тесная одежда.
      - Гм! Сэр! Послушайте, молодой человек! - воскликнула покупательница.
      - "Ton d'apameibomenos prosephe", - продолжал тот усердное чтение, и голос его задрожал от избытка чувств. - О, что за язык! Какое богатство и благородство, какая звучность! "...prosephe podas"! {[Ему отвечая], промолвил быстроногий [Ахилл] (греч.).}
      Тут покупательница разразилась смехом, таким звонким и мелодичным, что усердный чтец не мог не обернуться и залился краской, только сейчас ее заметив.
      - Хорош приказчик, нечего сказать! - смеялась она. - Со всей этой вашей тарабарщиной и разными французскими словечками! Что же, мне вечно дожидаться, что ли?
      - Прошу извинения, очаровательная дева, - отвечал он с изысканной вежливостью, - но я читал не по-французски. То был божественный язык слепого барда. Чем могу вам служить, сударыня? - И спрыгнуть с высокого табурета, расправить фартук и стать перед нею послушным приказчиком, уж более не поэтом, было для него делом одного мгновенья,
      - Я могла бы свиснуть эту коробку винных ягод, - любезно проговорила девица. - А вы бы и не подумали обернуться.
      - Они прибыли из страны Гектора, - промолвил юноша. - Угодно изюма? Он некогда зрел на островах среди Эгейской синевы. Очень мелкий сорт, и цена умеренная: четыре с половиной пенса за фунт. Быть может, вы пожелаете отведать наши сорта чая? Мы не тыкаем всем в нос свою рекламу, как некоторые, но продаем не дороже прочих.
      - Ведь вот какой молоденький, и сколько у вас всяких чудесных вещей! воскликнула девица, кто знает, не нарочно ли продлевая разговор. - Служи я на вашем месте и стой за прилавком, я бы целый божий день ела винные ягоды.
      - Было время, - ответил юноша, - и не столь давно, когда и я так думал. Думал, я в жизни не наемся винными ягодами досыта. Но мой старый дядюшка позволил мне есть их сколько влезет, и, видит бог, я ими пресытился.
      - Ясное дело, вы, мужчины, всегда так, - сказала прелестница.
      - О нет, не говори так, прекрасная незнакомка! - воскликнул юноша, и лицо его зарделось, а орлиные очи запылали огнем. - Винные ягоды приедаются, но Красота - никогда! Винные ягоды портятся, но Разум - вечен. Мне на роду написано, сударыня, единоборство с Возвышенным, с Идеальным. Душа моя жаждет Фантастических Видений. Я стою за прилавком, это правда, но я денно и нощно размышляю о подвигах героев, раздумываю над мыслями мудрецов. Что бакалея для того, кто исполнен высшими стремлениями? Много ли сладости в мускате для того, кто вкусил от Поэзии? Идеалы, сударыня, мне кажется, это и есть Действительность, а грубая Существенность - не более как иллюзия и галлюцинация. Но прошу простить меня, чем я могу вам служить?
      - Да я зашла взять чайной крошки на шесть пенсов, - отвечала девушка нетвердым голосом, - но - ах! - я готова бы слушать вас вот так всю жизнь!
      Только чайной крошки на шесть пенсов? Дева, ты унесешь с собою еще нечто. Тебе понравился его голос? Сирена! А в твоем голосе что за волшебство? Он ловко свернул пакетик и положил его на девическую ладонь. Девушка заплатила за покупку и, подарив его прощальным взглядом своих сверкающих очей, пошла прочь. Она медленно переступила через порог и в следующий миг уже затерялась в толпе. Был полдень на стогнах Чипсайд.
      Джордж де Барнуэл остался один.
      том II
      Мы избрали следующую эпизодическую главу, отдав ей здесь предпочтение перед всеми остальными, в которых излагаются самые события жизни Джорджа Барнуэла, поскольку оные большинству читателей хорошо известны.
      До этой сцены (которая относится к началу второго тома) история, вкратце, такова:
      Злодейка Милвуд приходит в колониальную лавку каждый божий день - то за сахаром, то за винными ягодами, то за мускатным орехом.
      Она и Джордж Барнуэл обмениваются клятвами любви и верности на всю жизнь.
      Страсть оказывает на Джорджа бурное действие. Грудь его распирают благородные стремления. Гений лезет у него изо всех пор. Он, и к месту и не к месту, без конца рассуждает о Добре, о Красоте, Идеале и т. п. и вообще настолько добродетелен и красноречив, что это просто уму непостижимо, в каковом отношении с ним могут сравниться разве только Девере, или П. Клиффорд, или Ю. Арам, эсквайры.
      Вдохновленный злодейкой Милвуд и Любовью, Джордж грабит кассу и уходит в широкий мир, украшением коего ему суждено служить. Он далеко опережает всех щеголей, всех острословов, всех ученых и всех сластолюбцев своего века - неопределенного периода времени между правлениями королевы Анны и Георга Второго. Обедает у Керла возле Сент-Джонс-гейт, на дуэли за Монтегью-хаусом протыкает грудь полковнику Чартерсу. Оказывается замешан в интриги шевалье де Сен-Жоржа, которого однажды принимает в своем роскошном Хэмстедском особняке, а в другой раз, прикинувшись приказчиком, - в Чипсайдской колониальной лавке.
      Его дядюшка, владелец лавки, грубый скупердяй, совершенно не имеющий вкуса к таким вещам, как Разум и Красота, удаляется от дел в патриархальную деревеньку в Кембриджшире, откуда происходит благородная фамилия Барнуэлов. Кузина Аннабель, разумеется, питает к Джорджу тайную страсть.
      В приводимом ниже превосходном отрывке могут встретиться кое-какие малосущественные неувязки, но следует помнить, что автор ставил себе целью живописать одним махом целый век и что диалог здесь столь же превосходен и достоверен, как, скажем, в "Последнем бароне", "Юджине Араме" или любом другом из произведений нашего автора, в которых соединяются История и Чувство, иначе говоря, Разум и Красота.
      Глава XXIV
      Кофейня Ваттона на Пэл-Мэл
      Завсегдатаи нынешних громадных и мрачных Дворцов Молчания, которые общество возвело во славу Скуки на Пэл-Мэл, этом средоточии градского круга, и которые, видимо, потому что в них клубится зеленая тоска, называются клубами; кто зевает у окна на Сент-Джеймс-стрит, разглядывая других таких же тоскующих щеголей в окне напротив; кто черпает новости из унылых вечерних газет и питает свое чувство юмора шутками многострадального "Панча", - одним словом, современные модники едва ли имеют представление о том, каким был Лондон тому лет сто пятьдесят. Ты, раздутый старый щеголь Сент-Джеймс-стрит, с твоими лаковыми сапогами, крашеными бакенбардами и удушающими жилетами, разве можно сравнить тебя и твоих блестящих предшественников в этих же самых местах? Карета, из которой ты вылезаешь у подъезда "Карлтон-клуба" или "Клуба путешественников", точно такая же, как у всех; твой черный сюртук пышностью ни на йоту - ни единой складкой, ни липшей пуговицей - не отличается от сюртука соседа; твоя шляпа - с той же болванки, что и шляпа на голове у лорда Безмоззгла, только что перед тобою взошедшего по ступеням клуба. Ты и он вместе зеваете каждый вечер в театре, сидя в ложе у самой сцены; вы воображаете себя любителями удовольствий, поклонниками моды, обладателями изысканного вкуса; в действительности же газета - вот законодатель ваших фантазий, вкусов, мнений и взглядов; из газет происходят ваши остроты и ваши суждения, ваши сведения и ваша мудрость, бедные вы пэл-мэлские олухи! Тупые рабы повременной печати, место, ныне занимаемое вами, принадлежало людям воистину большого и острого ума, знатокам моды и магистрам наслаждений - тому каких-нибудь полтора столетия назад.
      Мы у Баттона - иначе говоря, под вывеской "Головы Турка", в знаменитой кофейне на Пэл-Мэл. Парики, парики за окнами, громко бранящиеся у крыльца носильщики портшезов (чьи украшенные гербами и коронками ноши сами говорят о знатности владельцев), толпа парчовых кавалеров, поднимающихся и спускающихся по ступеням крыльца, вокруг которых самый воздух насыщен благоуханием пудры и ароматических шариков, - все, все здесь выдает лондонский прославленный храм Ума и Моды. Место - угол Риджент-стрит. Еще не снесен Карлтон-хаус.
      Величавый мужчина в алом бархате с золотом, попивая шоколад за одним из столиков, толкует с другом, чей кафтан тоже шит золотом, но являет следы времени, а может быть, вина или беспрерывной носки. У камина сидит маленький горбун в сером и читает "Морнинг кроникл", а по соседству некое духовное лицо в сутане и широкополой шляпе громким голосом и с сильным ирландским выговором беседует с господином, чьи звезда и лента через плечо, а также безупречный греческий профиль выдают его принадлежность к. британской аристократии.
      А за окном стоят двое юношей в лохмотьях, один длинный, нескладный, золотушный, другой видом дик, беспечен и прекрасен - неоспоримое свидетельство Породы. Взоры их устремлены не на посетителей прославленного клуба, но на лакея Тимоти, который уносит горячие пончики - восхитительное блюдо, бывшее тогда внове, - со стола одного из пирующих.
      - Желал бы я, Сэм, - сказал второй юноша, - иметь сейчас хоть часть Мэклсфилдского золота моей матери, чтобы и мы могли вкусить подобных яств и посидеть вон с теми добрыми молодцами и блестящими кавалерами.
      - С такими начнешь, пожалуй, толковать о стоической философии и только вызовешь улыбку недоверия на лице баловня судьбы, - ответил названный Сэмом, - но есть минуты в жизни, когда История укренляет стойкость: вчерашнее учение облегчает нам сегодняшние невзгоды. Если наши финансовые возможности, Дик, ограничены, пусть твердость наша восполнит упущения Фортуны. Пончик, алкаемый нами ныне, завтра нам будет без надобности. Да, мы бедны и голодны, но разве мы менее счастливы, Дик, чем вон тот унылый сластолюбец, безрадостно вкушающий яства, коих алчешь ты?
      И приятели повернулись и пошли прочь вдоль по Ватерлоо-плейс, мимо клуба "Парфенон", и вскоре скрылись из виду, зайдя в ближнюю кухмистерскую, чтобы пообедать там студнем из говяжьих ножек. Имена их были Сэмюел Джонсон и Ричард Сэведж.
      Меж тем в кофейне лилась беседа, стремительная и блестящая.
      - Что я вижу, клянусь чертовой дюжиной и всеми дьяволами в придачу! проговорил обладатель духовного сана. - - Вы, кажется, в синем с золотом, сэр Ричард, тогда как вам надлежало бы носить глубокий траур.
      - А кто умер, святой отец? - спросил его собеседник.
      - Вот тебе раз, господин мой лорд Болинброк! Не будь я Джонатан Свифт, - хотя я и в этом не так уж убежден, ибо кто может с уверенностью назвать своего отца? - в нашей среде свершено жесточайшее убийство. Детище Дика Стиля зарезано варварской рукой, колесовано и четвертовано, и сделал все это не кто другой, как вот он, Джо Аддисон. Резал бы ты собственных детей, Джо, вор и убийца.
      - Я? - удивился достопочтенный Джозеф Аддисон. - Чтобы я да убил Диково детище? Да я ему крестный отец.
      - Да, и обещался подарить серебряный стаканчик, только не сдержал слова, - подхватил Дик.
      Джозеф нахмурился.
      - Детище, о коем я веду речь, это - Роджер де Коверли, баронет. За что ты убил его, кровопийца? Весь город в слезах по благородном герое; нынче утром у меня в соборе все женщины были в трауре; все книгопродавцы в отчаянии, а Линтот говорит, что "Зритель" не расходится и на треть против прежнего после смерти доблестного джентльмена.
      И настоятель собора святого Патрика извлек на свет номер "Зрителя", содержащий знаменитый рассказ о смерти сэра Роджера.
      - Вот. Купил только что на углу Веллингтон-стрит. Там по всему Стрэнду стоит вой - рыдают мальчишки-газетчики.
      - Да, что за чудо - Гений, Гений божественный и прекрасный, - промолвил джентльмен, облокотившийся о тот же камин, перед которым сидел горбатый кавалер в сером, бывший, к слову сказать, не кем иным, как мистером Александром Попом. - Что за царственный дар, что за восхитительный секрет у Искусства! Оно может Идею сделать достовернее Действительности; сковать наши сердца, поработить наши надежды, сожаления, слезы - и все ради игры ума, чистой эманации мозга! Оно может Бестелесному придать вещественность, облачно-воздушное, словно по волшебству, вызвать к земной жизни, - таковы возвышенные права Поэта, если я правильно понимаю Поэзию, - а мне столько же знакомы звуки Гомеровой лиры, как и аккорды струн, прославивших похищение нежных локонов Белинды (здесь мистер Поп покраснел и раскланялся, очень довольный), - таковы, сэр, говорю я, царственные права Поэта-Творца: он переворачивает мир, не требуя рычага; если он не в силах вдохнуть жизнь в самое смерть, как якобы сделал Орфей, зато он может создать Красоту из Ничего и преодолеть Смерть, сделав Мысль бессмертной. Эй! Джемми, еще бутылочку нантского.
      И юноша - ибо тот, кто обращался с этой речью к собранию блистательнейших умов Европы, был совсем еще юн, - вылил содержимое бутылки в серебряную кружку и залпом осушил ее превесело за здоровье всех собравшихся. То была уже третья бутылка за вечер. Вскоре затем он с изящным поклоном покинул кофейню - потом видели, как он на великолепном арабском скакуне прогалопировал мимо Национальной галереи.
      - Кто этот юный щеголь в синем с серебром? Он побивает самого Джо Аддисона по части выпивки, а благочестивый Джо у нас первый выпивоха па все три королевства, - добродушно сказал Дик Стиль.
      - Его статья в "Зрителе" намного превосходит лучшие твои писания, Дик, лежебока ты эдакий, - отозвался достопочтенный мистер Аддисон. - Ведь это он - автор Девятьсот девяносто шестого номера, за который вы так хвалили меня.
      - Негодник обставил меня, когда мы с ним состязались в чтении стихов на память, и выиграл у меня десятипенсовик, чума его возьми, - сказал декан Свифт.
      - Он предложил поправку к одному месту из моего "Гомера", - воскликнул мистер Поп, - и тем выказал себя тонким знатоком и ученым!
      - Он так близко знаком с французским королем, как ни один смертный; надо не спускать с него глаз, - заметил лорд Болинброк, в ту пору государственный секретарь по иностранным делам, и, подозвав некоего подозрительного субъекта, который пил в сторонке за отдельным столиком, шепнул ему что-то на ухо.
      Меж тем кто же он? И где он, этот юноша, восхитивший всех умников Лондона? Его огненный скакун возвращен в Сити; его роскошное придворное одеяние сброшено, взамен надет долгополый суконный кафтан торговца и скромный приказчичий фартук.
      Джордж де Барнуэл на стогнах Чипсайд - на стогнах Чипсайд, у ног Марты Милвуд.
      том III
      В камере осужденного
      - Quid me mollibus implicas lacertis {Зачем ты обнимаешь меня нежными руками? (лат.).}, моя Элинор? Да нет, - добавил Джордж, и слабая улыбка осветила его изможденное, но благородное лицо,зачем говорю я с тобой словами римского поэта, тебе непонятными? Но в Жизни, о моя чаровница, в Природе, а также в Неразгаданном Лабиринте - этом сердце, к коему ты припала, есть многое, чего ты не в силах понять. Да, да, моя красавица, ведь Непонятное есть не что иное, как Идеальное. А что есть Идеальное, как не Прекрасное? А что есть Прекрасное, как не Вечное? И человеческий ум, посягнувший постичь все это, подобен Тому, кто блуждает по берегу и, видя перед собою tina poluphloisboio thalasses {Многошумное море (греч.).}, замирает в священном трепете пред Лазурной Загадкой.
      Очи Эмилии наполнились вновь хлынувшим потоком влаги.
      - О, говори! Говори еще, мой Джордж! - воскликнула она, и цепи Барнуэла забренчали, когда девушка в порыве чувств прильнула к нему еще теснее.
      Даже тюремщик, приставленный надзирать за Узником, был потрясен его благородной и как нельзя более уместной речью и заплакал горькими слезами.
      - Ты плачешь, мой Сноггинс, - промолвил юноша, - но почему? Разве Жизнь была так сладостна для меня, чтобы я желал ее сохранить? Разве Удовольствие не приносит за собой усталости и пресыщения? Или Честь - Обмана? Богатство Забот, а Слава - Насмешек? Ха, ха! Мне опротивел Успех, мне надоели Наслаждения. Я пресытился Вином, Весельем и - не удивляйся, моя Аделаида, Женщинами. Все это я отбрасываю как детские игрушки. Жизнь - детство души. Я стал взрослым и жажду Бесконечного! Поймите! Вы думаете, завтрашний день внушает мне страх? Но разве Сократ колебался перед чашей с ядом? Разве Сенека медлил в своей ванне? Разве Брут уклонился от меча, когда была проиграна его великая ставка? И даже слабодушная Клеопатра, разве она уклонилась от смертельного укуса змеи? Чего же ждете вы от меня? Моя великая игра сыграна, и теперь я расплачиваюсь. Погрузись же в мое сердце, о блистающий клинок! Приди на грудь мою, верная змея! Приветствую тебя, миротворный образ Вечности! Чаша с цикутой? Наполни же ее до краев, мальчик, ибо душа моя жаждет Безмерности! Приготовьте ванну, о други, нарядите меня на завтрашний пир - умастите члены мои благовониями, а кудри мои - елеем.
      - Знамо дело, - перебил его Сноггинс, - в нашем отделении ванны не положены; а вот масла для волос, это можно, Эмми в два счета сбегает.
      Узник рассмеялся громко и весело.
      - Хранитель мой меня не понимает, а ты, моя красавица? Что скажешь ты? Но с этих губок, думается мне, слетает plura sunt oscula quam sententiae {Больше поцелуев, чем речей (лат.).}. Я поцелуями осушаю твои слезы, голубка моя. Когда меня не станет, они потекут тише, потом иссякнут, а там уж эти глазки станут сиять другому, как прежде сияли бедному Джорджу де Барнуэлу. Но до конца ты его не забудешь, прелестница. Ведь он был честный малый, и сердце у него было доброе, и все это знают...
      - Конечно, конечно, доброе! - воскликнули тюремщик и девушка прерывающимися от волнения голосами. И ты, читающий эти страницы, ты, непойманный вор и убийца, никого, на свое счастье, пока не убивший, ты, Преступник in posse {Потенциальный (лат.).}, если не in esse {Фактический (лат.).}, - отнесись сочувственно к тому, кто воспользовался Случаем, не выпавшим тебе, и верь, что Разум и Красота пышным цветом расцветают порой на скамье подсудимых, под грубыми покровами арестантского платья.
      * * *
      В деле, по которому он был осужден, Джордж де Барнуэл ни под каким видом не признавал себя виновным.
      - Я допускаю, что мог ошибиться, - говорил он его преподобию тюремному капеллану. - Но преступления не совершил. Будь это Преступление, я испытывал бы Раскаяние. А где нет раскаяния, не могло быть и преступления. Я не сожалею о содеянном, следовательно, я невиновен. Разве такая теорема неверна?
      Доктор богословия признал ее неоспоримой.
      - А что мне за причина раскаиваться, сэр, - продолжал Юноша, - если я избавил мир от подлого червя {Неприкрытый плагиат. Эти же мысли гораздо красноречивее высказаны в бесподобном романе "Юджин Арам": "Пламенные желания, мною испытанные, ослепительные видения, посещавшие меня, возвышенные стремления, столь часто возносившие меня над миром праха и здравомыслия, - все говорит мне, что, хочу я того или нет, - но я причастен к Божеству и сподоблен Бессмертия... Я уничтожил человека зловредного! Обладателя богатств, коими он душил общество! Мною облагодетельствованы столь многие!"}, от человека с презренной душой - от существа, неспособного понимать Истинное и Прекрасное? Когда я стоял перед моим дядей в саду наследственного замка де Барнуэлов, залитом лунным светом, я ощутил, что сама Немезида явилась, дабы повергнуть его. "Пес, - сказал я дрожащему рабу, - отвечай: где твое Золото? Ведь ты не способен им воспользоваться. Я употреблю его на воспомоществование Бедности, которую ты бездушно попираешь; на развитие Наук, которых ты не понимаешь; на возвышение Искусства, к которому ты слеп. Отдай Золото, и ты свободен". Но он безмолствовал, и я его зарезал.
      - Не следует только трактовать эту мысль упрощенно и распространительно, - сказал достойный капеллан, - ибо всеобщее ее приложение могло бы причинить зло. Ты, сын мой, Возвышенный и Утонченный, Возлюбленный и Любящий, Поэт и Мудрец, побуждаемый соображениями, которые я не могу не оплакивать как горестные заблуждения, выступил Мстителем. Вообрази же, что сталось бы с миром, вздумай люди, вовсе чуждые Идеалам, переустраивать Общество, перераспределять Собственность, чинить возмездие Злу.
      - Сброд пигмеев, штурмующих Небо, - ответствовал благородный, хотя и заблудший Юноша. - Прометей был титан, и тот пал.
      - Вот" именно, мой доблестный друг! - воскликнул доктор Букли, пожимая его белоснежную железноскованную руку. - И Трагедия завтрашнего дня научит человечество тому, что убийство непозволительно даже для изысканнейшего из гениев и что поклоннику Идеала и Красоты, каким являешься ты, сын мой, надлежит также отдавать дань уважения Действительности.
      - Ба! Вот и ужин! - воскликнул весело Барнуэл. - Вот вам Действительность, доктор; отдадим же ей дань уважения и приступим к еде.
      И он принялся за трапезу с таким аппетитом, словно на одной из своих юношеских пирушек, но достойный капеллан от слез не мог проглотить ни куска.
      "Котиксби"
      Роман Д. Шрусберри, эскв.
      "Весь мир скован одной цепью. Во всяком большом городе на земном шаре есть квартал, который бывалые путешественники узнают по его сходству с другими такими же кварталами повсюду, где скучены воедино жилища человека. В Тегеране или Пекине, в Стамбуле или Нью-Йорке, в Тимбукту или в Лондоне есть особый район, где некоторые люди не чувствуют себя чужими. Там, где курится фимиам перед идолами на берегах стремительной Чинь-Вань-фу; где сверкающие минареты возносятся выше кипарисов и роняют свои колеблющиеся отражения в светлые воды Золотого Рога; где желтый Тибр катит волны под разрушенными мостами погибших империй; где на берегу Нигера ютятся хижины в тени пальм; где раскинулся Северный Вавилон с его складами и мостами, с его изящными фабричными трубами и уродливыми грубыми молельнями, скрытый дымами и туманами над зловоннейшей из рек мира, - во всех местах - человеческого поселения есть один Приют, в котором чувствуют себя дома члены одной семьи людей. Рассеянное по всему миру, распространилось огромное братство, страждущее, безмолствующее, сочувствующее, ждущее, - неисчислимое и тайное, как масонское общество. Некогда оно было всего лишь арабским племенем маленьким народом, одиноким и затерянным среди могучих монархий древнего мира, - этих мегатериев истории.

  • Страницы:
    1, 2