Бизнес-ланч для Серого Волка

Татьяна Луганцева

Бизнес-ланч для Серого Волка

Глава 1

Сказать, что все пошло не так именно со вчерашнего дня, Аксинья не могла. Все неприятности начались давно, еще с весны. Какая-то она выдалась мерзостная, больше походила на зиму – холодными ветрами и ледяными дождями с острыми, как головки булавок, снежинками. На голых обледенелых ветках деревьев не спешили набухать почки. Темное небо с низко расположенными, тяжелыми, словно беременными тучами готово было разродиться в любой момент очередным неласковым дождем.

Именно тогда и зародилась в душе Аксиньи глубокая депрессия, которую она заливала большим количеством кофе, долгими вечерами не отрываясь то от телевизора, то от компьютера. Оставалась надежда на лето…

Аксинье, которую знакомые, чтобы не ломать язык, звали просто Асей, стукнуло тридцать шесть, что наводило на определенные размышления о жизни. Что-то уже должно быть достигнуто и создано. Самое главное, конечно, семья.

Коренная москвичка, Аксинья в данный момент обитала одна в трехкомнатной квартире в современном панельном доме, окнами в уютный дворик, недалеко от метро и не на окраине столицы. То есть с жильем было все в порядке, но оно все-таки не семья…

Свою жизнь вместе с мамой, Тамарой Леонидовной, они начинали в однокомнатной квартирке, доставшейся им после развода с отцом, когда Асе было всего семь лет. Она смутно помнила нескончаемые глухие крики за стеной. Так родители скандалили, думая, что она уже спит и ничего не услышит. Она же, наоборот, боялась засыпать, свернувшись калачиком и вслушиваясь в доносящиеся голоса. Ей почему-то казалось: стоит задремать, и с кем-то из родителей что-нибудь случится. Так и дожидалась всегда окончания ссоры, а затем, немного поплакав в подушку от недопонимания и страха, засыпала.

Из детских воспоминаний остались также горы немытой посуды и неизменно опухшие мамины глаза. Но когда отец ушел, лучше не стало – мама запила на долгих восемь лет.

Аксинья жутко скучала по отцу, но видела его лишь дважды в год. Он неизменно приходил на ее день рождения с очередной куклой – и бездушным лицом с периодически стекленеющими глазами – и первого сентября, чтобы отвезти ее в школу. Всегда приносил безумно длинные, выше нее, гладиолусы, и она шла с этими цветами, несказанно счастливая от присутствия отца – высокого и, как ей казалось тогда, очень сильного.

Однажды папа пришел какой-то замученный и потерянный, внимательно посмотрел на нее и сказал: «А ты уже совсем большая… Больше моих цветов…»

А потом отец исчез, причем навсегда…

Как раз в то время маму хотели лишить родительских прав, а Аксинью определить на место жительства с отцом.

– И это правильно! – плакала Тамара Леонидовна.

Но известие, что отец не берет дочь к себе, сильно отрезвило ее в прямом и переносном смысле. Что-то проснулось в душе, а в сознании укоренилась главная мысль: нельзя, чтобы ее дочка, единственная и неповторимая, оказалась в интернате. И произошло чудо – Тамара Леонидовна взяла себя в руки. И до сих пор благодарила Асю за те долгие восемь лет терпения.

Маленькая девочка взвалила на свои плечи уборку квартиры, вынос мусора, походы в магазин. И при этом изо всех сил старалась учиться, чтобы никто никогда не сказал, будто у нее плохая мама или неважно обстоят дела в семье.

У Аксиньи с малых лет развилась жуткая самодисциплина. Она очень рано повзрослела, поняв, что рассчитывать в этой жизни может только на себя.

От учителей Ася всегда слышала только положительные характеристики. «И отличница! И умница! И послушная! И красивая!»

Когда Ася окончила школу, у матери начались проблемы со здоровьем. Отказывали печень, почки, а потом отнялись ноги из-за какого-то очень серьезного воспаления вен. Дошло до того, что Ася не смогла ходить в офис – мать нельзя было оставлять в одиночестве.

Нет, сначала они наняли сиделку – в уже расширившуюся до трех комнат квартиру, которую Ася заработала за десять лет неустанных трудов. Сиделка, увы, не помогла – постоянно вызывались «скорые», и Тамару Леонидовну отвозили в больницу.

– Сиделка, даже профессиональная, всего лишь медсестра. Но вашей маме нужна врачебная помощь, каждодневное наблюдение, а в периоды кризиса – и подключение к специальным приборам, – пояснили Асе врачи.

И тогда было принято непростое решение. С согласия мамы, Ася перевезла ее в частный дом для престарелых, где богатые люди могли очень достойно содержать своих родителей, нуждающихся в медицинской помощи. То есть инвалидов, которых нельзя было оставлять дома одних. Старики там жили в прекрасных условиях, в двухместных номерах, с постоянным наблюдением, сбалансированным, индивидуально разработанным диетическим питанием, ежедневным осмотром врача, прогулками и даже развлекательными мероприятиями.

Мама Аксиньи обитала в этом доме уже два года и чувствовала себя превосходно. Вынужденное решение стало для Тамары Леонидовны в конечном итоге очень даже неплохим. Она уже не впадала в панику при каждом повышении давления, так как сразу же прибегал очень доброжелательный доктор, обследовал клиентку, назначал лечение. Ей нравились новые друзья, питание и уход.

Аксинья приезжала к матери каждую неделю и ежемесячно переводила на счет фирмы «Уютная старость» кругленькую сумму, о которой Тамара Леонидовна даже не догадывалась.

Вначале Ася привозила матери кучу всяческих гостинцев. Но быстро выяснилось, что эти разносолы – лишнее. Ежедневное меню и так изобиловало фруктами, свежими овощами и всяческими деликатесами.

– Нам каждый день все эти йогурты дают! Не носи ты мне этого, дочка. Ведь пропадет же! – просила мать.

Ася, декоратор по специальности, сотрудничала с дизайнерской фирмой «Фауст». Та искала в Интернете или по своим каналам клиентов, жаждущих изменить интерьер жилья, и предлагала услуги своих дизайнеров, в частности Асины. А дизайнеры отдавали фирме двадцать процентов от суммы гонорара.

Аксинью, закончившую художественный институт, затем неоднократно повышавшую квалификацию на семинарах и тренингах, работа именно с этой артелью очень даже устраивала. Они успешно трудились уже восемь лет. Асю знали как честного, порядочного сотрудника, талантливого художника. Людей, которым она оформляла квартиры, загородные дома и дачи, так впечатляла ее фантазия, что они охотно рассказывали о гениальном дизайнере друзьям, а те, в свою очередь, делали заказ именно на художника Аксинью Александровну. Со временем у Аси скопилась виртуальная очередь из клиентов, желающих иметь дело только с ней.

Она сама писала маслом, умело реставрировала любой предмет, утерявший первоначальный лоск, вдыхала в него новую жизнь. Если надо, то Ася-искусница могла и шторы расписать в технике «холодный» или «горячий» батик, и стены разукрасить на заданную тематику и даже произвести на свет витраж с росписью по стеклу любой сложности.

Когда у нее складывалось видение будущего интерьера, она сочиняла эскиз, вызывала бригаду строителей, а потом контролировала каждый их шаг, сверяла цвета красок, структуру текстиля, обоев. Ни одна из деталей не проскакивала мимо внимания Аксиньи.

Она очень ответственно относилась не только к работе, но и ко всему в этой жизни, чему, как уже сказано, имелось объяснение. И единственным недостатком такой положительной со всех сторон девушки был ее совершенно невозможный, несносный характер. То ли здесь вмешалась генетика, то ли сказалась не очень-то легкая жизнь с проблемной матерью и ее вечными болезнями, так или иначе, но человеческие отношения с Аксиньей удавалось выстроить единицам.

В ее сердце, мысли и душу была впущена всего лишь одна подруга. С Ниной Изотовой они учились в школе, и девичья дружба вынесла проверку временем. Нина всегда тяготела к точным математическим наукам, ее ничуть не трогали ни литература, ни история… Учителя недоумевали: как можно выиграть общегородскую олимпиаду по алгебре с геометрией и не найти нескольких слов, чтобы связно рассказать о пестиках и тычинках?

После школы Нина выучилась на экономиста и, надо отдать ей должное, стала блестящим специалистом. Сейчас она уже могла позволить себе не работать постоянно, а заниматься время от времени аудитом, то есть проверкой любых экономических структур. Умницу Нину приглашали экспертом даже в правительственные комиссии! Еще она давала консультации по страхованию бизнеса, по любым ценным бумагам и акциям, по финансовым вложениям, по валютам других стран… В общем, Нине ее работа была по душе, и она прекрасно со всем справлялась.

У нее и на личном фронте все шло как-то не по чувствам, не по эмоциям, а словно в уравнении с тремя неизвестными. Сначала она хотела стабильности на работе и хороший дом. Выбор пал на шефа – директора банка, в который она поступила после аспирантуры и защиты кандидатской диссертации. Свадьба, повышение по служебной лестнице, богатый муж, шикарная квартира. А потом вдруг развод.

– Но почему? – вопрошала тогда у подруги Ася.

– Прошли чувства, – лаконично ответила Нина.

– Чувства? Странно от тебя слышать это слово. А они у вас когда-нибудь были?

Затем Нина поставила себе задачу найти прекрасного отца для своего будущего ребенка. И это уравнение было блестяще решено ее аналитическим умом. В дорогой квартире Нины поселился добродушный, толстый человечек, с низкой зарплатой и повышенной совестливостью. Такой «ботаник» в очках, работник НИИ, как при Советском Союзе. Был зачат очаровательный крепкий малыш, и папа с головой ушел в его физическое и моральное воспитание.

Нина не просчиталась, второй муж вполне мог носить титул «Лучший отец в мире». У него просто крышу снесло от любви к сыну. Он полностью растворился в отцовских чувствах, а Нина Изотова преспокойно занималась карьерой и деньгами. Через семь лет – опять развод, и снова по инициативе Нины.

– Что на этот раз? – выведывала Аксинья. – Такое милое семейное гнездышко…

– Милое до тошноты! – фыркнула Нина, женщина очень и очень «секси». Средний рост, гордая посадка головы, рыжая грива. Светлая кожа с полупрозрачными веснушками, поджатые губы и взгляд – стальной по значимости и зеленый по цвету. Фигура тоже не подкачала – тонкие талия, запястья и щиколотки, внушительный бюст. Поэтому, когда красотка поставила перед собой третью задачу, желающих воплотить ее в жизнь на горизонте появилось много.

– Теперь я хочу пожить наконец-то не ради карьеры или обустраивания быта, не ради потомства, а ради своего тела. Я ищу хорошего любовника!

– А как же Владимир Владимирович? – икнула Аксинья.

– А что с ним будет-то? Ребенка я не отнимаю. Саша пошел в первый класс и волен видеться с отцом, когда хочет и сколько хочет… К моей личной жизни это не имеет никакого отношения. А я теперь живу со своим инструктором! – гордо заявила Нина.

– И чему он инструктирует?

– Как правильно сформировать свое тело. Но мне он делает то, что я и хотела.

– Не будем вдаваться в подробности, – слегка осадила ее Аксинья.

Итак, в данный момент ее подруга Нина жила с инструктором по фитнесу Арнольдом. Последний, конечно, оказался красив и статен, но разговаривать умел только на тему мышечных волокон, преимуществ белковой диеты и о том, что человек обязан содержать себя в хорошей физической форме. Поскольку этими своими речами Арнольд наводил на всех жуткую скуку, Нина его на встречу с друзьями не брала, за глаза называя инструктора «мальчиком для спальни» или «моим тренажером».

Аксинью просто выворачивало от такого цинизма, но она, чтобы не ссориться с единственной подругой, сдерживала себя.

Сама же Ася в отношениях с мужчинами совсем не была прагматиком, не могла ничего просчитать наперед, никогда ничего ни от кого не требовала. Жила исключительно эмоциями и импульсами. В простонародье про таких женщин говорят «дура-баба». А подруга Нина неоднократно повторяла: «Ты совсем не умеешь выбирать мужиков».

– Если бы все стали такие, как ты, то чувства вообще бы вымерли, как динозавры! – не соглашалась Аксинья.

– Какие чувства?! Тебе сколько лет?! Ты еще, наверное, в Деда Мороза веришь! – смеялась Нина.

– Да, верю! – округляла голубые большие глаза Аксинья.

– О господи! – выдыхала Нина, оставляя Асю в покое, чего та и добивалась.

Глава 2

С молодости она считалась особой серьезной и очень занятой. Ровесники ей казались неинтересными и глуповатыми. А знакомые мужчины постарше были все женаты, и заводить с ними романы Аксинье не позволяли, по ее словам, «совесть, внутренний стержень и взгляды на жизнь».

Так она в студенческие годы не сошлась ни с кем, хотя к солидным мужчинам ее словно примагничивало. Они были умны, всепонимающи, от них веяло силой, спокойствием и защитой от всех невзгод. Так Асе, во всяком случае, казалось, наверное, из-за того, что не хватило ей в жизни отца, а вот забот хватило выше крыши.

После института Аксинья несколько раз возвращалась к мысли, чтобы присмотреть себе надежного, умудренного опытом спутника. Но вскоре с ужасом поняла, что попала совсем не в ту среду, где можно поймать семейное счастье. Ее окружали свободомыслящие, эмоциональные и странноватые художники. Мужчины шестидесяти лет ходили в оранжевых штанах и клетчатых шарфах, декларировали открытые браки и преспокойно заводили молодых любовниц, не смущаясь живых жен. Для них переспать с новой барышней было все равно что выпить чашку «кофию», как поется в популярной песне. Беспутство прикрывалось благой идеей – творцам, мол, нужны музы для вдохновения.

Асю свободные отношения ужасно шокировали, поэтому в своем кругу она тоже никого не присмотрела для семейного союза.

– Хоть бы любовника завела! – фыркала несносная Нинка.

– Что значит завела? Заводят собаку, а тараканы, например, сами заводятся. А любовник от слова «любовь»! Вот ее-то и ждем-с.

– Ты еще и в любовь веришь? – прищурилась подруга. И в ее устах это прозвучало так, что в любовь верить было еще глупее, чем в Деда Мороза.

– А как без нее-то?! Нельзя же одним расчетом…

– Вот я живу расчетом и все получаю и от жизни, и от людей! И сама в «шоколаде»!

– Ты духовно бедна…

– Ты мне еще проповедь прочитай! Я-то в полном порядке! А вот ты бы задумалась! С твоими-то данными сидеть в девках – стыд и позор!

– Не повезло, – отводила глаза Аксинья. – Да и характер у меня не сахар.

Но и для Аси засветило солнце. Выпало ей однажды счастье, нежданное и негаданное…

А началось все с несчастного случая – она поскользнулась и сломала ключицу. В травматологическом отделении Ася попала в нежные и в то же время сильные руки, а красивые глаза на серьезном лице довершили дело. Да и специальность очень солидная – хирург, не то что легкомысленные художнички из артели «Фауст».

А как он был заботлив с ней!

– Как себя чувствуете?.. У вас ничего не болит?.. Какие у вас грустные глаза… У вас ничего не случилось?.. А что вы делаете сегодня вечером?.. А не могу ли я проводить вас?

«А почему бы и нет?» – ответила она сначала мысленно, затем вслух.

Дима, так его звали, вернее, Дмитрий Анатольевич, оказался умным, приятным в общении, притягательно-сексуальным и… женатым.

Да, после тридцати Асе пришлось изменить своим принципам. Во-первых, биологические часы стали наводить настоящую панику, что она так и останется одна. А во-вторых, давление подруги Нины дало-таки плоды…

Пустая трехкомнатная квартира, мягкий диван, бутылка дорогого шампанского, красивые умные глаза, сильные руки хирурга и монолог, полный выстраданных фраз:

– Я с женой уже восемнадцать лет. Любовь наша давно угасла, нас объединяют дети и совместное имущество. Она давно перестала понимать меня, чувствовать… Приходишь поздно после тяжелого операционного дня. Руки словно свинцом налиты, глаза слезятся от напряжения… А дома ждет холодный ужин – это в лучшем случае – и спящая, отвернувшаяся к стенке мадам.

И вот тут-то сердце Аксиньи и дрогнуло: «Да как она так может?! Она – не женщина! Такого мужчину на руках носить надо! Он спасает жизни людям, а сам ежедневно возвращается в холодный, неуютный дом! Да ему руки надо целовать! Вот я бы его уважала и ценила!»

Когда все произошло, оба почувствовали себя счастливыми и несколько обескураженными.

– У меня с женой нет любви, – вздохнул Дмитрий. – Но я не могу бросить маленьких детей…

Аксинья печально кивнула…

Их роман продлился год. Год страсти и полного взаимопонимания. Наконец Ася сама предложила Диме переехать к ней. Призналась, что хочет от него ребенка.

А в ответ услышала все ту же песню, дескать, он должен оставаться со своими крошками хотя бы до совершеннолетия.

– Но это еще лет восемь! Мне тогда уже сорок стукнет… Я останусь сама без детей, пока ты своих выращиваешь.

Но Дима снова и снова уговаривал ее не обращать внимания на какие-то глупости и мелочи, а думать лишь об их большой и чистой любви. Ася, уже привыкшая к его теплу, к их милым и коротким, но очень много значащим для нее встречам, легко поддавалась. Да, она будет ждать, пока не вырастут Димины детки.

И вдруг Асе открылась шокирующая правда. Жена Димы забеременела в третий раз.

Поддержать рухнувшую в пропасть депрессии подругу приехала Нина:

– А что ты убиваешься? Ты же знала, что он семейный! Хотя, между прочим, зарекалась встречаться с женатыми!

– Бес попутал… Он так стонал, что несчастлив в браке, а его жена опять на сносях…

– А ты думала, что Дима не жил со своей клушей? – усмехнулась Нина.

– Он говорил, что нет, – всхлипнула Ася.

– Ой, бедная ты моя! Вроде умная, а какая глупая! Ну ты не убивайся так уж. Не ты первая, не ты последняя. Мужики все такие. Ходят на сторону, а женам подарки носят, вину за измену заглаживают.

– А ты откуда знаешь?

– Да мой погуливает, я его насквозь вижу.

– И ты так спокойно об этом говоришь! – удивилась Аксинья.

– А что? Здесь я по другую сторону баррикад! Я – жена! И он ни-ку-да от меня не денется! А с сексом у нас проблем нет, мальчик справляется… Что ты так побледнела?

Вообще-то, несмотря на свой цинизм, Нина очень переживала за подругу.

– Меня использовали… провели… – закрыла лицо руками Ася.

– Плюнь и забудь!

– Я ведь почти влюбилась… Да что там – влюбилась!

– Наука на всю жизнь.

– Мне так больно, Нина.

– Время лечит… И не относись к этому серьезно… Все пройдет, – квещевала Аксинью подруга.

Однако Ася зарыдала в голос:

– Какая же я дуууура! Ждала, когда он детей вырастит! Бред! А он еще одного! Нате вам! Еще лет восемнадцать жди! А я? Я тоже хочу семью! Детей!

– Золотые слова! Наконец-то определилась! А если появилась цель, туман рассеялся, значит, теперь все будет хорошо!

– Ни-на!!! Ни-на!!! Мне нечем дышать!!!

– Господи, Ася, да что с тобой?!

– Мне так плохо! Я жить не хочу! Меня словно оплевали и растоптали!

– Замолчи! – встряхнула ее подруга. – У тебя мать-инвалид, за которую ты платишь по сорок тысяч в месяц! Ты умрешь, а ее выкинут оттуда, и все, конец… У тебя есть обязательства! Из-за какого-то кобеля так распуститься! Ну-ка соберись! Ты не одна так бездарно попалась на крючок! Нас, таких дур, миллионы! Это все чертова демография.

– Что?

– «А на десять девчонок сорока лет по статистике неженатых нет…», – пропела Нина. – Не вини себя! Считай, что ты им попользовалась! А боль пройдет! Ты – сильная.

– Я хотела хоть немного побыть слабой…

– Не судьба или не время! Верь в чудеса! Скоро Новый год! Загадывай желание и живи дальше!

– Нина, я ни на что больше не гожусь. Я раздавлена… И чудес больше не будет…

И вот под Новый год Аксинья впала в еще большую депрессию, она ненавидела весь мир и в первую очередь себя. Дмитрий Анатольевич несколько раз порывался связаться с ней, объясниться, чего-то опять «навешать ей на уши».

– Больше всего на свете я хочу никогда тебя не видеть и не слышать. Забыть! И если в тебе есть хоть капля человеческого, если ты себя считаешь настоящим мужчиной, то оставь меня в покое! – отрезала Ася. Причем несколько раз подряд.

И вроде понял, и вроде отстал, а от этого еще больнее, еще тоскливее… И подлые мыслишки: «А ведь надеялась увидеть штамп о разводе в его паспорте как доказательство раскаяния».

Но, с другой стороны, Ася отдавала себе отчет, что никогда не стала бы жить с мужчиной, если бы от него была беременна другая женщина, у которой и так два спиногрыза.

Аксинья с грустью осознала, что и ее не минула чаша под названием «несчастная любовь».

– Время, только время лечит, – зомбировала она себя, сидя в кресле под пледом с чашкой горячего кофе и тупо глядя сериалы.

На работе она старый заказ сдала, от нового пока отказалась, решив, что впряжется в работу после каникул. Ася хотела взять паузу, отдохнуть, уйти в подполье…

Но вскоре она об этом пожалела. Сидеть без дела, погруженной в невеселые мысли, было занятием разрушительным. Аксинья просто взвыла от тоски. Уж лучше бы поработала во время праздников… По крайней мере, отвлеклась бы от жестокой действительности.

«А ведь Нинка была права! Знала, что я не из тех дамочек, которые при любовной неудаче мигом переключаются на другого мужика… Однолюбка несчастная! Долго теперь буду вспоминать этого паразита… Поэтому Нинка мне и твердила: „Окунись с головой в работу!“ А я ей: „Отстань от меня! Оставь в покое!“ Вот и сижу теперь, маюсь. Конечно, Нина пригласит меня на Новый год. Конечно, всячески станет меня развлекать, зная мое состояние. И, конечно, нагонит целый дом гостей, наготовит разных вкусностей. Она к застолью с большой душой относится. Но надо быть огромной свиньей, эгоисткой в квадрате, чтобы вот с такой кривой рожей прийти к людям на праздник и испортить его…»

Аксинья представила, как гости начнут интересоваться, почему она такая грустная, что у нее случилось? А как на это отвечать? Рассказывать про свою глупую несчастную любовь? Ну уж нет!

В то же время Ася знала, что Нина всеми силами постарается расшевелить несчастную депрессивную подружку.

«Как бы сделать так, чтобы и мозги у меня были заняты делом, и в то же время все оставили меня в покое?»

Этот вопрос Асю мучил уже несколько дней.

Глава 3

Директора артели, объединившей под своими могучими крыльями художников, декораторов и прочий творческий люд, звали Наум Тихонович, носил он громкую фамилию Свобода. Окружающие подозревали, что это псевдоним. Но Свобода утверждал, что фамилия ему досталось от отца родного и именно она предопределила его независимый стиль жизни.

Это был очень интересный человек, совершенно неординарная личность. Не вписывающаяся ни в какие рамки! Во-первых, никто точно не знал, сколько ему лет. Наум Тихонович уже не первый год говорил, что шестьдесят. Паспорта у него не имелось вовсе. Жил он с женой и пятью детьми мал мала меньше (жене-то было всего сорок) в деревянной избушке с банькой, которую топил «по-черному». Домишко явно выпадал из общего ряда кирпичных «новорусских» коттеджей.

Представьте себе очень высокого, полного мужчину или, вернее, статного деда с совершенно седой гривой и окладистой длинной бородой. Неизменным атрибутом его одежды являлись ярко-красные шаровары или не менее яркие галифе со стразами. А на замечание, что это уже давно не модно, ибо по современным понятиям мужчины должны носить джинсы в облипку, Наум Тихонович отвечал:

– Современные мужики обмельчали, стали вроде баб. Обтянут себя как… прости господи! А чего им не обтянуть-то, если и обтягивать особо нечего? А если я себя обтяну! Эге-ге! Да все бабы сбегутся посмотреть! А я свою жену Светлану уважаю! Баб у меня было много, даже перебор получился… Но как только со Светланой в брак вступил… Мы венчаны, и все! Блуду не место в наших отношениях! Я и ее блюду, но и сам верен! Кстати, если бы я свое хозяйство на десять кэгэ обтянул, то и ходить бы не смог…

Вообще о его мужском достоинстве и любвеобильности ходили легенды. Любовниц у Наума Тихоновича было не счесть, дети неофициальные исчислялись десятками! Свобода остепенился-то лишь к полтиннику, семьей законной обзавелся.

Круглый год Наум ходил в валенках и русской косоворотке. Юность у него выдалась бурная. Раз десять его выгоняли из школы за несоответствие образу советского пионера и комсомольца. Из института вышвырнули за аморальное поведение – организацию притона в общежитии. Так Наум и остался без высшего образования. Но он всегда в душе ощущал себя художником, жил на широкую ногу и с разудалой душой. Застолье – так застолье, веселье – так веселье. Всякое он повидал в жизни и в конце концов объединил вокруг себя людей таких же неординарных, творческих и непохожих на других. Поэтому строгости и формализма в фирме «Фауст», которую он возглавлял, решительно не наблюдалось. Каждый был волен делать то, что хотел. Все сотрудники фирмы очень любили своего «папу», как они его называли. Шли к нему и с радостью, и с бедой, зная, что он всегда поймет и поможет.

– Эх, дороги… – вздохнул шофер, поглядывая на молодую женщину, одетую в короткую спортивную куртку и джинсы, отчего та казалась подростком.

Довершали образ пассажирки сапожки цвета спелой вишни и вязаная шапочка с помпоном, из-под которой падали на плечи светлые пряди. Из декоративной косметики на красивом личике присутствовала только ядовито-красная помада, что девушке совсем не шло.

– А что с дорогами? – спросила Аксинья, а это была именно она.

– Да не убирают совсем! Еще по Москве проедут уборщики, а стоит чуть отъехать от главной трассы – трава не расти… Вон навалило-то, и что? Не проехать… Хорошо хоть добираться недалеко!

– Да, здесь уже рядом, – кивнула помпоном Ася, очень часто бывавшая в доме «папы».

– А чего такая грустная? Через несколько дней Новый год! Эге-гей!

– Что значит «эге-гей»? – ровным голосом спросила Ася.

– Если молодая женщина под Новый год не знает, что такое «эге-гей с восклицательным знаком», то мне ей это не объяснить, – засмеялся водитель.

Ася улыбнулась впервые за долгое время.

– Я поняла, о чем вы. Хотелось бы действительно «эге-гей»…

– И что мешает?

– Обстоятельства, – отвернулась она к окошку.

– Все мужики – козлы? – уточнил он.

– Думаю, что да… Вернее, не я так думаю, а жизнь доказывает.

– Понятно… Поворот и шлагбаум…

– Там охранник, сейчас к нам подойдут. – Аксинья высунулась в окно. – Мы к Свободе, дом номер пять.

– Фамилия?

– Соколова.

– Да, вы в списке тех, кого товарищ Свобода рад видеть и утром, и днем, и ночью, – сверился со своими данными охранник и козырнул, выдав этим, что когда-то был военным.

Шлагбаум поднялся, и машина проехала.

– Товарищ Свобода? Это что значит? – Водитель игриво посмотрел на Асю в зеркало заднего вида.

– Такая фамилия.

– И вы жаждете ехать к Свободе?

– Я бы жаждала ехать без глупых вопросов, но мне не повезло.

– Молчу! Ого! Просто коттеджный поселок! Охрана… все дела… Буржуи отстроились…

– Живут директор банка, директор рынка, пластический хирург, некто с неизвестным родом деятельности, – перечислила Аксинья кого знала.

– Эх, везде одно и то же… Нет бы сказали, что живут врачи, учителя, инженеры, шоферы…

– Я называла пластического хирурга, – напомнила Ася.

– Я вас умоляю! Человек, который не лечит, не спасает жизни, а тупо вставляет сиськи, не может считаться врачом в полном понимании этого слова!

– Но он – создатель красоты!

– Жрец силикона он! Да мне вообще на него плевать! Я ж не собираюсь делать пластику!

– А как насчет женщин, которым хочется омолодиться?

– Вот дуры бабы! – крякнул водитель. – Всё, приехали. Дом номер пять.

По расчищенной от снега тропинке уже несся Наум Тихонович в распахнутой телогрейке и красных галифе. Седые волосы развевались по ветру, а руки были распахнуты для приветственного объятия.

– Ася, дочка! Как рад! Как рад! Просто сюрприз под Новый год!

Аксинья пошла ему навстречу и, уткнувшись в его густую седую бороду, неожиданно для себя расплакалась.

Уже через пять минут она сидела за огромным столом, накрытым яркой скатертью, с самоваром, блюдами из холодильника под общим названием «все, что есть» и связкой баранок на шее.

Так Наум Тихонович встречал гостей, чтобы сразу настроить на душевный лад, окутать домашним теплом. Словно позаимствовал традицию у жителей далеких островов, которые вешали сошедшим на берег морякам венки из красивых крупных местных цветов. И Асе было очень приятно сидеть со смешными баранками.

Жена и дети Наума Тихоновича уехали на новогодние праздники к его теще в Ярославль, и Свобода остался один. Не совсем, правда, один… В доме постоянно проживали человек десять, если не больше, художников и просто друзей хозяина. Причем вели себя как заблагорассудится. В основном бездельничали и пили самогонку, которую Наум гнал в огромных количествах и с разными ингредиентами: и с медом, и с можжевеловыми ветками, и с острым перчиком на украинский манер…

Супруга временами тихо возражала против дармоедов, но Наум ее всегда одергивал:

– Не бубни! Мой дом всегда был открыт для друзей, всегда был полон людьми, и так будет всегда! Надеюсь, что и ты это примешь, иначе бы не стала моей женой.

Наум за своих художников всегда был горой:

– Понимать надо… Я же не с грузчиками или рабочими с конвейера имею дело! Я работаю с людьми тонкой душевной организации… Ими нельзя понукать! Можно подойти к врачу и велеть прооперировать больного – это его специальность, долг. Можно подойти к военному и приказать промаршировать по плацу. К рабочему, чтобы отштамповал детали… А как ты можешь требовать, чтобы Художник (с большой буквы) написал картину? Это нереально! Здесь нужны вдохновение, особый настрой, особое состояние… Кто-то творит, находясь на любовном подъеме, кто-то пишет лишь на грани отчаяния… Был у меня один мальчик. Тоже вроде бы болтался без дела. Но он был очень талантлив, и я знал, что рано или поздно он выстрелит! А сколько человек талдычили: «Да брось ты с ним возиться – таких вокруг двенадцать на дюжину!» А мальчик вырос в прекрасного юношу, влюбился, женился. А после этого его любимая вместе с нерожденным ребенком попала в автокатастрофу и умерла на месте. Он с горя вскрыл себе вены и, истекая кровью, создал картину-шедевр под названием «Вечность». Вся любовь, вся боль, что бились в сердце бедного парня, вылились в его детище, в это полотно. Его жизнь удалось спасти, а «Вечность» ушла за двадцать миллионов долларов… Разве такого можно требовать от Художников каждый день?.. А парень этот заработал имя, уехал на долгие годы жить за границу… Написал много замечательных полотен, стал мультимиллионером… Я даже и не знаю, чем он занят сейчас. Он может быть владельцем чего угодно. А может уже и не делать ничего, живет себе на проценты от заработанного. Вот такая судьба… И я в каждого художника верю, а если он сейчас пьет, значит, так потребно его душе. Если он спит до часу дня, значит, так и надо… Зато, когда его окрылит вдохновение, он перестанет и есть, и спать, и наверстает упущенное… И я, Наум Свобода, которому самому не хватило божьего дара, никогда не закрою дверь ни перед одним, возможно, недопонятым талантом.

Как раз сейчас «недопонятые таланты» блуждали по кухне Наума в поисках еды и питья. Никто не обращал внимания ни на самого хозяина, ни на его гостью. Они же мило беседовали по душам, а эту историю о бедном художнике, ставшем мировой знаменитостью и миллионером, Ася от Наума слышала и раньше, а сейчас почему-то вспомнила.

– А как его звали? – спросила Аксинья.

– Не думаю, что я имею право это говорить.

– Очень известное имя?

– Очень…

Сама Аксинья не стала художником в полном смысле этого слова, шедевров не создавала. Ася была всего лишь даровитым декоратором, что давало ей приличный заработок, позволяло оплачивать мамин приют, дважды в год ездить на курорты и содержать свою квартиру и себя в полном порядке.

– «Клюковки» выпьешь? – предложил Наум Тихонович.

– Выпью.

Хозяин разлил по рюмкам приятного цвета жидкость.

– На собранной в болотце клюкве, экологически чистый материал, так сказать… За здоровье!

– Действительно, вкусно. Как же у тебя все уютно и по-домашнему.

– О чем ты говоришь! Мой дом – твой дом! Ты же знаешь, Ася! И в радости, и в горе… Но что-то мне подсказывает, на этот раз ты не с радостью. Бледное лицо, напряженный взгляд, дрожащие губы… Что стряслось, Аксинья? Мы столько лет знакомы… Ты можешь мне доверять.

– Конечно, поэтому и пришла… Выпьем еще?

– «Клюковка» понравилась или напиться хочешь?

– Это имеет значение?

– В принципе нет. Мне будет приятно услышать, что тебе по душе моя «клюковка». А если хочешь напиться, то в доме еще полно места, где я смогу тебя положить. И вообще, Ася, оставайся тут сколько надо.

– Спасибо. За здоровье!

Вторая рюмка догнала первую.

Ася придвинула тарелку, куда от души наложила винегрета, зная, что Наум делает его лично по старинному русскому рецепту, и все говорят, пробуя это блюдо: «Пальчики оближешь».

После четвертой «клюковки» напряжение ушло с Асиного лица, и она внимательно посмотрела в глаза человеку, к которому приехала. Наума Тихоновича вполне можно было бы назвать «чудаком» или «не от мира сего». Но у него были умные всепонимающие глаза.

– Ну, готова рассказать? – подбодрил хозяин.

– Ком в горле…

– Значит, любовь?

– Ух…

– В последнее время ты просто летала. Что? Оказался подлецом?

– Нет… – пожала плечами Ася. – Всего лишь обычным семейным мужчиной. Я оказалась так… для затравки, для оживления его семейных отношений. Все в выигрыше, кроме меня…

– Обидно?

– Очень больно. Обиды даже не чувствую, – всхлипнула Аксинья.

– Какое решение приняла? Надеюсь, не в петлю? – зыркнул на нее Наум Тихонович.

– Нет, конечно, до такой глупости я не дойду. Но краски жизни я потеряла. Не знаю, как твой художник от горя создал шедевр, я в апатии вообще никакая.

– Это тебе так кажется, Ася. Соберись!

– Пытаюсь! Для этого и приехала!

– Нужны деньги?

– Нет. Мне нужна работа!

– Сложная работа? – Наум Тихонович налил еще по рюмке и придвинул к гостье судок с холодцом.

– Да! Такой хороший, длительный и мудреный заказ!

– В который ты погрузишься с головой и забудешь своего «женатика»?

– Ты сам все понимаешь.

– Я-то понимаю, но не уверен, что тебе это поможет. Поверь опыту старика.

– По «клюковке»? – выдохнула Ася.

– Как скажешь. Решила все же напиться? Так это не поможет.

– Тоже поверить твоему опыту? – усмехнулась Аксинья.

– Очень большому опыту, девочка! Очень большому. – Наум Тихонович откинулся в плетеном кресле и задумался. – Заказ… Ты последний заказ сдала в начале декабря, потом захотела отдохнуть под Новый год? Взять новогодние каникулы, как все белые люди? Так и было сделано. Новый заказ на оформление элитной квартиры поставлен в очередь на конец января… А на каникулы ничего нет. Все уехали или отдыхать, или просто праздновать. Боюсь, не помогу я тебе. Какому идиоту приспичит заниматься ремонтом или декором в канун Нового года?

– Может быть, тому, кто не хочет нюхать строительную пыль, а желает вернуться в новом году к новому интерьеру? – робко сказала Аксинья. – Новый год, новый интерьер.

– Ты все-таки настаиваешь?

– Ага.

– Не хочешь нормально встретить Новый год?

– Не-а.

– Останься со мной. Никто приставать не будет, поживи, подыши чистым воздухом, отдохни… «Клюковки» много, еды навалом.

– Не-а.

– Вот заладила! Так хочется помочь, а ведь нечем пока. Давай выпьем!

– Давай! – Аксинья с интересом отметила, что лицо Наума вдруг разделилось надвое. – А ты – двуглавый змей? – икнула она.

– Я? Так меня еще никто не называл! – засмеялся Наум. – Но если хочешь, зови меня так.

И больше она ничего не смогла потом вспомнить.

Глава 4

Аксинья провалилась в какое-то странно-волшебное состояние полусна, полудремоты, полуфантазии…

Снилось ей, что она – самая настоящая принцесса, что уже само по себе не могло не радовать. У нее были длинные светлые волосы и голубое с белым платье, сверкающее мелкими, искристыми брильянтами… Сразу же возникали особая стать, походка, а уж как поднялась самооценка! Асю восхитили собственная хрупкость и легкость, тонкая талия в корсете. Не нравилось только одно, но существенное обстоятельство. То, что она лежала в хрустальном гробу, подвешенном на длинных блестящих цепях. Конечно, смотрелся он шикарно. Такой сверкающий и прозрачный, играющий на свету гранями. С другой стороны, ютиться в нем, на твердой поверхности оказалось очень неудобно, да и холодно. К тому же гроб все время неприятно покачивался.

У Аксиньи даже мелькнуло сожаление, что быть «спящей царевной» довольно противное дело, и тут ее стало мутить. Причем чем дальше, тем больше.

Она в панике подумала, что очень нехорошо получится, если к ней все-таки прискачет принц на белом коне, поцелует, а ее стошнит в ответ.

Поэтому Аксинья сдерживалась, как могла, но легче ей не становилось.

«Чего же он так качается? Вроде и ветра нет. И с чего я решила, что должен прийти какой-то принц?» – злилась она, лежа в своем хрустальном сокровище.

Но принц все-таки появился, и оказался он красив и статен. Правда, она не видела его лица, зато слышала голос. Принц завел какой-то монолог, из которого Ася ничего не смогла разобрать. Но чувствовала, что ею восторгаются, и Аксинье это очень нравилось. Она ждала нежного и долгого поцелуя, который исцелит все ее тревоги и разочарования. Но вместо этого принц похлопал ее по лицу, а затем по предплечью, словно она была породистой лошадью, и удалился.

В крайнем разочаровании Ася погрузилась в темноту. Проснулась она, когда за окном вовсю светило солнце. Ася потянулась и зевнула. Ее сильно тошнило, а голова просто раскалывалась. Она даже не сразу сообразила: где она и зачем она здесь. И как попала в комнату с круглым столиком, двумя мягкими диванчиками, стоящими по обе стороны от окна, и деревянным большим шкафом с резными дверцами. Потолок был низким и тоже деревянным, а шторы – яркими и веселыми.

Аксинья протерла глаза и с удивлением уставилась на молодую девушку, сидящую на противоположном диванчике и одетую в халат, слишком короткий и весьма потрепанный. На голых белых ногах болтались огромные тапки, а в худеньких ручках тлел огонек от сигаретки.

– Привет, – подала незнакомка голос.

– Здрасьте…

– Я – Рыжик, – представилась девушка, пояснив: – Раньше была рыженькой, а сейчас вот перекрасилась в блондинку, но кличка осталась.

– Понятно… А я – Ася, мы ведь незнакомы? – поморщилась она.

– Я видела тебя пару раз, но нас не представляли друг другу.

– А который час? – тряхнула головой Аксинья.

– Час дня где-то…

– Ого! Вот это я спала! Ничего не помню…

– Да ты вчера напилась сильно. Я видела, как тебя несли в эту комнату. Ты была прямо без сознания.

– Позорище.

– Да брось ты! Здесь каждый день кто-то нажирается! Я вот тоже две недели не просыхаю.

– Ты такая молодая…

– Из дома сбежала, отчим замучил, гад! Вот почищу крылышки и снова воспряну духом!

– Ты студентка?

– Ага! Прикладного факультета Академии искусств.

– Делаешь успехи?

– Так… хорошистка! Но Наум в меня верит! Как и во всех нас. Мировой мужик! Что бы мы без него делали? Я все переживаю, что он старый. Вдруг копыта отбросит?

– Да что ты, Рыжик! Наум Тихонович – очень крепкий мужчина!

– Это-то да… Пьет много, и все нипочем… Может, опохмелимся? – затянулась девушка.

– Не-а, сильно тошнит.

– Эх, значит, еще не алкоголик.

– Надеюсь, – слабо улыбнулась Аксинья. – И тебе не советую увлекаться.

– Ладно! Без тебя как-нибудь разберусь, а учителей у меня дома хватает, – шмыгнула носом Рыжик. – Ты своих детей воспитывай!

– Своих нет.

– А пора бы. Ты похожа на потасканную Барби! – вдруг выдала девушка.

– Спасибо на добром слове! – огрызнулась Ася.

– Да не обижайся! Я, наоборот, к тому, что ты очень красивая, просто смешная. Какая-то взлохмаченная.

– Еще бы, так напиться. Но винить некого, сама хотела.

– Что-то случилось?

– С чего ты взяла?

– К Науму так просто не сваливаются на голову и не напиваются вусмерть.

– Да, к своему стыду… не научились мы еще…

– Чему?

– Делиться радостью! С радостью вываливаем на человека свой негатив, а уж радость празднуем сами.

– Кто же делится счастьем? – затушила сигарету о свою пятку Рыжик, чем несказанно удивила Асю.

– «Пусти свой хлеб по водам, и он вернется к тебе через много лет», – продекларировала Аксинья.

– Чего?

– Библейское изречение со смыслом.

Рыжик достала новую сигарету из помятой пачки и закурила.

– Я тут веселилась, у Наума-то… Он продуктов закупил классных, хоть пожрать можно было на халяву.

– К Новому году?

– И к Новому году, и к тому приезду…

– Какому приезду?

Разговор с Рыжиком давался с трудом – то ли девушка не в себе, то ли сама Ася совсем плохо соображала.

– Тут Наум очень суетился. Просто весь дом на уши поставил. Я сразу просекла – что-то случилось. Потом он признался, что обещал заглянуть старый друг. По тому, как Наум готовился, я поняла, что друг для него очень много значит. «Папа» сделал генеральную уборку, нагнал обслуги, заказал весь супермаркет продуктов в дом.

– И что? Гость был?

– Был…

– Ну и чего?

– Да как сказать… Тебе можно вообще доверять-то? – искоса посмотрела Рыжик.

– Я не знаю… попробуй, – засмеялась Ася.

– Мы в тот вечер напились сильно. Я, Наум, Гришка. Знаешь Гришку?

– Пороховецкого?

– Его! Вот он был с любовницей, еще пара «сосок» и ребята, что тут живут. В общем, большая компания собралась. Пили водку, то есть самогон «папы», и тут появился он…

– Кто? Гость?

– Он… – Девушка не выходила из ступора. – Я сначала подумала, что у меня «белая горячка» началась. Ох, красавчик! Я рассмотрела его всего… Ты не представляешь, насколько привлекательный мужчина! Высокий, с такими плечами, с такой грудью, ну… ну…

– Ну? – поторопила заинтересованная Аксинья.

– С такой фактурой, то есть с таким телом, к которому хочется прильнуть вплотную и больше не отпускать никогда. Темная водолазка красиво обтягивала фигуру, а уж эти сильные руки… Знаешь, наверное, я все-таки выпью пивка и вернусь… Жди меня!

Рыжик соскользнула с дивана и прошлепала огромными тапками мимо Аксиньи.

«На самом интересном месте!» – вздохнула Ася и в своей помятой одежде подошла к окну.

Здесь, за городом, снег сохранил свою первозданную чистоту и свежесть. И совсем не напоминал комки бурой грязи с колотым льдом, щедро сдобренные химикатами для уборки улиц, вылетающие из-под машинных колес в Москве. Там бы на сугробах объявление ставить: если снег случайно попадет в глаза, немедленно промыть водой и бегом к врачу!

Двор Наума Тихоновича тоже был оформлен в русском стиле. Вдоль каменного забора тянулась плетеная изгородь с вставленными между прутьями искусственными подсолнухами, которые опустили головы под тяжестью снега. Выглядело это диковато. По всему периметру двора стояли скамейки с деревянными бочками вместо ножек. Присутствовал деревенский колодец, а срединное место занимала большая зеленая ель, увешанная новогодними шарами и гирляндами. Ель была живая, ее специально высадили, чтобы украшать в новогодние праздники.

Аксинья подула на замерзшее стекло и протерла его рукавом. Полюбовалась, как вокруг елки шаткой, пьяной походкой бродят два человека и кидают друг в друга снежки. Затем Аксинья с удивлением увидела, что к ним присоединилась и ее недавняя знакомая Рыжик, уже в джинсах, валенках и с бутылкой пива в руке. Ася всмотрелась в ее лицо и не заметила особой красоты.

– Доброе утро! – вывел ее из задумчивости грубый голос Наума Тихоновича.

– Скорее уж добрый день.

– Да, видок у тебя помятый, конечно…

– Единственная мысль в голове, так это приехать домой, принять душ, переодеться…

– Это успеешь сделать. Пойдем завтракать. Я уже накрыл «поляну».

– Что-то не хочется, – поморщилась Аксинья.

– Очень хорошо понимаю твое состояние, но, чтобы из него выйти, ты должна покушать. Заставь свой желудок работать, это, знаешь, очень важно. Пойдем, уважь старика.

Не уважить старика Ася не могла, поэтому она спустилась вместе с ним в столовую и с обреченным видом села за широкий длинный стол. Рядом незнакомые люди играли в карты. Небритые лица, удушливый запах лука-порея и полная пепельница окурков. Похоже, компания не ложилась еще с вечера.

На кухне хлопотали женщины в длинных юбках и расписных платках. Помощницы по хозяйству были настолько колоритны, что жене хозяина, по мнению Аси, не стоило бы часто и надолго отлучаться из дома.

– У меня к тебе разговор будет, – подмигнул Наум. – Ты сейчас куда?

– Домой. А завтра поеду к маме, с Новым годом ее поздравлять.

– Хорошее дело. А я нашел для тебя занятие, то есть работу, что ты просила, – сиял, словно начищенный самовар, Наум Тихонович. – Или передумала?

– Конечно нет! Да ты волшебник, – оживилась Аксинья. – А что за работа?

Перед ней поставили тарелку с горой румяных оладий, шкворчащую сковородочку с яичницей и стакан чая, дурманяще пахнущего мятой.

Аксинья, которая вроде и есть-то не хотела, при виде всего этого великолепия совсем забыла об отсутствии аппетита.

– Кто у тебя готовит?

– А что? – лукаво поинтересовался Наум.

– Ему бы медаль…

– Женщина есть одна… Варюшка… Делает все с душой.

– Это чувствуется… Что бы я без тебя, «папа», делала?

– Жила бы.

– А кто бы взял под крыло?

– Аксинья, ты самостоятельная личность! Красивая, честная, добрая и открытая. Ты не пропала бы в этой жизни! Я больше чем уверен.

– Спасибо на добром слове, – смутилась Ася. – Так что за работа?

– Дизайн интерьера «с нуля». Особняк начала девятнадцатого века, нынешнему владельцу достался в полуразрушенном состоянии.

– Класс… – выдохнула Ася.

– Единственное «но», – сверкнул глазами в ее сторону Наум.

– Что?

– Особняк этот находится не в Москве.

– А где? В Московской области?

– В славном городе-курорте Ессентуки.

– Ес-ес… – подавилась Ася. – Где это?

– Ну ты даешь! Это Северный Кавказ!

– Россия?

– Ты пугаешь меня!

– Ты же не моя учительница по географии, чего пугаться-то? – засмеялась Аксинья. – Я никогда не была в той стороне нашей необъятной родины!

– Вот и съездишь! – выпил махом целую кружку кваса Наум Тихонович.

– Но…

– Какие «но», Ася? В чем дело?! Вчера ты умоляла найти для тебя хоть что-то, чтобы занять голову и истекающее кровью сердце.

– Я не имела в виду, что должна уехать к черту на рога.

– А какая тебе разница? У тебя дети? Муж?

– Мать…

– Которую ты завтра поздравишь с праздником, а вместе вы все равно отмечать его не будете. А потом, чего ты кривляешься? Ну, как хочешь! Я не настаиваю… В Москве заказов сейчас нет, либо затишье, либо «эге-гей, праздники!». А тут такой шанс… Дизайн классного особняка. Тебе надо сменить обстановку. Это же здорово, что выпал такой шанс – уехать из Москвы, подальше от твоего змея-искусителя! Там ты мигом все забудешь, залижешь раны, – тараторил хозяин дома.

– А как ты вышел на этот заказ?

– Секрет фирмы! Ты меня озадачила, я и потянул за ниточки, поднял всех на уши… И вот! Вуаля! То, что и заказывали! Кушать подано! – Наум Тихонович просто искрился радостью, а Аксинья тайно ему завидовала.

Ему было черт знает сколько лет, а выглядел он словно розовощекий юноша, полный сил и здоровья. А ведь вчера пил больше, чем она, да и спать, похоже, не ложился. И так изо дня в день. И фонтан энергии в этом большом теле не иссякал. Это и впечатляло, и вдохновляло – было к чему стремиться.

– Ты меня почти убедил, – с улыбкой, но не очень уверенно, заявила Аксинья.

– У тебя немного времени поразмышлять, иначе хозяин, а это очень уважаемый и богатый господин, найдет другого дизайнера. Это я его уболтал, мол, ты – лучшая.

– Спасибо, Наум. Я дам ответ в течение двух дней, – вгрызлась в яичницу Ася, – маму навещу… поговорю…

Тут хозяина кто-то позвал, и Наум, кряхтя и извиняясь, ушел с кухни.

Асе нравилось тут завтракать, было тепло, что-то шипело на сковородах, распространяя сногсшибательный запах вкусной еды. В то же время никому до тебя нет никакого дела, и ты можешь заниматься чем угодно. Волна спокойствия и расслабления накрыла все ее тело.

«Вот бы и остаться здесь навсегда, но нельзя – превращусь во фрукт или овощ. Так и буду сидеть и ждать вдохновения, жиреть, толстеть и тупеть. Судя по всему, у Наума уже проживают несколько таких товарищей», – подумала Аксинья.

На кухню ввалилась веселая компания «молодых художников» во главе с Рыжиком.

– О! Привет, Ася! – сразу же подсела та к Аксинье и выхватила у нее холодными пальцами чашку с горячим чаем.

– Привет. Смотрю, уже поправила здоровье?

– О да! – рассмеялась Рыжик.

– Ты так быстро удалилась и не рассказала о том прекрасном мужчине… Я заинтригована.

– Надеюсь, ты не думаешь, будто я все выдумала? Я не вру! Это – правда! Спроси у Наума, если не веришь! Он приезжал к нему, но ненадолго. Гость не пил, только курил очень много. Они разговаривали, я не понимала, о чем… Во-первых, уже сильно под градусом была, во-вторых, не могла от парня глаз отвести… Темные, такие и не гладкие, и не кудрявые, а смешные, потешно торчащие, коротко подстриженные волосы. Что я несу? Это очень модная асимметричная стрижка, обладатель которой, может, не сильно ухаживает за собой. В смысле не проводит перед зеркалом по три часа…

– Это уже хорошо, – отметила Аксинья.

– Точно! Очень милое, безумно симпатичное лицо… Боже! Ася, какой у него рот! Вот прижалась бы своими губами к его губам и больше бы не отпускала! Чуть курносый, легкая небритость… А глаза! Какие глаза! Знаешь, взгляд у него такой… такой серьезный. Мрачно-темный взгляд, излучающий такое…

– Что именно?

– Еще пива! Спасибо, Даша! В его глазах и боль, и мудрость, такое впечатление, словно он знает все на свете, все испытал.

– Всепонимающий взгляд? – уточнила Ася.

– Да! А так – парень парнем… Ну, лет тридцать – тридцать пять.

– Ладно, я поняла, что ты влюбилась.

– Точно! Он – ангел! А если бы ты видела его улыбку. Как он обходителен, галантен, интересен… Эх, Ася! Действительно, зачем я тебе это все говорю? Наверное, чтобы ты верила, что на свете есть безумно симпатичные особи другого пола! Верь в это!

– Аминь! – Аксинья решила, что девушке повезло, и ее горячка имела очень приятный вид.

Глава 5

– Во, погода творит чудеса! – ликовала Нина, глядя из окна Асиной квартиры.

– Ну… – буркнула хозяйка.

– Еще вчера был морозец, снежок выпал, а сегодня все тает. Эти хлюпающие лужицы в ореоле мокрого льдистого снега сводят меня с ума. Смотри, капает за окном! Прямо март!

– Обещали, к Новому году подморозит, – откликнулась Ася, натягивая теплые спортивные штаны.

– Надеюсь. Никогда на Новый год не было такой мерзкой погодки!

Нина заехала в гости к Асе, чтобы поздравить подругу с наступающим праздником. И, как и предполагала Аксинья, пригласила ее к себе на торжество. Отказать удалось после долгих препирательств, они чуть не поссорились. В конце концов, девушки вместе пообедали, «перемыли» косточки всем знакомым, и Нина засобиралась домой.

Она с удивлением посмотрела на Асю, которая тем временем напялила голубой лыжный костюм с полосками во всех направлениях и вязаную шапочку с помпоном.

– А куда это ты собралась? Постой, угадаю! Ты заменяешь биатлонистку, которую сняли с трассы из-за допинга?

– Ну ты и язва!

– Нет, серьезно! Ты похожа на маму из книги Успенского про Простоквашино. Только лыж не хватает…

– Ты не поверишь, но лыжи со мной, – исчезла в дверном проеме Ася и появилась с лыжами.

– Господи!

– Не удивляйся! Я не мама, я сама к маме… Все Подмосковье завалено снегом, там любая машина увязнет. Я подъеду по основной трассе к повороту на их поселок. А там на лыжах десять кэмэ.

– Зачем такие сложности?

– Маме подарок вручить.

– Ты прямо как Снегурочка под кайфом. Ладно, я сама тебя подвезу к этому повороту.

– Вот спасибо!

«Видела бы меня сейчас Нина, она бы умерла со смеху», – думала Аксинья, утопая по колено в снегу.

Подруга высадила ее в нужном месте и укатила по расчищенной от снега трассе. Вот тут-то начались злоключения. Снега действительно оказалось очень много. А последняя оттепель подтопила верхний слой, превратив его не в воду, как в самом городе, а в твердую ледяную корку. Страшно холодную и острую, а еще безумно скользкую.

Аксинья чувствовала себя коровой на коньках. Она только и делала, что скользила на одном месте, а потом одна из лыж проткнула наледь, и нога ушла в сугроб по самую щиколотку. Когда же Ася попыталась вытащить ногу, то сломала лыжу.

– Вот растяпа! – выругалась она и разразилась истерическим смехом.

«Хорошо же я выгляжу! На дворе тридцать первое декабря, вечер… Все нормальные люди сидят за ломящимися от разносолов столами в кругу близких и друзей. Одна я торчу со сломанными лыжами черт знает где, а единственный родственник ждет меня в десяти километрах. Это называется „мама из Простоквашина“! Скорее, мама из Простофилина! Вот ведь недотепа! Просто дура! Ищу приключения на свою задницу! Науму с его хлебосольной избой отказала, Нине отказала… И вот теперь что делать? Да все равно придется топать вперед. Маму я не поздравить не могу. Она обидится, да и назад ехать не к кому. А мой любимый сейчас в обнимку с беременной женой смотрит новогоднюю программу и ест „оливье“, сволочь… Какая же я несчастная!»

Взяв себя в руки, Аксинья отстегнула лыжи и потихоньку двинулась по заваленной снегом дорожке. За эти сто метров она раз десять упала, спасибо скользким лыжным ботинкам с металлическими пластинками на подошве, ободрала ладонь и вспотела, как вьючная лошадь. Периодически Аксинья бросала тоскливый взгляд на пустынную дорогу. Она уже не надеялась добраться до мамы в «здравом уме и твердой памяти». Когда ее накрыла волна абсолютного отчаяния, послышался шум мотора. «Как же хорошо! Вот брошусь под колеса и попрошу, чтобы подвезли», – воспряла Аксинья.

Она слезящимися глазами всматривалась в приближающуюся машину. И чем ближе та подъезжала, тем меньше хотелось в нее садиться. Джип черного цвета мотало из стороны в сторону с такой силой, что становилось страшно.

Машина остановилась рядом, чуть не съехав в сугроб. Затемненные стекла поползли вниз. Показались два бритоголовых мужичка явно бандитского толка. Аксинья обомлела, а внутри разлилось что-то тревожно-теплое.

«Только бы не описаться», – мелькнула шальная мысль.

– Слышь, ты! Деда Мороза не видела?! – рявкнул один из лысых.

Даже если бы они спросили ее имя, она вряд ли бы ответила сейчас, на этой пустынной дороге в такой обстановке.

А тут еще дурацкий Дед Мороз. Она вконец растерялась.

– Ну ты! Чучундра! Проезжал здесь Дед Мороз? – повторил бритоголовый.

Она молча покачала головой.

– А, что с нее взять?! Погнали! – махнул рукой лысый, и джип сорвался с места, сильно пробуксовывая на месте и оглушительно ревя мотором.

Когда мелкая ледяная пыль осела на подмороженные щеки Аксиньи, она перевела дух, а вот чтобы справиться с сердцебиением, потребовалось еще какое-то время.

Наконец она поковыляла дальше.

«Дед Мороз… Что за бред? Обкурились, что ли, под Новый год?..»

Кофта прилипла к потной спине, поцарапанная рука ныла, а в душе и ногах еще сохранялась дрожь от внезапной встречи с жуткими людьми. Путь ее не сокращался, а Ася уже начала замерзать. Внезапно снова послышался звук мотора.

«Не иначе Снегурочку ищут», – иронически подумала она и обернулась.

Шум приближался, но дорога оставалась абсолютно пустой. Не успела Ася разобраться с этим странным фактом, как ее со страшным визгом, шумом и криком сбило некое чудище, которое притом еще и материлось. Аксинья опрокинулась в холодный снег, стукнулась затылком о лед и в полуобморочном состоянии узрела странную картину.

В темно-синем небе без единой звездочки летели железные сани, поблескивая лезвиями в полумраке. На этих санях, с развевающимися седыми локонами, в красном костюме с белой пушистой оторочкой сидел Дед Мороз.

«Вот это да! А я-то не верила… А вот оно – чудо, собственной персоной! В книжках его рисовали на оленях… Но на дворе двадцать первый век, какие оленьи упряжки? Конечно, он мчится на современном скороходном механизме…»

Ее сознание постепенно сравнялось черным фоном с темным небом, унося Асю куда-то вдаль…

Глава 6

– Вы живы?! – кто-то очень истерично и интенсивно допытывался у Аси, мешая спать. Она больше не мерзла, жуткий холод сменился сладостным спокойствием и расслабленностью. Почему-то стало тепло, и это одурманивало, не хотелось не то чтобы просыпаться, а даже открывать глаза. Все бы хорошо, только вот этот назойливый голос… – Да очнитесь же! Нельзя спать! Откройте глаза! Да что же это за черт такой?! Батарейки разрядились! Девушка, вы живы?

Ася почувствовала, как по ее телу шарят чьи-то руки, ощупывая каждый сантиметр. А уж когда ее стали трясти, она не выдержала и недовольно открыла глаза. Ее ресницы заледенели, а рук и щек она просто не чувствовала.

– Ну, слава богу! – выдохнул человек, сидящий рядом на снегу. – Как ты? Жива? Ну скажи хоть что-то!

Аксинья с трудом разлепила посиневшие губы:

– Здравствуй…те… дедушка.

Перед ней сидел тот самый Дед Мороз в красном костюме, который летал на адской машине. Но белая борода была почему-то сдвинута на затылок.

– Ого! А ты здорово головой приложилась! Какой я тебе дед? – слабо улыбнулось весьма симпатичное лицо.

– А кто вы? – Аксинья чувствовала себя как ежик в тумане.

– Эльф! Очнись! Откуда ты только взялась? Ехал на снегоходе – никого! А тут прямо из-за сугроба женская фигура в лыжном костюме, правда, без лыж. Я на секунду опешил, засмотрелся и едва успел увернуться, слегка тебя задев.

– Так это был снегоход? – слегка прояснилось сознание Аксиньи. Она присела и всмотрелась в человека в красном. – Так вы не Дед Мороз?

– Тебе сколько лет? Ты все еще веришь в Деда Мороза? – рассмеялся мужчина.

– Это неприлично – спрашивать у женщины возраст, – поджала она губы.

– Ладно! Нет, я не Дед Мороз. Довольна?

– Да… Думаю, я знаю, кто вы…

– Да неужели? – поднялись кверху домиком белые брови «Деда Мороза».

– По тому, как нагло вы себя ведете, и по костюму в целом вы – Санта Клаус! И я хочу сообщить вам, батенька, что вы очень отдалились от курса! Здесь – Россия, и в ней свои герои!

Парень уже смеялся в голос, чем несказанно раздражал Аксинью.

– Другого костюма не нашел… действительно, Санта Клаус. Станешь моей Снегурочкой?

– Санта Клаус обходится без нее, вот и вы садитесь в свои эти… сани, то есть снегоход, и чешите на Северный полюс! – нахмурилась Ася.

Вместе с сознанием стремительно возвращалось и скверное настроение.

– Ты что-то говорила о моих плохих манерах?

– Ага! Наглый такой… сверх меры, я бы сказала. И кто вам разрешал говорить мне «ты»? – фыркнула она.

– Извините, долго жил на Западе… Там все говорят «ты», люди легки в общении. Но знаю-знаю, здесь Россия, и мне придется привыкать к суровой действительности.

– Насчет суровой действительности вам лучше в Сибирь, сударь, в Сибирь! – кряхтя, не без поддержки мужчины, поднялась Ася на ноги… и тут же упала бы, если бы не он.

– Вы поаккуратнее, лыжница… Где же ваши лыжи, сударыня? – спросил «Санта» с наглой улыбкой.

– А я пешком…

– …но в лыжных ботинках? Это вы здорово придумали. А далеко собрались?

– В дом инвалидов и престарелых.

– Вам уже не восемнадцать, конечно, но все равно – не рано ли? – хохотнул «Санта».

– У меня там мама. Она не может жить в домашних условиях даже с сиделкой. Ей нужна постоянная врачебная помощь.

– Вы будете смеяться…

– С чего бы это?

– Но я тоже ехал в этот дом… «Уютная старость», так он вроде называется? Я вез подарки.

– Подарки? А где они? Ну, там… мешки… коробки? Эге-гей?

– Эге-гей? Русский фольклор? Я вез скромный кейс. Лучший подарок – это…

– Книга?

– Это – деньги! Вот их я и везу старикам, а там уж они сами решат, на что потратить. А часть средств предназначается на дорогие лекарства и медицинские приборы.

– Откуда ты только взялся такой? – недоверчиво посмотрела на него Ася. – Кто тебя послал?

– Никто. Я – сам. Я – спонсор, то есть захотел стать спонсором для «Уютной старости».

– Звучит как бред.

– Почему же? Ведь есть спонсоры для детских домов…

– Это – да!

– Вот! У меня их штук десять, подшефных детдомов. Но я подумал о том, что это несправедливо. Если о детях еще хоть кто-то думает, то о стариках вообще забывают. Они словно отработанный материал. Дети ведь могут, то есть обязаны, вырасти, сделать этот мир чище…

– Или отплатить спонсору добром? – прервала его Ася.

– Пусть так, если тебе больше нравится такое объяснение… А старики остаются совсем не у дел, а ведь, что «стар, то и млад», или как там у вас? Тьфу! Стал себя уже отделять от России. Столько лет без родины.

– Я сейчас разрыдаюсь.

– Не язви. Дети – это цветы. Так?

– Так.

– Цветы – это всегда красиво. А старость – она пугает. Там болезни, несбывшиеся мечты, разочарования, брюзжание… От старости пахнет смертью… Но я полагаю, что человек должен рождаться в любви и уходить в любви. И считаю своим долгом помогать одиноким старикам… Закрой рот, я все сказал.

– Браво! Благодаря тебе старость станет не такой брюзжащей, – улыбнулась Ася.

– Точно! Ну?..

– Что?

– В путь? Ты вообще-то как себя чувствуешь?

– Руки, ноги при мне… Голова тоже, хотя и с шишкой…

– В приюте есть медики, нам бы доехать, а там они посмотрят. – И «Санта» деловито направился к перевернутому снегоходу.

Аксинья двинулась за ним, но тут же шлепнулась. Встала уже без помощи «Санты», но под его неодобрительным взглядом.

– Да… Долго бы ты такими темпами шла к цели.

– Не угадала со смазкой, это точно.

Мужчина в одежде Санта Клауса был высок и строен. А по тому, какие усилия он приложил, чтобы перевернуть сани и поставить их на лезвия, стало ясно, что незнакомец достаточно силен.

– Ух ты! Тяжелые какие, – крякнул он.

– Мы поедем на этой адской машине? – уточнила Ася.

– А как же! Самое удобное средство передвижения по сугробам!

– А это не опасно?

– Совсем нет! Я – ас! – беззаботно ответил «Санта».

– Верится с трудом, – честно сказала Ася.

Мужчина снял красный колпак с париком из седых волос и принялся осматривать снегоход импортного производства.

«Санте» было около тридцати пяти лет, и он оказался очень красивым. Из тех людей, которые легко манипулируют женщинами, сводят с ума и влюбляют в себя. Идеальные линии подбородка, скул, профиля. Темные прямые волосы, густая шелковистая челка. Белая кожа, черные ресницы и брови, красивый рот. В данный момент парень что-то сосредоточенно чинил в моторе, уже слегка выпачкавшись черным маслом или смазкой.

Мужчина поднял голову и посмотрел Асе в лицо. Она в полной мере ощутила весь магнетизм темных слегка раскосых глаз, придававших его облику безумную сексуальность.

У Аси совершенно непроизвольно отвисла челюсть. Так она и стояла, любуясь красавчиком.

– Что ты так смотришь? – улыбнулся он.

– Не каждый день встречаешь Дедов Морозов или Санта Клаусов, – предательски покраснела она.

– Сегодня тридцать первое декабря.

– И что?

– День, когда все случается.

– Я каждый год в этот день что-то загадывала, дурочка, и ничего не происходило, – пожаловалась она.

– Может, в этом году повезет? – лукаво посмотрел незнакомец.

– Вот об этом и думаешь каждый год! И ни-чего. В итоге зарекаешься, мол, все! Больше загадывать ничего не буду! Баста! А подходит время к этому идиотскому празднику, и снова дурацкое чувство ожидания чуда!

– Думаю, что это происходит на подсознательном уровне, все тянется из детства. – «Санта» вновь погрузился в мотор по самые локти.

– Возможно… А что же получается? Если вы сейчас не почините эту машину, то есть снегоход, старики останутся без праздника? Они же ждут вас.

– Я – сюрприз, они меня не ждут. Но почему это я не починю? Сейчас все сделаем. Качество японское. Это тебе не «АвтоВАЗ», где сто деталей, и ни одна к другой не подходит. Всего-то руль скорости полетел. Вмиг исправим. Ты только не стой, двигайся, а то закоченеешь… Замерзать никак нельзя, – искоса посмотрел парень.

Ася сделала несколько шагов и тут же поскользнулась.

– Нет, уж лучше стой на месте! Так мы хотя бы переломов избежим. Кстати, как тебя зовут? Раз уж мы встретились тридцать первого декабря…

– Аксинья.

– Шутишь?

– Почему же? Можно Асей…

– Хорошее русское имя Аксинья, – задумчиво произнес мужчина.

– Что ты все «русское», да «русское»… Я и сама, между прочим, русская. А тебя как зовут, дедушка?

– Кличут меня, дочка, Никитой.

– Не могу сказать, что очень приятно! Ты меня чуть не убил.

– Я тебя спасу!

– Как?

– Сейчас увезу и спасу от замерзания.

– Будем надеяться, – подышала на ладони Аксинья. И поняла, что у нее изо рта даже пар не идет, настолько она промерзла изнутри.

Никита соединил какие-то провода, и мотор зашумел.

– Все готово! Запрыгивай!

– Я не заяц, чтобы запрыгивать. Я никогда на такой конструкции не ездила.

– А это очень легко. Я спереди, а ты, зайчик, садишься сзади и очень крепко держишь дедушку руками и ногами…

– И зубами, – добавила Аксинья.

– Вот это уже необязательно. – Он ловко оседлал снегоход.

– С богом, – прошептала она и раскорячилась за его спиной.

Замерзшими пальцами трудно было за что-либо зацепиться. К тому же развесистая искусственная борода «Санты» лезла ей в рот, глаза и нос.

Наконец адская машина рванула с места – с жутким грохотом и стуком. Крик Никиты: «Держись, Снегурочка!» потонул в общем гуле.

Аксинья распласталась на спине мужчины, слившись с ним каждой клеткой своего организма. Ощущение было в чем-то и приятное, но уж очень экстремальное. Ася нетерпеливо просчитывала, сколько времени займет дорога в десять километров? Долго ли ей мучиться? Она отвернулась от холодного ветра и увидела машину, мчащуюся за ними.

«Эх, немного не дождалась… Лучше бы в ней совершенно спокойно поехала, – подумала она, наблюдая, как автомобиль постепенно настигает их и сигналит фарами. – Что он от нас хочет?»

К шуму мотора добавился какой-то неприятный, лязгающий звук.

«Сломались! Так я и знала, что не доедем… не покалечиться бы!» – ужаснулась Ася.

Никита в это время обернулся и вместо того, чтобы остановиться и узнать, что от них требуется людям в машине (может, хотят спросить дорогу у «местных» жителей, рассекающих целину на снегоходе), прибавил скорости и оглушил Аксинью жутким криком: «Пригнись! Стреляют!»

Она похлопала обледеневшими ресницами:

– Стреляют? Салют? Петарды? Где?

– Какие петарды?! Огнестрел! – закричал Никита страшным голосом.

– Чего?!

– Пригнись!

Он начал движение «змейкой». Снегоход бросало из стороны в сторону, машину сильно заносило. Ася еле держалась, взмокнув еще сильнее. Ей казалось, что, поскольку она прилепилась к Никите, тот уже чувствует запах ее пота. В голове не укладывалось, что она тридцать первого декабря с каким-то липовым Дедом Морозом на сломанном механизме удирает по ледяному ковру от джипа, из которого по ним палят из огнестрельного оружия. Тем не менее это был факт.

Аксинья вдруг вспомнила о странном вопросе бритоголовых людей со свирепыми лицами: не видела ли она Деда Мороза? Стало очевидно, что эти люди и гонятся за ними сейчас. Она содрогнулась: если они попадут к бандитам в руки, ее песенка спета.

И еще одна не очень приятная мысль посетила ее: «Почему я такая наивная дурочка? Почему я так запросто поверила этому слащавому хлыщу, будто он едет с кейсом раздавать деньги старикам… Скорее всего, Никита сообщник „братков“, сбежавший с так называемым „общаком“. А вот для чего он впутал меня в это дело? Хотя, стоп! Он же мной прикрывается! Конечно, сиди, держись за меня, если что… все пули попадут в тебя! Да разве же можно доверять мужикам?! Вот ведь дура так дура!»

То ли от такого страшного для себя открытия, то ли от резкого заноса на дороге Ася ласточкой слетела со снегохода и приземлилась в сугроб совсем даже и не мягкой посадкой.

«Как мне доказать бандитам, что я тут ни при чем? Но, может, они за своим сообщником погонятся, а меня оставят в покое?»

Мысль о страшных преследователях вытеснила физическую боль в руке и боку, заработанную при падении. Вскоре выяснилось, что ее надежды рухнули – джип не помчался за «Сантой», а остановился возле Аси. Двое мужиков вывалились из салона и схватили Аксинью за руки, грубо их вывернув.

– Лживая гадина, здорово нас провела! – рявкнул один из них.

– Я не с ним! Я его не знаю! Отпустите меня!

– Молчать, пока я тебе зубы не выбил!

«Вот я попала! Он же уедет с их деньгами, а они, решив, что мы заодно, будут меня пытать!» – родилась в голове Аксиньи леденящая душу мысль.

– Смотри! Возвращается! – хохотнул один из бандитов. – Все, теперь они оба трупы.

Полуслепая от холода и слез, Ася с удивлением наблюдала, как Никита приближается к ним на снегоходе. Очень живописно он выглядел в своем красном камзоле на синем чудовище, просто картина маслом…

«Что он делает? Зачем едет сюда? С ума сошел? Я бы на его месте была уже за километр отсюда. Он же знать меня не знает… А эти парни, похоже, не шутят…»

Она и сама не заметила, как последнюю фразу произнесла вслух. Тут же последовал несильный тык в спину.

– С деньгами не шутят, деточка! Мы следим за этим красавчиком от самого банка. Он снял со счета шесть миллионов.

– Так вам нужны деньги? – спросил подъехавший Никита.

– Нет – твоя задница! Конечно, деньги!

– Отпустите девушку! Она ни при чем.

– Конечно! Она случайно с тобой ехала! Бросай кейс, дедуля.

Никите не пришлось повторять дважды – он выполнил приказ налетчиков.

– А теперь слезай со своего драндулета и медленно двигай вперед, подняв руки.

– Не надо! – закричала Ася, сама от себя такого не ожидая. – Они сказали, что мы – трупы! Спасайся!

Но Никита, не реагируя на ее слова, медленно двинулся к ним, как ему было сказано, подняв руки.

– Проверь его карманы, – скомандовал один из преступников, уже поднявший со снега кейс.

И вот тут-то и началось… Когда лысый детина приблизился к Никите, тот резко опустил обе руки на шею бандита. Бритоголовый опустился на корточки и тут же получил коленкой в лицо. Из его носа хлынула кровь, мгновенно окрасившая снег в красный цвет.

– Ах ты!.. – Другой бандит поспешил на выручку товарищу, но был остановлен воплем босса, стоящего возле Аксиньи:

– Не подходи к нему! Стоять! Я сейчас вышибу мозги этой девке!

И по холоду металла у себя на виске Аксинья поняла, что тот не шутит.

– Ну что, господин Рембо, умерил свой пыл? Одно движение, и она – труп!

– Я все понял, – снова поднял руки Никита и больше не сопротивлялся.

Перед глазами Аси развернулась настоящая бойня. Бандиты набросились на Никиту с первобытной злостью. Послышались глухие удары, словно кто-то выколачивал ковер от пыли. Со стороны это смотрелось дико: бритоголовые «братки» мутузят Санта Клауса под Новый год… Такие вот бездушные люди.

– Прекратите! – очень громко и звонко закричала Аксинья.

– Молчи, дура! – снова ткнул ей кулак в спину оставшийся рядом главарь. Именно она под дулом пистолета, приставленного к голове, и явилась тем оружием, которое заставило Никиту сдаться. Ей это осознавать было горько и неприятно, и она громко зарыдала, несмотря на толчки в спину. – Ладно, хорош! Убьем не в чистом поле. Хоть тут и нет никого, но тьфу-тьфу-тьфу… Лучше там, где никто не увидит. Грузи его в багажник, бабе мешок на голову, и в путь, братва! – скомандовал старший.

– Деньги взял?

– Обижаешь…

Глава 7

– Ты здесь? – спросила Аксинья в темноту.

В ответ раздался надрывный кашель, и Никита ответил:

– Здесь…

– А где именно?

Воняющий машинным маслом плотный черный мешок с Аси так и не сняли. Она могла ориентироваться только на свои ощущения. А они были, если честно, не очень… Холод, сырость и очень неприятный, едкий запах. Положение Аксиньи осложнялось тем, что ей связали руки за спиной, и она не могла стянуть ненавистный мешок.

– Это какая-то заброшенная шахта с отходами, – пояснил Никита.

– С какими отходами?

– Думаю, с химическими.

– О господи! А ты видишь!

– Я не ослеп… Один глаз опух, но в целом вижу.

Конец бесплатного ознакомительного фрагмента.