Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Я – вор в законе - Воровская правда

ModernLib.Net / Детективы / Сухов Евгений Евгеньевич / Воровская правда - Чтение (Ознакомительный отрывок) (стр. 3)
Автор: Сухов Евгений Евгеньевич
Жанр: Детективы
Серия: Я – вор в законе

 

 


      — Можешь не торопиться! Я с этого воренка глаз не спущу. Это же надо! — в который раз восклицал мужчина. — Хотел без копейки меня оставить. Я же пни выкорчевывал. Весь мой заработок за полгода!
      — Милости прошу!
      Дверь распахнулась, и парень в галифе с силой втолкнул Тимофея в полутемное помещение. В нос ударило кислым запахом испражнений и застоявшейся сырости, а затем дверь за его спиной гулко захлопнулась. Камера была переполнена и больше походила на вход в преисподнюю, где громилы дожидались своего часа, чтобы предстать перед глазами падшего ангела.
      Тимофей неловко затоптался у порога, съежившись под множеством настороженных взглядов. Через минуту юные узники потеряли к Тимофею интерес, и камера вновь загалдела мальчишескими голосами: они весело переругивались между собой, вспоминали многочисленных приятелей и хвастались удачным воровством. Среди них выделялся худенький долговязый татарчонок, который без конца сцеживал слюну через огромную щербину между зубами и громко, перебивая других, рассказывал о своих удалых подвигах. Из его слов получалось, что он числился в отчаянных разбойниках и на рынке не существовало прилавка, где бы не похозяйничала его тонкая и юркая рука. Татарчонок был весел и задирист, чувствовалось, что прозябание в кутузке дело для него привычное.
      Тимофей даже не знал, куда ему присесть, — все места были заняты, никто из мальчишек не желал даже подвинуться. Беспризорники смолили цигари и так искусно матерились, что Тимофей почувствовал себя в их обществе домашним дитятей, впервые выпорхнувшим из-под опеки заботливой гувернантки.
      Татарчонок неожиданно повернулся к Тимофею, продолжавшему стоять у двери, и почти по-приятельски спросил:
      — Ты кто такой?
      — Тимоха меня зовут.
      — А кличка у тебя какая?
      — Кличка? Нет у меня клички.
      Тимофей вновь ощутил на себе всеобщее любопытство и внутренне сжался. Но сейчас во взглядах сорванцов было нечто иное. Татарчонок действительно был старшим в этой многоликой компании, когда он говорил, то замолкали даже в самых дальних углах камеры.
      — Как же ты без клички тыришь? — очень искренне удивился он.
      — А я не тырил.
      — Вот как? Чего же ты тогда здесь очутился?
      Тимоха пожал плечами:
      — По недоразумению. Воровал не я, а один парень. Он стащил у дядьки кошелек и мне его подкинул. А меня схватили.
      — Хм… В нашем деле это бывает, — согласно протянул татарчонок. — А может, тебя под нары нужно загнать, если ты не вор? — предложил он, хитро посмотрев на пацанов, которые вдруг весело заулыбались в предчувствии забавной потехи. А потом, сделавшись неожиданно серьезным, поинтересовался: — Какой он из себя, этот хмырь, что кошелек тебе сунул?
      Тимофей пожал плечами:
      — Невысокий такой. Худой… На пальце у него кольцо в виде черепа, — поднял он правую руку.
      — А-а, знаю… Валек это! — веско высказался татарчонок. — Вот кого надо бы под нары сажать. Он верха спустил. Ты не первый, кого он под монастырь подводит, для него это забава. Ну, вот как для меня курево, — отшвырнул он дымящийся окурок.
      — Разве это хорошо — честных людей в тюрьму сажать?
      Татарчонок заметно нахмурился:
      — По-твоему получается, что, кто в тюрьме сидит, нечестные, так, что ли? Да если разобраться, то честнее вора человека и не сыщешь! Я правильно говорю, пацаны?
      — Правильно, Заки! — раздалось со всех концов камеры.
      — Воры — честный народ!
      — Что ж нам с тобой делать-то? Ты всегда такой тихий?.. А что, и кличка хорошая, Тишкой будешь! Хорошая кличка?
      — В самый раз, Заки, — одобрительно загудели пацаны. — Умеешь ты новичков крестить! Теперь ему от Тишки до самой смерти не отмыться.
      — Ладно, чего стоишь? В тюрьме для всех места хватит. А ну, брательники, двигай! Дайте настоящему уркагану дорогу. Вот сюда садись, рядом со мной. — И Заки крепко обнял Тимофея за плечи.

Глава 4 ВСТРЕЧА С МУЛЛОЙ

      …Тимофей Егорович не сразу узнал Муллу. От прежнего Заки Зайдуллы остались только выразительные живые глаза, настолько черные и глубокие, что можно было предположить, будто бы именно в них ночь спасается от дневного света. Мулла смотрел на него в упор и терпеливо дожидался, когда Тишка, не выдержав его пристального взора, отведет глаза в сторону.
      Кожа на высохшем лице Муллы была разодрана многочисленными шрамами, грубовато заштопанными. Но особенно выделялось три шрама: один кривой ужасной линией рассекал лоб, другой — проходил через нос и убегал далеко за скулу, третий, самый страшный, — жирной багровой полосой начинался у левого виска, проходил через всю щеку и раздваивался на подбородке. Лицо Муллы оставляло неприятное впечатление, казалось, что неумелый «лепила» выбрал его лицо в качестве полигона для своих хирургических упражнений.
      Мулла был неимоверно худ, словно десятилетия просидел на воде и хлебе. Вот только руки его не изменились. Как и прежде, фаланги пальцев оставались длинными и гибкими. Ни тяжесть прожитых лет, ни лагерное житье-бытье не вытравило из его сатанинских глаз озорного огонька, который когда-то сводил с ума женщин. Да и сам Мулла не одряхлел с возрастом, лишь стал похож на корявое высохшее дерево, которое никак не желало ломаться и готово было поскрипывать на сильном ветру еще не один десяток лет.
      Тимофей Егорович невольно поднялся со стула:
      — Заки?
      Мулла неодобрительно оглядел Беспалого и после некоторого раздумья слабо пожал протянутую руку.
      — Значит, ты теперь мухобой?
      Беспалый сдержанно улыбнулся:
      — Что-то вроде того.
      — Зачем из барака выдернул? Неужели соскучился? А может, помирать срок пришел, и ты надумал проститься? Хе-хе-хе! Поживешь еще! У тебя даже румянец на щеках играет. Располнел ты, Тимоха… Тебе бы к нам на лагерную диету, ты бы тогда мигом скинул лишних полтора пуда. Медицина что говорит? Лишний вес вредит здоровью!
      — Я тебя часто вспоминаю, Заки, — вздохнув, ответил Беспалый. — Как это ни странно, но чем ближе последний час, тем воспоминания юности становятся острее.
      — Ого! Ты меня удивляешь, Тимоша. Вот уж не думал, что начальник колонии, хоть и бывший, может быть философом! Впрочем, все в руках Аллаха…
      Мулла никогда не забывал о том, что он мусульманин, и часто поминал Аллаха. Увидев свободный стул напротив Тимофея Егоровича, он сел и выжидательно перевел взгляд на Александра. Теперь он видел, как сын похож на отца. Пройдет десяток лет, и барин станет точной копией своего отца, Беспалого-старшего.
      — Заки, если желаешь, можно будет устроить тебе досрочное освобождение. Засухаришься… А желающие найдутся, уверен! Если что, поможем. Больших грехов за тобой не числится. И администрация не станет возражать.
      Беспалый кивком указал на сына, который с интересом наблюдал за разговором бывших корешей. Оба старика чем-то напоминали богобоязненных странников, исходивших немало дорог, но под конец жизни вернувшихся в храм. Вот только место паломничества — тюрьма!
      — И ты предлагаешь сухариться человеку, который почти полвека просидел за решеткой?! — возмутился старый зэк. — Да если я отсюда уйду, в лагере вообще правда умрет! А потом, здесь меня все знают, уважают. Я — Мулла, и этим многое сказано. А кем я буду на воле? Вокзальным побирушкой? Так, что ли? Молчишь?
      — Мне нечего сказать.
      — Ты лучше ответь мне, что стало с Шельмой? Я кое-что, конечно, слышал, но хотелось бы узнать от тебя.
      Тимофей Егорович посмотрел на сына, потом перевел взгляд в угол, куда когда-то брызнули мозги казненного вора, и отвечал с откровенностью, на которую только был способен:
      — В общем, так получилось… Я проводил его в последний путь… От меня мало что зависело.
      Мулла понял все. Он крепко сжал губы, и кожа на его скуластом лице натянулась. Казалось, еще секунда и творение неизвестного хирурга разойдется по кривым швам.
      — Аллах рассудил правильно, этим… последним, — подобрал он наконец нужное слово, — должен был быть именно ты.
      — Саша, у тебя водочки не найдется? Все-таки не так часто я со своими друзьями вижусь… Кто знает, когда доведется в следующий раз.
      — А ты переходи в наш барак, тогда мы еще успеем глаза друг дружке намозолить. А я тебе угол выделю и пидораса персонального, который тебя обслуживать будет. Не позабыл, как это делается? — со смешком спросил Мулла.
      Тимофей Егорович криво усмехнулся, сверкнув золотой фиксой в правом углу рта. Беспалый в молодые годы всегда одевался франтово: на ногах яловые сапоги, которые непременно съеживались в гармошку. Когда он шел, скрип сапог доводил до экстаза всех девок в округе. Костюмы он заказывал у лучших портных. Рубашка на нем обычно была ослепительно белая. Еще Тишка любил запонки из чистого золота, а вот галстуков не признавал: ворот у него всегда был расстегнут, и из него выглядывала тельняшка, с которой он расставался только в бане. Золотая фикса была изобретением самих воров: традиция подпиливать здоровый зуб и ставить на него золотую коронку уходила в дальние времена, когда каждый уважающий себя уркач имел привычку вставлять в пасть желтый благородный металл.
      Сейчас на Тимофее Егоровиче не было ни яловых сапог, ни кепки-восьмиклинки, и вместо дорогих австрийских часов, которыми он когда-то любил щеголять перед приятелями-ворами, он теперь носил самые что ни на есть обыкновенные — «Победу» с исцарапанным стеклом и засаленным ремешком. Однако золотая фикса на клыке Беспалого-старшего блестела так же ярко, как и в молодые годы, и недвусмысленно напоминала о его воровском прошлом.
      — Разве такое забывается! Только инструмент у меня притупился, — отшутился Тимофей Егорович.
      Беспалый-младший достал из шкафа бутылку французского коньяка, расставил на столе рюмки и разлил в них коричневую жидкость. Коньяк был отменный, комната мгновенно наполнилась ароматом.
      — Вот что я тебе скажу, гражданин начальник, — поморщился Мулла, — убери это пойло, им только свиней травить. У тебя спиртяшки не найдется? Мой желудок к нему больше привычен.
      Александр Беспалый улыбнулся. Ему импонировал этот старый зэк, чей язык был остер, как турецкий ятаган. И вообще, зэков такого калибра, как Мулла, по всей России можно было отыскать теперь не более десятка.
      Он был реликтом, мамонтом давно ушедшей эпохи, сумевшим пробиться через толщу времени, донести угасающие воровские традиции до нового поколения урок. И если его сейчас выставить за ворота зоны, то уже на следующее утро бездыханное тело Муллы найдут у стен тюрьмы. Такие, как он, не могут жить без размеренного порядка, переклички, воя сирен, колючей проволоки и даже лая собак.
      — Есть у меня спирт! — С этими словами Александр достал из шкафа литровую бутыль. — Это только для самых важных гостей.
      — А знаешь, гражданин начальник, мне надо бы отказаться от твоего угощения: не по воровским это понятиям — брать чарку из рук скворца. Но, думаю, братва не осудит меня за это, ведь сегодня особенный день!
      — А ты и не бери! — серьезно ответил Беспалый-младший. — Я тебе на стол поставлю.
      Осторожно поставив стакан перед Муллой, он ободряюще улыбнулся. Заки Зайдулла внимательно наблюдал за тем, как тоненькая струйка спирта наполняет стакан.
      Беспалый-младший знал об этой странной привычке Заки Зайдуллы пить неразбавленный спирт. Причем выпивал он его не залпом, как делают большинство людей, а небольшими глотками, ополаскивая при этом огненной жидкостью рот, — именно так поступают дегустаторы, определяя вкусовые качества напитка. Мулла сделал небольшой глоток и от удовольствия сладко сощурился, напоминая разнеженного кота, почувствовавшего тепло весеннего солнца после затяжной снежной зимы. А потом так же неторопливо стал тянуть спирт — глоток за глотком, ни разу не поморщившись.
      — Заки, чтобы так пить, нужно иметь луженый желудок! — заметил Тимофей Егорович.
      — Посидел бы с мое, похлебал бы баланду, и у тебя такой же был бы! — едко отозвался Мулла.
      Не отрывая стакана от губ, Заки Зайдулла внимательно разглядывал своего давнего другана. Ему показалось, что Тимоха мало изменился, даже полковничьи погоны на старом кителе не могли затмить сияния его воровской золотой фиксы. Он по-прежнему оставался вором! Это ощущение складывалось не только из его поведения, но еще из-за многих приобретенных им привычек. Так, например, Беспалый-старший не терпел собачьего лая и как бывший зэк никогда не держал в своем огромном доме псов. Другое дело служба, где конвойные овчарки полагались по штату и им выдавалось довольствие, не уступающее офицерскому. Но, даже будучи кумом, он предпочитал двойные двери, чтобы отгородиться от харкающего злобного лая.
      — Не надо, Заки! — жестко произнес Беспалый-старший. — Я свое вот так отсидел! — И он резким красноречивым движением рубанул ладонью по горлу. — Или, может, ты позабыл?
      Мулла осторожно поставил стакан на стол и сухо ответил:
      — Я никогда ничего не забываю, Тимоша!

* * *

      Воры на Руси испокон веку считают, что баба приносит одни несчастья, и потому ни один настоящий уркач не связывает себя семейными узами. Семья — это как пудовое ядро на ногах у каторжника: прежде чем сделать шаг, следует поднять ядро на руки, а там ступай себе, пока хватит сил. От таких упражнений у арестанта очень скоро появляется грыжа и болезни позвоночника.
      Иное дело мимолетная любовная привязанность, которая не требует от вора каких-либо душевных усилий и общепринятая плата за которую — бутылка хорошего вина, закуска и немного денег на жизнь. На что может сгодиться женщина в воровском промысле, так это на то, чтобы стать хитрой наводчицей или красивой приманкой, — вот здесь ей нет равных! Не один лопоухий фраер поплатился своим кошельком, безрассудно клюнув на наживку в виде коварной красотки.
      Именно пренебрежение к выстраданной воровской заповеди и привело молодого московского уркача Тимофея по кличке Удача в глухой таежный лагерь строгого режима на Полярном Урале.

* * *

      Тогда Тимохе казалось, что встречу с Лизой Рогожиной ему подарил слепой случай, но лишь через полгода знакомства, когда оказалась уничтоженной большая часть его корешей, а меньшую заперли в лагерях, он понял, что это была тонкая, тщательно подготовленная акция чекистов.
      Его непродолжительный роман с красавицей Лизой начался с того, что как-то раз на рынке молодая женщина попросила его помочь выбрать для нее подходящий кусок мяса, сославшись на то, что ничего не смыслит в гастрономических изысках. У Тимофея, польщенного вниманием смазливой дамочки, вдруг неожиданно отказали тормоза и напрочь отключился инстинкт самосохранения. Внимательно окинув незнакомку с ног до головы долгим взглядом, Тимоха понял, что перед ним женщина редкой красоты, экземпляр, каких во всей Москве не более одного десятка.
      Их отношения развивались стремительно — на следующий день молодой, удачливый вор повел девицу в «Метрополь», а вечером поразил ее в постели мужской силой и пылкостью ласк. Уже через неделю он представил ее своим друзьям как невесту. По воровским понятиям это было вопиющим нарушением традиций, но урки простили нечаянную слабость бывшему беспризорнику, который к тому времени возглавлял ватагу жиганов и карманников, с полным правом носил кличку Удача и мог считаться полновластным хозяином двух рынков в центре столицы.
      Тимофей таскал Лизу едва ли не на все воровские посиделки, на все малины, где она очень быстро сумела перезнакомиться не только с уркачами, но и с их подругами. А месяца через три началось страшное: в воровские хазы, о которых знали лишь самые проверенные люди, нагрянули чекисты и в первый же день арестовали столько урок, сколько за все последние три года. Дальше — хуже: воров хватали на улицах, вязали на майданах, вместе с ними арестовывали сбытчиков краденого…
      Но чаще всего чекисты расстреливали воровскую братву прямо во дворах, освобождая себя от хлопотной обязанности водворять уголовный элемент в тюремные камеры, а потом возиться с ними в следственных кабинетах. Пострадали даже безобидные «голубятники», которые были виновны лишь в том, что по бедности таскали развешанное на чердаках белье.
      Но совсем неожиданным было внезапное исчезновение Лизы. И тут Тимофей поймал себя на мысли, что не знает о своей возлюбленной ровным счетом ничего: ни у кого она живет, ни с кем водит дружбу, ничего он не ведал и о ее родственниках. Его стали мучить сомнения. В действительности ли она та, за кого себя выдавала?
      Жиганы во главе с Заки Зайдуллой, которого в воровской среде уже успели прозвать Муллой, явились в квартиру Тимофея без предупреждения, среди ночи — один из домушников умело отомкнул тяжелую дверь отмычкой, и пацаны бесшумно, словно тени, вошли в комнату.
      Тимоха, увидев «гостей», от неожиданности побледнел, но старался держаться непринужденно. Он прекрасно понимал, что так, по-тихому, к нему могли явиться только те, кому воровской сход поручил без лишнего шума разобраться с провинившимся и привести приговор в исполнение. Тимоха сумел перебороть страх и даже нашел в себе силы предложить бывшим корешам водки. Они не отказались, но первым выпил Зайдулла, и только после этого к угощению посмели притронуться и остальные. Явившиеся на толковище жиганы еще совсем недавно были свитой Тимофея. Тогда ему достаточно было цыкнуть на любого из них, чтобы вся компания целую неделю тряслась от страха. Но сейчас, сопровождая Муллу, они уже ничего не боялись, будто заматерели, чувствуя себя настоящими уркаганами. Нагло развалившись на стульях, они с едкими усмешками посматривали на хозяина квартиры.
      — Ты знаешь, зачем мы пришли, Тимоша? — наконец спросил Мулла. Вежливо так спросил, без нажима.
      — Понятия не имею, — спокойно и с достоинством ответил Тимофей.
      — И даже не догадываешься? — внимательно посмотрел в глаза Удаче Зайдулла.
      — Не догадываюсь, — так же невозмутимо повторил Тимофей.
      — Ну, тогда мне придется тебе кое-что пояснить. Твоя лярва заложила всех уркачей. Не обижайся, Тимоша, но с тебя будет спрос строгий.
      — С чего ты взял, что это она? — нахмурился Тимофей.
      — А ты спроси у жиганов, — кивнул Мулла в сторону парней, с хмурыми лицами наблюдавших за их разговором. — Один из них видел ее на Лубянке. И встречали ее там, как принцессу, — под белы руки, по красному ковру…
      От услышанного у Тимофея отлила кровь от лица.
      — Убью суку! — только и смог вымолвить он.
      Мулла, казалось, не расслышал его негодующего возгласа.
      — Мы хотели бы у тебя спросить, Тиша, а не ты ли будешь вторым сапогом, что затоптал все наши хавиры?
      — Ты думай, о чем базлаешь, Мулла! Ты меня давно знаешь. За такое и ответить можно. Удача таких слов не прощает!
      — Ага, вот как ты запел… Но боюсь, что на этот раз удача от тебя отвернулась. Ты, Тиша, пригрел змею у себя на груди. На воровские традиции начихал. Где твоя падла?!
      Тимофей неожиданно сник:
      — Не знаю, братцы, сам ее ищу. Нигде нет! Сначала я думал, что с ней случилось чего-то, а когда братву начали гасить, так я сам стал неладное подозревать. Только в том, что произошло, нет моей вины. Заворожила она меня, сука, своей красотой! Втюрился в нее, как пацан пятнадцатилетний. Ей-богу, братцы. — И Удача в ожидании понимания посмотрел на жиганов. — Неужели ты мне не веришь, Мулла? Мы же с тобой старые подельники, оба из беспризорников выросли.
      — Нынче совсем другие времена наступили, Тимоха, — отрезал Зайдулла. — Сам знаешь, чекисты умеют работать: сейчас урками и жиганами все тюрьмы забиты. Трудно теперь кому-то верить. А потом, за все это кто-то и ответить должен. Ты согласен со мной?
      — Да! — хмуро кивнул Удача.
      — Так вот, вчера на сходе братва порешила… Ты не позабыл, как клянется карманник? Если ты еще карманник?
      — Не забыл. Ты же знаешь, что я карманник… «Клянусь пальцами своей руки, что не приведу на воровскую хазу чужого человека…»
      — Верно! — кивнул Мулла и печально улыбнулся. — Вот мы, Тима, и явились за твоими пальцами.
      Жиган по кличке Лебедь от волнения шумно сглотнул слюну. Узнав о вчерашнем решении схода, он сам напросился пойти вместе с Муллой к Удаче и сейчас ожидал незабываемого зрелища. Ему как бывшему щипачу было известно, что потеря пальцев для карманника все равно что для священника лишение сана и что клятвы более страшной, чем та, которую повторил сейчас Тимофей, для воров не существовало. У Лебедя к тому же имелся еще и личный счет к Тимофею: дважды Тимоха уводил у него девок, по давней зэковской традиции, полагая, что уркам должно принадлежать все лучшее, и несколько раз обидно одернул Лебедя на толковище при большом сборище уркачей. И вот сейчас Лебедь явился к Тимофею для того, чтобы сполна расквитаться за былые обиды.
      Урки считали себя голубой кровью и, исходя из каких-то своих моральных принципов, не поднимали руку на провинившегося собрата, а призывали для кровавой работы жиганов, с которыми затем щедро расплачивались.
      — Так чего же мы тянем, Мулла? — в нетерпеливой ухмылке скривил губы Лебедь и вызывающе глянул на Тимофея. Потом вытащил из-за пояса финку и сделал два шага в направлении осужденного. — Жаль, братва, что не голову этому гаду придется отрезать.
      — Убери, жиган, свои лапы от урки! — зло процедил сквозь зубы Тимофей и угрожающе посмотрел на Лебедя. Тот остановился.
      Мулла подал знак, и воцарилось молчание.
      — Ты, Тимоха, конечно, щипач от бога, — глухо произнес Мулла. — Так и быть, пожалеем тебя — режь пальцы на левой руке. Правую тебе обкорнать — все равно что убить.
      Некоторое время Удача внимательно рассматривал свои изящные пальцы, которые сделали бы честь пианисту-виртуозу, стараясь навсегда запомнить на них малейшую складочку. Потом положил на край стола мизинец и безымянный палец левой руки и, выхватив из кармана короткий острый нож, одним ударом отсек оба под самое основание. Пальцы отскочили и кровавыми обрубками застыли в центре стола.
      — Ты не молчи, Тимоша, кричи! — сочувственно сказал Мулла, глядя на скривившееся от боли лицо Тимофея. — Так-то оно легче будет.
      — Ничего, как-нибудь справлюсь, — простонал Тимофей, отводя взгляд от изуродованной руки. — А потом легче уже не будет.
      — Это еще не все, Тимоша. Сход решил, чтобы ты прикончил свою кралю собственноручно. И не вздумай отпираться, не говори, что ты не мокрушник. Срок даем тебе неделю. Дальше жди беды!
      Тимофей на мгновение позабыл о боли, а потом глухо проговорил:
      — Это я, братва, решил уже и без вас.
      — Ну вот и договорились. — Мулла поднялся. — Ты уж извини, что мы к тебе без стука вошли, просто не хотели тревожить. А вы куда, жиганы? — прикрикнул Мулла на парней, направившихся к выходу. — Или, может, я буду за вас обрубки уносить? Да не кривите вы рожи, заверните пальцы в бумагу и положите в карман. Вот так-то… Деньги брать любите, а работу исполнять другие должны? А ты чего стоишь?! — прикрикнул Мулла на побелевшего Тимофея. — Руку тряпицей завяжи, а то истечешь кровью! Пошли, жиганы! Не век же нам здесь куковать с этим Ромео, — шагнул он за порог.

* * *

      Тимофей отыскал Лизу на шестой день, когда уже вовсе отчаялся найти ее и даже стал подумывать о том, что не миновать ему суровой кары воровского схода. Он исходил всю Москву, по нескольку раз в день наведывался в те места, где раньше бывал с Елизаветой. Но его бывшая возлюбленная как в воду канула: нигде ее не было, никто ее не видел.
      На шестой день Тимофей без всякой надежды на успех забрел — уже, наверное, в тридцатый раз — на ту квартиру, где они когда-то проводили счастливые деньки. Он даже не мог сказать, что именно подтолкнуло его снова явиться в знакомый дом: надежда, отчаяние или тоска по минувшим дням. Меньше всего можно было ожидать появления Лизы в этом логове любви, которое он снимал для их интимных свиданий. Подойдя к знакомой двери, он сразу понял, что Лиза в квартире, даже почувствовал запах ее духов. Некоторое время Тимофей стоял у порога, страшась того, что должно было совершиться. Но, взглянув на перебинтованную руку, ощутил приступ ярости и решительно постучал. Дверь тотчас открылась. Сначала он увидел на ее лице радостную улыбку, которая медленно сменилась гримасой отчаяния.
      — Вижу, что не ждала! — хмуро произнес Тимофей и, оттеснив Лизу плечом, прошел в комнату. — Да прикрой ты дверь, никогда не любил сквозняков. Вот так-то лучше, — одобрительно кивнул он, услышав за своей спиной щелчок замка, и, повернувшись, приблизился к испуганной женщине. — Ну, здравствуй, Лизавета! Как живешь, дорогая… стерва?
      Тимофей стиснул пальцами подбородок Лизы. Ему достаточно было увидеть ее, чтобы понять — вся та злость, которую он собирал в себе на протяжении последних дней, ничто! Ненависть, подобно проливному ливню, бесследно ушла в песок, и что ему сейчас хотелось, так это сорвать с нее тонкое платье, через которое плавными изгибами проступали широкие бедра, и придавить ее всем телом. Тимофей старался распалить в себе угольки ненависти, но они мгновенно гасли, стоило ему заглянуть в манящий омут женских глаз. Он прошелся по комнате, глядя в пол, а потом, приподняв забинтованную руку, зло произнес:
      — Видишь, сука! По твоей милости пальцев лишился. Ты ведь и не догадываешься, каково быть карманнику с изуродованной клешней! Ладно еще пожалела меня братва, а то могли бы и на правой руке пальцы оттяпать. — Тимофей помолчал, тяжелым взглядом уставившись в пол, а потом, вскинув глаза на Елизавету, хрипло спросил: — А теперь говори, тварь, кому нас заложила?
      Лиза с ужасом смотрела на Тимофея, не в силах произнести ни слова.
      Тимофей достал из кармана револьвер и положил его на стол. Оружие, зловеще клацнув о полированное дерево, напомнило о том, что воровская любовь столь же опасна, как «ствол», снятый с предохранителя. Разбирательство урки с любимой женщиной всегда смахивает на сюжет из воровской песни с драматическим финалом.
      — Родненький ты мой, миленький ты мой! — Лиза бросилась в ноги Тимофею. — Да что же это ты?! — Она крепко обхватила его колени. — Неужели вот так сразу… Да разве я могла бы! Люблю я тебя! Люблю… Разве я могу тебя предать?!
      Сложно устроен вор, и любовь его всегда навыворот: хоть он и считает, что женщина приносит зло, однако падок на ее ласки, на домашний уют и за эти мгновения тепла готов порой поступиться воровскими правилами. Нередко уркаган за любовь принимает всего лишь собачью привязанность одинокой бабы, истосковавшейся по сильным мужским объятиям. А чаще всего любовь у вора бывает краденая, и от этого вкус ее кажется терпким, а поцелуи хмельными и дурманящими. Расплачивается вор за страстные любовные ласки всегда щедро, как если бы провел последнюю в своей жизни ночь любви.
      — А кто ж, коли не ты?! — Тимофей оттолкнул от себя женщину. Лиза неловко завалилась на бок, и он увидел, как задралось ее легкое платье, оголив белоснежное бедро. Ему стало тошно от мысли, что кто-то другой мог касаться этой гладкой кожи, мог нашептывать в точеное ушко ласковые словечки, и, подумав об этом, он разозлился по-настоящему: — Кто тебя подослал ко мне, говори, падла! Кому ты нас выдала?! — Тимофей что есть силы рванул на девушке платье, и ткань, жалобно затрещав, высвободила из плена тяжелую красивую грудь.
      — Не убивай меня, Тимоша, все скажу! — обвила Лиза его ноги руками. — Грешна я перед тобой, только не со зла я все это сделала. Меня жизнь заставила! Я сначала мужа своего спасала. На грех пошла. Потом, как увидела тебя, все у меня в голове помутилось. Полюбила я тебя. Энкавэдэшники мне наобещали, что и тебя не тронут, и мужа отпустят. Только два года мы с ним и пожили… Пришли однажды ночью какие-то в форме и забрали моего Степу. Два месяца я ихние пороги обивала, не знала, где он, а потом достучалась до самого главного их начальника, и он мне сказал: если хочу мужа живым увидеть, то должна с уркачом сойтись, а все, что увижу и услышу, обязана на Лубянке рассказывать…
      Воровская любовь — не всегда сладкое вино под хорошую закуску: чаще она напоминает уксус, а порой и вовсе пахнет предательством. Так что уркачу частенько приходится глотать горький плод измены.
      — Понятно, — протянул Тимофей, хотя ровным счетом ничего не соображал и вряд ли в эту минуту способен был сосчитать хотя бы до десяти.
      До последнего мгновения он продолжал надеяться, что Лиза невиновна и по-прежнему верна ему. Прозвучавшие слова признания придавили его к земле и застлали глаза черным туманом. Он чуть приподнял руку, слепо нащупал на столе револьвер, поднял его и, направив «ствол» в перепуганные глаза Лизы, резко надавил на спуск.
      Выстрел раскатился по двору и спугнул стайку белых голубей. Минуты две птицы тревожно летали над домом, а потом опять как ни в чем не бывало опустились на асфальт.
      У Тимофея не было сил перешагнуть через бездыханное тело Лизы. Он даже не услышал, как в комнату вошла бабуля, жившая по соседству: несколько секунд она стояла в дверях, шальным взглядом глядя на человека, стоящего с револьвером в руках, а потом из ее горла вырвался истошный вопль, и она выскочила из комнаты, захлопнув дверь. А еще через пять минут под ударами сапог распахнулась дверь, и в комнату ворвались четверо милиционеров. Направив «стволы» в грудь Тимофею, они, похоже, ожидали отчаянного сопротивления. И тут ему вдруг неимоверно захотелось жить. У него перед глазами пронеслась вся его недолгая жизнь, голодное детство, шальная воровская юность с вечной необходимостью рисковать, лихие денечки среди уркачей и марух. Он вдруг осознал, что, собственно, еще ничего не видел в жизни, что она, как скорый поезд, все время проносилась мимо, оставляя ему лишь едкий запах паровозной гари.
      Тимофей бросил револьвер себе под ноги и спокойно произнес:
      — Что же вы стоите… товарищи? Вяжите меня! Я не сопротивляюсь.
      — Жить хочешь, паскуда? — злобно процедил один из оперов — круглолицый краснощекий парень и с сожалением нехотя воткнул «наган» в кобуру. — Ладно, поживи еще. Вяжите его крепче, братцы!

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5