1. ПОЛЕТ «ЛЕВИАФАНА»

С неба свалился чиновник.

Мелькнула бело-голубая, с огромными (скоро будут таять) полярными шапками Миранда, еще мгновение, и он стоял на поверхности. Оставалось только пересечь скоростным автобусом каменистые равнины Пидмонта и — вот он, Порт-Ричмонд, ближайшая стоянка дирижаблей.

Чиновник вылетел первым же рейсом. «Левиафан» плыл над лесами и коралловыми холмами Приливных Земель. Где-то там, внизу, специализированные экологии деловито готовились к преображающему волшебству Великого прилива. А в покосившихся деревенских халупах, на скрытых от глаза плантациях люди готовились к переезду.

В салоне «Левиафана» было пусто. Сцепив руки за спиной, чиновник хмуро глядел в кормовой иллюминатор. Пидмонт застилала голубоватая дымка, а вдали, на горизонте, клубились грозовые тучи. Воображение .рисовало каскад водопадов, за которым Полдень терял свое имя, рыбоястребов, кружащих в восходящих потоках воздуха. Приливные Земли кишели жизнью, словно исполинская чашка Петри, поросшая сине-зеленой плесенью. Грязь и убожество — вот что лежит внизу. Невыносимая грязь, тоскливое убожество. Ему страстно хотелось вернуться в прохладную, стерильную обстановку глубокого космоса.

На бурой поверхности воды — яркие крапинки, это тянутся вверх по реке караваны плавучих домов. Богатенькая буржуазия благоразумно сматывается в Порт-Ричмонд пораньше, пока цены за буксировку не прыгнули до небес. Чиновник тронул регулировку окна, и джунгли бросились ему в лицо; на деревьях, бывших прежде мутными силуэтами, стал различим каждый листок. Тень дирижабля неслась вдоль северного берега реки, по болотистым низинам, раскачивающимся на ветру фрагмитам, скрюченным водяным дубам. С нижней ветки дуба в воду испуганно посыпались похожие на желудей осьминожки, они мгновенно забились в какую-то щель, оставив после себя расходящиеся по мутно-коричневой глади круги.

— Ты только понюхай, какой воздух, — сказал квази-Корда.

Чиновник повел носом. Легкий запах земли, исходящий от развешанных по стенам корзин с лианами, плетеные птичьи клетки слегка пованивают пометом.

— Да, пора бы и почистить.

— В тебе нет ни на грош романтики.

Квази прислонился к подоконнику, руки его расслабленно болтались — сентиментальный скелет, да и только. В стене иллюминатора мерцало бледное пятно, отражение лица Корды, выведенного на головной экран конструкта.

— Я бы что угодно отдал, чтобы оказаться там, на твоем месте.

— Кто ж вам мешает? — кисло поинтересовался чиновник. — Вы же старший по званию.

— А ты не мог бы без шуточек? Это же не какая-нибудь там разовая контрабанда, под ударом находится вся система контроля над технологиями. Если мы пропустим туда хотя бы одну самовоспроизводящуюся технологию… да чего там, ты и сам прекрасно знаешь, насколько хрупко равновесие планеты. Именно для таких операций и нужен наш Отдел — если, конечно, он вообще кому-то нужен. Так что я был бы крайне благодарен, если бы ты хоть сейчас, для разнообразия, малость попридержал свой нигилизм.

— Я обязан говорить то, что думаю. За это мне и платят деньги.

— Весьма распространенное заблуждение.

Корда отошел от окна, нагнулся, взял пустое блюдо для сластей, перевернул его и зачем-то осмотрел дно. Нервная суетливость движений квази могла удивить любого, знакомого с оригиналом. Настоящий Корда был тяжеловесным, вялым и медлительным. Процесс дупликации словно вывел наружу капризного, привередливого человечка, погребенного обычно в этой туше.

— Ты обратил внимание, что у всей местной керамики снизу, на дне, обязательно есть не покрытое глазурью пятно.

— Это место, которым их ставят в печь. Ну хоть бы какая реакция в глазах.

— Здесь же не космос, а планета. Постоянное тяготение. Здесь нельзя обжигать керамику в невесомости.

Корда удивленно покачал головой и отложил блюдо.

— У тебя были еще какие-нибудь мысли? — продолжил он прерванный разговор.

— Я подавал прошение о…

— Полномочиях. Да, да, конечно. Оно у меня в столе. К сожалению, об этом не может быть и речи. Технологическая комиссия относится к местным властям нежно и трепетно. И не надо смотреть на меня волком. Я направил твое прошение через Министерство внешних сношений прямо в Каменный дом, но они его завернули. Они, видите ли, не хотят нарушать суверенитет туземцев. Так что отпихнули твою бумажку почти не глядя. А заодно добавили некоторые ограничения, как то: тебе запрещено носить оружие, осуществлять аресты и — это отмечено особо — делать вид, что ты имеешь какое-то там право требовать от туземцев содействия своим поискам.

Корда наклонил одну из корзинок и на несколько секунд зарылся лицом в зелень. Отпущенная, корзинка стала нудно, раздражающе раскачиваться.

— Ну и что же должен я делать? Подкатить к Грегорьяну и сказать: «Извините ради Бога, я вот тут не имею права даже разговаривать с вами, но у меня есть сильное подозрение, что вы захапали нечто вам не принадлежащее, так что не будете ли вы добры вернуть оную хрень»?

Прямо под окнами в переборку было встроено несколько убирающихся письменных столов. Корда выдвинул один из них и внимательно обследовал все, что на нем лежало, — бумагу, карандаши, блокноты.

— Не понимаю, — сказал он наконец, — чего это ты, собственно, так раскипятился. Нечего капризничать, ты прекрасно со всем справишься. Раскинь мозгами и обязательно что-нибудь придумаешь, квалификации у тебя, слава Богу, хватает. Да, чуть не забыл. Каменный дом согласился прикомандировать к тебе офицера связи. Некто по фамилии Чу, из внутренней безопасности.

— А будет у него право арестовать Грегорьяна?

— По идее — да, я почти в этом уверен. Но ты же знаешь все эти планетарные правительства — на практике он будет больше приглядывать за тобой самим.

— Потрясающе.

Прямо на них надвигалась стая облаков, принесенная ветром с океана. «Левиафан» чуть задрал свое тупое рыло и бросился вперед. Окна заволокло серой мутью, обшивка дирижабля мгновенно намокла.

— Мы даже не знаем, где искать этого типа. Корда задвинул стол на место.

— Нечего прибедняться, ты найдешь кого угодно — лишь бы он сам знал, где находится.

Чиновник смотрел в окно, стихии разбушевались не на шутку. Капли барабанили по ткани баллона, шлепались в стекло, косыми струйками скатывались вниз. Дождь налетал какими-то порывами — плотный ливень чередовался с относительно спокойными промежутками. Земля исчезла, растворилась, огромный дирижабль словно повис посреди превратившегося в хаос мира. Стук дождя и надрывный вой двигателей били по ушам, мешали разговаривать. Было похоже на конец света — хотя, с другой стороны, кто там знает, на что этот самый конец будет похож.

— Вы хоть понимаете, что через несколько месяцев все это будет под водой? Или мы разберемся к тому времени с Грегорьяном — или уже не разберемся никогда.

— Да со всем ты разберешься, и не через несколько месяцев, а гораздо раньше. И вернешься во Дворец Загадок задолго до того, как временный исполняющий успеет привыкнуть к твоему креслу и решит, что оно досталось ему навсегда.

Улыбка Корды должна была, видимо, означать, что начальничек шутит.

— Первый раз слышу, что вы кому-то там передали мои обязанности. И кому же именно, если не секрет?

— Оборона крепости временно поручена любезно на то согласившемуся Филиппу.

— Филипп?! — Холодное, неприятное покалывание в затылке — словно под водой, когда знаешь, что где-то там, поближе к поверхности, кружат голодные акулы. — Вы передали мой пост Филиппу?

— А что, мне казалось, он тебе нравится.

— Нравится, нравится, — отмахнулся чиновник. — Только вот годится ли он для этой работы?

— Не принимай все так близко к сердцу. Должен же кто-то выполнять рутинные твои обязаннести, а Филипп для таких дел очень даже подходит. Это что же, весь Отдел должен был прекратить всякую деятельность и ждать, пока ваша милость вернется из командировки? Что-то ты мне сегодня не нравишься.

Квази снова выдвинул стол, достал и включил телевизор. Звук ударил чиновнику по ушам, чуть не разрывая барабанные перепонки; Квази убавил громкость до еле слышного бормотания и начал переключать каналы. Нигде ничего интересного.

«Левиафан» вырвался из облаков, в окна брызнул ослепительный свет, и чиновник зажмурился. Теперь вокруг тени дирижабля, летящей по мокрой, сверкающей зелени леса, мерцала расплывчатая радужная каемка. Воздушный корабль весело встрепенулся и пошел вверх, словно стремясь пробить купол неба.

— Вы ищете на этой хреновине что-нибудь конкретное или просто хотите лишний раз потрепать мне нервы?

Корда выпрямился и обиженно отвернулся от телевизора.

— Я хотел найти какой-нибудь из рекламных роликов Грегорьяна. Чтобы дать тебе некоторое представление о противнике, да и вообще об обстановочке. Ладно, не бери в голову. Да и вообще мне нужно заняться работой. А ты уж, будь ласка, постарайся прокрутить все это дело самым лучшим образом. Я на тебя надеюсь.

Они обменялись рукопожатием, и лицо Корды исчезло с экранчика квази. Робот перешел на автоматику, убрался в угол и замер.

— Филипп! — В голосе чиновника звенела ненависть. — Вот же ублюдки!

Он чувствовал — чувствовал с тошнотворной отчетливостью, — как земля уходит из-под ног. Нужно сворачивать эту историю по-быстрому и — бегом, со всех ног бегом назад, во Дворец Загадок. Этот сучий Филипп — он же если что заграбастает, так потом и не выцарапаешь. Чиновник наклонился и выключил телевизор.

Экран потух, и сразу же обстановка в салоне чуть заметно изменилась — словно ушло облако, долго заслонявшее солнце, или в душной, прокуренной комнате распахнули окно.

Чиновник надолго задумался. Просторный салон был залит светом, между окнами висели кашпо с яркими орхидеями, в клетках, развешанных среди корзин с лианами, прыгали и чирикали пестрые дождевки. Обычно «Левиафан» возил туристов, однако недавно правительство Миранды закрыло все курорты Приливных Земель — чтобы отпугнуть этих самых туристов. Опыт показал, что при переселении с ними очень много хлопот, гораздо больше, чем с местными. Роскошь салона резала глаза, однако и дизайн оформления и выбор материалов ясно свидетельствовали о желании сэкономить вес — без оглядки на стоимость. Экономия на топливе никогда не окупит добавочных расходов — ну и черт с ним, главное — досадить внепланетным производителям батарей.

Обычная ситуация, возникающая буквально каждый раз, когда контроль над технологиями болезненно задевает местную гордость.

— Прошу прощения, сэр.

На пороге появился некий молодой человек с небольшим столиком в руках. Одежда парня выглядела, мягко говоря, необычно — нечто вроде балахона, расшитого звездами и полумесяцами, ибисами и какими-то чудовищами, хитрая ткань непрерывно переливалась, меняла свой цвет от ярко-алого до ярко-синего и назад. Установив столик посреди салона, странный хмырь сдернул покрывавшую его тряпку, обнаружив аквариум — с водой, но без рыбок.

— Лейтенант Чу, — представился он, протягивая чиновнику руку. — Ваш офицер связи.

Хрен ли ж ты перчаточку-то свою белую не снял, хамье несчастное, подумал чиновник, однако руку пожал и сказал совсем другое:

— Я ожидал, что ко мне прикомандируют кого-нибудь из внутренней безопасности.

— Работая в Приливных Землях, мы предпочитаем не особенно засвечиваться. — Чу распахнул балахон, и чиновник увидел синюю летную форму. — В данный момент я исполняю роль местного затейника.

Временно исполняющий обязанности затейника картинно развел руками и кокетливо склонил голову набок, словно напрашиваясь на комплимент. Чиновник решил, что этот хмырь ему не нравится. Определенно не нравится.

— Чушь какая-то. Для чего ломать такую комедию? Я хочу просто поговорить с человеком, вот и все.

Лукавая, чуть ли не заговорщическая, с подмигиванием, улыбка. Щечки у Чу были пухленькие, под левым глазом — то ли небольшой шрам, то ли татуировка в форме звездочки, метка, одним словом; при улыбке эта метка спряталась в складочку юной, почти девичьей кожи.

— Извините, сэр, но что вы собираетесь делать, если сумеете с ним встретиться?

— Поговорю. Попытаюсь выяснить, не попала ли ему в руки некая контрабандная технология. Если окажется, что да, — постараюсь обрисовать возможные последствия, буду уговаривать, чтобы он вернул технологию законным хозяевам. Далее мои полномочия не простираются.

— Ну а если он откажется? Что тогда сделаете?

— Во всяком случае, ни мордовать его, ни тащить в тюрьму я не намерен, если вы на это намекаете. Да и вообще — видите, какая у меня трудовая мозоль?

Чиновник любовно похлопал себя по весьма основательному животу.

— А вдруг, — рассудительно возразил Чу, — у вас есть всякие там внепланетные научные чудеса, вроде как по телевизору показывают? Мышечные импланты и прочее.

— Запрещенная технология есть запрещенная технология. Воспользуйся мы такими штуками, мы бы и сами были не лучше тех преступников.

Чиновник откланялся, а затем спросил с каким-то внезапно вспыхнувшим энтузиазмом:

— Ну и с чего же мы начнем?

Лейтенант мгновенно — словно марионетка, которую дернули за ниточки, — подтянулся и стал очень деловитым,

— Если у вас, сэр, нет каких-либо возражений, я хотел бы сперва ознакомиться с вашими материалами по Грегорьяну — улики, выходы на него и так далее. Потом я изложу, что известно нам,

— Первым делом мне хотелось бы подчеркнуть, — начал чиновник, — его умение вызывать к себе симпатию. Это отмечают практически все, с кем я беседовал. Родился на Миранде, где-то здесь, в Приливных Землях. Прошлое его довольно туманно. Проработал несколько лет в биолабораториях Внешнего круга. Приличный, сколь я понял, исследователь, но ничего такого уж из ряда вон выходящего. С месяц назад внезапно уволился, вернулся на Миранду и переквалифицировался в чудотворца. Стал каким-то там колдуном, или шаманом, или еще что — не сомневаюсь, что тут ваша информация значительно обширнее моей. Все бы ничего, но вскоре появились подозрения, что он прихватил с собой ключевой элемент одной из запрещенных технологий. Вот тут-то и вмешалась Технологическая комиссия.

— Ну как же такое могло случиться? — Улыбка Чу стала откровенно издевательской. — Ведь эмбарго Техкомиссии считается святым и нерушимым.

— Как ни прискорбно, это не первый подобный случай,

— А что там пропало?

— Я не уполномочен это обсуждать.

— Что, настолько важная штука? — Чу задумчиво прищелкнул языком. — Ладно, а что же, собственно, известно об этом мужике?

— Мы знаем о нем на удивление мало. Внешность, генетический код, анкетные и тестовые данные — вот, собственно, и все. Беседы с несколькими его знакомыми не дали практически ничего — этот жук, похоже, ни с кем не поддерживал тесных отношений и никогда не говорил о своем прошлом. Ретроспективно складывается впечатление, что он замыслил эту кражу уже давно и темнил вполне намеренно.

— У вас есть его досье?

— Досье Грегорьяна, — сказал чиновник, а затем открыл чемоданчик и достал оттуда какую-то бумажку.

— А что у вас там еще? — с любопытством вытянул шею Чу.

— Ничего.

Чиновник продемонстрировал абсолютно пустой чемодан, а затем передал лейтенанту досье, напечатанное, по последней моде высоких миров, в формате «белый лотос» и свернутое до размеров носового платка.

— Благодарю вас.

Чу поднял руку с досье над головой, сделал еле уловимое движение кистью, и белый квадратик словно испарился. Затем он покрутил ладонью, давая чиновнику убедиться, что в ней ничего нет.

— А еще раз можно? — улыбнулся чиновник.

— Первая заповедь фокусника — ничего не делай «на бис», когда зритель знает заранее, чего следует ожидать, — нагловато сверкнул глазами офицер внутренней безопасности. — Однако, с вашего позволения, я хотел бы продемонстрировать нечто другое.

— А это что, как-нибудь относится к делу?

— Ну, — пожал плечами Чу, — во всяком случае, это будет довольно поучительно.

— Валяйте, — махнул рукой чиновник. — Не хотелось бы только тратить слишком много времени.

— Благодарю вас, — поклонился Чу, а затем открыл дверцу одной из развешанных по стенам клеток, сунул туда руку и поймал отчаянно вырывавшуюся дождевку. Взмахом другой руки он заставил оконные стекла потемнеть, салон погрузился в темноту.

— Этим фокусом я начинаю свои представления. Делается это следующим образом.

Лейтенант отвесил глубокий поклон и картинно выбросил руку вперед. Все его движения стали резкими, отчетливыми, театральными,

— Добро пожаловать, дорогие друзья, соотечественники и гости нашей планеты. Сегодня мне выпала приятная обязанность развлечь и, до некоторой степени, просветить вас своими фокусами и, как бы это получше выразиться, научным трепом. Вы согласны? — Он вопросительно приподнял бровь. — В каковом случае я толкну небольшую речь об изменчивости местных форм жизни, о бесчисленных уловках, позволяющих ей приспособиться к Великим приливам. В то время как флора и фауна Земли — включая, не в последнюю очередь, и нас с вами — неспособна выдержать наступление Океана, для местной биоты приливы — не более чем нормальное, регулярно повторяющееся явление. Бесчисленные зоны периодических затоплений, эволюция, хренолюция и вся такая мутотень. Иногда мне кажется, что природа похожа на фокусника — ну, скажем, на вашего покорного слугу, творящего чудеса с помощью небольшого набора несложных трюков. И все это сводится к простейшему наблюдению, что здешние животные по преимуществу диморфны, а попросту говоря — принимают в зависимости от сезона Великого года одну из двух резко отличающихся — и легко переходящих друг в друга — форм. Перехожу к демонстрации.

Дождевка уже успокоилась и мирно сидела на указательном пальце Чу. Лейтенант нежно гладил ее по голове. Длинный хвост птички свисал вниз, его перья почему-то напоминали слезы.

— Дождевка — типичный трансформант. Когда наступают перемены, когда Океан затапливает половину континента, она приспосабливается к этим переменам, принимая более подходящую для новых условий форму.

Резкое, неожиданное движение — и обе руки фокусника погрузились в аквариум. Отчаянно сопротивлявшаяся птица исчезла из глаз, скрытая взбаламученной водой. Чу вынул руки из аквариума. Чиновник обратил внимание, что рукава его карнавального балахона остались сухими.

Муть потихоньку осела; вместо исчезнувшей птицы по аквариуму возбужденно металась яркая, разноцветная рыбка с длинным вуалеобразным хвостом.

— Узрите! — возгласил Чу. — Перед вами рыба-воробей, птицеобразная в период Великого лета и рыбообразная Великой зимой. И таким чудесам на нашей планете несть числа.

— Ловкая работа, — иронически зааплодировал чиновник.

— А еще я показываю им фокусы с жидким гелием. Розы, разбивающиеся как стекло, и все такое прочее. Желаете?

— Спасибо, не надо. Вы, кажется, говорили, что демонстрация как-то там связана с делом.

— Самым непосредственным образом. — Глаза фокусника возбужденно блестели. — Я хотел показать вам, насколько трудно будет поймать Грегорьяна. Ведь он волшебник и к тому же местный уроженец. Он может изменять свою форму — и даже форму своего врага. Он умеет убивать мыслью. А главное — он понимает Приливные Земли, а вы не понимаете. Он может призывать таящиеся в этой земле силы, использовать их против врагов, против вас.

— А вы что, и вправду верите, что Грегорьян — волшебник? В смысле, что он и вправду обладает сверхъестественными способностями?

— Да, верим, хотя стараемся не говорить об этом вслух.

Фанатичная убежденность, звучавшая в голосе Чу, делала всякие споры бессмысленными.

— Ясно, — сказал чиновник. — Да, ясненько. Спасибо за разъяснение. А теперь, если вы не против, перейдем к делу.

— Да, сэр, конечно.

Не совсем по форме одетый лейтенант внутренней безопасности потрогал один свой карман, затем другой, на пухленьком, почти детском лице появилось искреннее огорчение.

— Прошу прощения, — смущенно пробормотал он. — Кажется, я оставил все материалы в камере хранения. Вы не могли бы немного подождать?

— Ради Бога, — великодушно согласился чиновник. Суетливое замешательство Чу доставляло ему искреннюю — и вряд ли уместную — радость.

Он снова взглянул в окно, на пробегающий внизу лес. Дирижабль пошел вверх, описал дугу, а затем начал снижаться. Чиновник вспомнил свое первое впечатление от такой же вот махины, так же вот снижавшейся над Порт-Ричмондом. Странным образом, этот допотопный, обвешанный якорями, складными крыльями и подъемниками корабль совсем не казался неуклюжим. Он спускался медленно и грациозно, оглашая окрестности ревом пропеллеров. Необъятное его брюхо обросло ракушками, а многочисленные гайдропы напоминали плети водорослей.

Несколькими минутами позже «Левиафан» пришвартовался к причальной башне, уныло торчавшей на самом краю маленького, насквозь пропыленного городишки. Одинокая фигура в ослепительно белой одежде ловко вскарабкалась по веревочной лестнице, и в ту же минуту дирижабль отчалил. Никто не сошел — да и у кого, собственно, могут быть дела в такой Богом и людьми забытой дыре.

Дверь салона открылась, и чиновник увидел невысокую стройную женщину в форме органов внутренней безопасности. Женщина подошла, предъявила удостоверение и отрекомендовалась:

— Лейтенант связи Эмилия Чу. Сэр, — добавила она встревоженно, — вам плохо?

2. КОЛДОВСКИЕ БОЛОТА

Грегорьян поцеловал пожилую женщину и сбросил ее с обрыва. Мучительно долгое, как в замедленном кино или во сне, падение судорожно извивающегося тела в серую холодную воду, белое пятнышко пены, тут же стертое прибоем, — и все. Нет, не все — в стороне, у самой границы кадра, что-то темное и блестящее, похожее на выдру, пробило поверхность воды, торжествующе перевернулось в воздухе и снова исчезло, подняв фонтан брызг.

— Фокус, — пожала плечами настоящая Чу.

На экране появилось лицо Грегорьяна — тяжелое, матерое, самоуверенное. Губы беззвучно шевелились. Выполни свое предназначение. После пятого просмотра чиновник выключил звук, текстовка ролика прочно сидела в памяти. Отбрось свои слабости. Найди в себе отвагу жить вечно. Рекламный ролик закончился, пленка отмоталась назад, и все пошло по новой.

— Фокус? Как это?

— Птица не может мгновенно стать рыбой. Адаптация требует времени.

Лейтенант Чу закатала рукав и сунула руку в воду. Рыба-воробей метнулась в сторону, яркие плавники встревоженно затрепетали. Поднявшаяся со дна муть заволокла аквариум.

— Рыба-воробей живет в норе — там она и сидела, когда этот тип сунул дождевку в воду. Легкий нажим — и у птицы свернута шея. Остается затолкать несчастную тварь поглубже в песок, а перепуганная рыбка выскочит из норы сама, и вытаскивать не надо.

Она положила на стол маленькое, со слипшимися перышками тельце.

— Все очень просто — когда знаешь секрет.

Грегорьян поцеловал пожилую женщину и сбросил ее с обрыва. Мучительно долгое, как в замедленном кино или во сне, падение судорожно извивающегося тела в серую холодную воду, белое пятнышко пены, тут же стертое прибоем, — и все. Нет, не все — в стороне, у самой границы кадра что-то темное и блестящее, похожее на выдру, пробило поверхность воды, торжествующе перевернулось в воздухе и снова исчезло, подняв фонтан брызг.

Чиновник раздраженно выключил телевизор.

Лейтенант Эмилия Чу прислонилась прямой, как струнка, спиной к окну и закурила тонкую черную сигариллу; безукоризненно отглаженная форма органов внутренней безопасности сверкала ослепительной белизной.

— А Берже — как воды в рот набрал. — Ее палец скользнул по еле заметным усикам. — Похоже, мой имперсонатор исхитрился смыться.

Можно было подумать, что ситуация забавляет эту женщину — и не более.

— Пока мы ничего не знаем, — рассудительно напомнил чиновник.

От былой непогоды не осталось и следа; в окна бил яркий, радостный свет, и теперь вся эта история с лже-Чу казалась фантастической, невероятной, чем-то из области дорожных баек.

— Сходим-ка мы к капитану сами.

Задний обзорный отсек заполняли одетые в шоколадную форму девочки, вырвавшиеся из своей Лазффилдской академии на однодневную экскурсию. Хихикая и толкая друг друга локтями, они таращились на Чу и следовавшего за ней чиновника, которые вскарабкались по металлическому трапу» открыли люк и скрылись в газовом отсеке. Люк закрылся, и сразу стало темно. Они находились внутри треугольного ажурного киля корабля; со всех сторон громоздились слоновьи туши исполинских гелиевых емкостей, редкая цепочка тусклых лампочек создавала впечатление пространства, но ничего толком не освещала. Впереди появилась женская фигура, одетая в летную форму.

— Пассажирам строго запрещается… — Разглядев форму Чу, женщина осеклась на полуслове.

— Нам нужен первый пилот Берже, — сказал чиновник.

— Вы хотите встретиться с капитаном?

Она смотрела на чиновника, словно на сфинкса, неожиданно материализовавшегося, чтобы задать вопрос на засыпку.

— Если вас это не слишком затруднит.

В голосе Чу звенели опасные нотки.

Женщина молча развернулась и повела их сквозь мрачную утробу корабля к носу, к новому трапу, настолько крутому, что взбираться по нему пришлось на четвереньках. На темной деревянной двери рубки управления тускло отсвечивала инкрустация несколько необычного свойства. Роза и фаллос. Женщина трижды отрывисто постучала, затем схватилась за одну из стоек и с обезьяньей ловкостью скользнула куда-то вверх, во тьму.

— Войдите! — пророкотал густой бас.

Чу открыла дверь, и они вошли.

В тесной, насквозь пропитанной вонью пота и грязной одежды рубке царил густой полумрак — лобовой фонарь был наглухо зашторен. Над тремя тускло мерцающими навигационными экранами — единственными в этой конуре источниками света — навис, ссутулившись, капитан Берже. Старый, облезлый орел — мелькнуло в голове чиновника, но затем капитан повернулся, и бледное, птичье лицо оказалось неожиданно благородным. Не облезлый орел, не ощипанный петух, а скорее усталый, обросший редкой бородкой поэт, витающий в неведомых сияющих просторах своего внутреннего мира. Глаза капитана словно не видели незваных гостей, смотрели сквозь них на какую-то далекую трагедию, более важную, чем мелкие неприятности повседневной жизни. И под глазами — большие темные круги.

— Да?

Лейтенант Чу отдала честь; чиновник вовремя вспомнил, что все капитаны дирижаблей являются одновременно сотрудниками внутренней безопасности, и предъявил свои документы.

— Таких, как вы, сэр, на нашей планете встречают без особого восторга, — сказал Берже, мельком ознакомившись с бумагами и возвращая их чиновнику. — Вы держите нас в нищете, мы кормим вас за счет своего труда, своих природных ресурсов — и не получаем взамен ничего, кроме снисходительного презрения.

Ошарашенный такой откровенной враждебностью, чиновник не сразу нашелся с ответом, а капитан продолжал:

— Но я — офицер и понимаю свой долг.

Он закинул себе в рот какую-то пастилку и громко, с хлюпаньем, начал ее сосать. К вони, заполнявшей рубку, прибавился новый, тошнотворно-приторный запах.

— Ну что ж, предъявляйте свои требования.

— У меня нет никаких требований, — начал чиновник. — Я просто…

— Вы говорите с позиции силы. Вы мертвой хваткой вцепились в технологии, способные превратить Миранду в рай земной. Со своими производственными процессами вы можете в любой момент сбить цены, сделать нас неконкурентоспособными, уничтожить нашу экономику. Мы существуем только с вашего благосклонного соизволения — и только в той форме, которая вас устраивает. А потом вы заявляетесь сюда, щелкаете этим кнутом и предъявляете требования — называя их просьбами и притворяясь, что все это делается исключительно для нашей же собственной пользы. Попробуйте, сэр, обойтись без лицемерия.

— Земля — далеко не «рай земной», при всех своих технологиях. Неужели в здешних школах не проходят классическую историю?

— Прекрасный образчик вашего высокомерия. Обманутые вами и ограбленные, лишенные законного наследства, мы обязаны вдобавок низко вам за это кланяться. Нет, сэр, я не буду рассыпаться перед вами в благодарностях, у меня сохранилось еще нечто, похожее на гордость. Кроме того…

Фраза прервалась на полуслове. Капитан клевал носом, мучительно борясь со сном. Его рот раскрылся, закрылся, снова раскрылся и закрылся. Осоловелые глаза поплыли в сторону, словно пытаясь поймать ускользающую мысль.

— Кроме того… Кроме того…

— Иллюзионист, — напомнил чиновник. — Человек, выдававший себя за лейтенанта Чу. Вы сумели его найти?

Берже словно встряхнулся, в его глазах вспыхнуло прежнее негодование.

— Нет, сэр, не нашли, его здесь нет. Он покинул корабль.

— Это невозможно. На единственной стоянке никто не сходил.

— Мы летим к побережью, почти порожняком. Будь это рейс в глубину континента — да, в таком случае человек достаточно изобретательный и ловкий мог бы и спрятаться. Но сейчас все пассажиры у нас наперечет, и команда обшарила весь корабль, снизу доверху. Я даже послал человека в дыхательной маске обследовать гелиевые емкости изнутри. Вашего злоумышленника здесь нет.

— Логично предположить, — вмешалась Чу, — что он заранее обеспечил себе путь отступления. Возможно — прихватил с собой на борт складной планер. Штука эта не очень тяжелая, так что сильному человеку — раз плюнуть. А потом открыл иллюминатор и — поминай, как звали.

На месте этого типа, горько подумал чиновник, я попросту подкупил бы капитана или еще кого-нибудь. Что, скорее всего, и было сделано.

— Странно только, — сказал он, стараясь не выдавать своих подозрений, — чего это Грегорьяну так уж неймется узнать, какой информацией мы обладаем. Не стоит оно таких усилий.

Берже хмуро смотрел на экран и молчал. Затем он тронул ручку управления, и один из двигателей взвыл чуть погромче. Корабль начал медленно разворачиваться.

— Дразнит он вас, — махнула рукой Чу. — Вот и все, и никаких тут нету сложностей.

— Вы думаете? — с сомнением повернулся к ней чиновник.

— Волшебники — они и не на такое способны. Ход их мыслей сразу и не поймешь. Послушайте, а вдруг это был Грегорьян, собственной персоной? Тем более что этот фокусник был в перчатках.

— Снимки Грегорьяна и самозванца, анфас и в профиль, — сказал чиновник. Он достал из чемоданчика влажные отпечатки и разложил их на столе.

— Да нет, тут и говорить не о чем. А при чем тут перчатки?

Чу тщательно сравнила высокую, массивную тушу Грегорьяна с хрупкой фигуркой самозванца.

— Да, — согласилась она. — Ровно ничего общего, вы только посмотрите, какое лицо у одного и какое — у другого.

Даже на фотографии Грегорьян излучал какую-то темную, животную силу. Мощный подбородок и высокий, тяжелый лоб делали его похожим скорее на Минотавра, чем на человека. В статике такие лица кажутся уродливыми, однако достаточно легчайшей улыбки, и в них появляется, Бог знает откуда, незаметная прежде красота. А рядом — круглое, румяное личико лже-Чу. Нет, абсолютно невозможно.

— А перчатки — указание на то, что ваш посетитель — волшебник, — объяснила Чу. — Волшебники татуируют свои руки, каждый освоенный раздел искусства — новый знак, начиная со среднего пальца и вверх, по запястью. У настоящего мага картинки эти доходят до локтей. Змеи, полумесяцы, и чего там только нет. Взглянув на такие руки, вы просто не поверили бы, что имеете дело с пидмонтским чиновником или офицером.

Берже откашлялся, привлекая к себе внимание, и сказал:

— Получи мы соответствующую технологию, на этом корабле сидел бы один-единственный человек. Не имея никакой команды, он справился бы со всем — от погрузки-выгрузки до интервью журналистам.

— Та же самая технология, — заметил чиновник, — лишила бы вас работы. Неужели вы думаете, что ваше правительство стало бы швырять деньги на ненужную роскошь вроде этого вот дирижабля, имей оно возможность построить флот дешевых, быстрых — и быстро разрушающих атмосферу — шаттлов?

— У тирании всегда находятся доводы.

Видимо, Чу надоели эти бессмысленные пререкания.

— Мы нашли мать Грегорьяна, — вмешалась она.

— Действительно?

— Да. — Судя по торжествующей улыбке Чу, розыски были ее собственной идеей. — Она живет на берегу реки, чуть ниже Лайтфута. Дирижабли в их городке не останавливаются, но можно взять у кого-нибудь лодку, там буквально два шага. Идеальная стартовая точка, если уж и вправду влезать в это расследование. Потом займемся телевидением, попробуем проследить деньги. Все наше телевидение транслируется из Пидмонта, но если вы захотите разузнать про эти рекламные ролики побольше, проблем не будет — на каждой стоянке дирижаблей есть терминал.

— Первым делом мы посетим мамашу нашего героя, — сказал чиновник. — А про деньги мы вряд ли что узнаем — у меня есть некоторый опыт общения с местными банками таких вот, вроде вашей, планет.

— Тоже мне проблема, — презрительно скривился Берже. — Грязный след денег заметен буквально на всем.

— Звучит весьма афористично, — улыбнулся чиновник.

— А усмешечки свои приберегите для другого случая! Когда-то у меня было пять жен, по Приливным Землям. — Берже закинул в рот новую пастилку. — Я распределил их самым удобным образом, вдоль своего маршрута и достаточно далеко друг от друга, чтобы ни одна ни о чем не догадывалась. — Чу комически закатила глаза, но капитан ничего не заметил и продолжил свои излияния: — А потом я узнал, что Изольда мне изменяет. Чуть не свихнулся от ревности. Тогда как раз только что запретили эти шаманские культы. Я вернулся после нескольких недель отсутствия и увидел вдруг не бабу, а прямо какую-то мартовскую кошку. У Изольды только-только начинались месячные, весь дом пропитался ее запахом. — Ноздри капитана раздулись. — Вы и представить себе не можете, на что была похожа моя благоверная в такие вот моменты. Только я открыл дверь, как она швырнула меня на пол и стала рвать мою ни в чем не повинную форму, только пуговицы полетели. Сама — в чем мать родила. Ощущение — словно тебя насилует смерч. А у меня в голове одна мысль — не дай бог соседи увидят, неудобно все-таки.

Посмотреть на нас в это время со стороны — так сдохнуть можно было, наверное, со смеху. Я — с красной рожей, полуодетый, барахтаюсь на полу и пытаюсь дотянуться до двери, чтобы закрыть, а на мне верхом — эта дикая кошка.

Ну и что тут, казалось бы, страшного — я же тогда и сам был молодой. Но она такие номера откалывала — не поверите. Изольдочка освоила способы и приемы, которым я ее не учил. Кое-что из этого было мне и вообще в новинку. Мы были сколько уже лет женаты, и вдруг на тебе, у нее появились новые вкусы и замашки. Где она, спрашивается, их подхватила? Где?

— Возможно, прочитала какую-нибудь книгу, — сухо предположила Чу.

— Хрен там, а не книгу! Любовник у нее появился, вот что! Тут и думать было не о чем. Изольда, она же была девка совсем простая, без хитростей. И тогда, в тот раз, она выглядела как ребенок, хвастающийся новой игрушкой. Вот давай, говорила она, посмотрим, что получится, если… Давай притворимся, что ты — женщина, а я — мужчина… А теперь я совсем-совсем не буду двигаться, а ты можешь… На демонстрацию всего, чему она научилась — что она «придумала», — ушло несколько часов, так что у меня было время поразмыслить, что делать дальше.

Когда я выходил из дома, уже стемнело. Изольда спала как убитая, ее длинные черные волосы прилипли к покрытому потом телу, к маленьким острым грудям… А какая была на этом личике спокойная, умиротворенная улыбка — ну прямо ангел, и все тут! Я сунул в карман пистолет и пошел выяснять, кто же это наставил мне рога. Дело не обещало особых трудностей — все говорило за то, что моя драгоценная супруга спуталась с высоким профессионалом, то есть человеком, непременно известным в определенных кругах.

«Определенные круги» квартировали по большей части у самой реки, на набережной. «Да, — отвечали мне практически во всех тамошних забегаловках и борделях, — появлялся здесь один такой классик. Откуда взялся — неизвестно, но квалификация у него — закачаешься, уж это точно».

Негромко, с почти пародийной почтительностью забормотал динамик интеркома.

— Отрегулируйте левые емкости, если надо — то вручную, — сказал Берже, тронув одну из кнопок пульта. — Да. Нет. Действуйте по инструкции.

Последовала пауза, такая долгая, что чиновник утратил уже всякую надежду дослушать повествование до конца. Когда молчание стало совсем невыносимым, капитан вздохнул и продолжил:

— Но найти его я так и не смог. Похабные истории про этого парня рассказывал каждый встречный и поперечный, некоторые девицы ссылались даже не на слухи, а на личные — и очень приятные — впечатления, только где же он сам, герой всех этих легенд? В те времена, после погромов Уайтмарша, на поверхность всплыла уйма самых странных типов, зачастую гораздо более примечательных, чем интересовавший меня корифей секса. Все свидетели сходились на том, что он среднего роста, одевается скромно и благопристойно, обладает несколько специфическим чувством юмора. Что он довольно молчалив, существует за счет щедрот благодарных женщин, что глаза у него — черные, что он редко мигает. Но эти места просто кишели людьми, которые что-то скрывали или от кого-то скрывались. Человек умный и осторожный мог прятаться здесь до скончания века, а этот красавчик именно таким и был — хитрым и предельно осторожным. Он скользил сквозь сумеречный мир ночной жизни, почти никем не замечаемый, как тень. Он никому ничего не обещал, не имел друзей, не имел никакой правильной, ритмичной схемы поведения. Гоняться .за ним было все равно что лупить кулаками по пустому месту. Найти его было невозможно.

Через несколько дней я изменил тактику. Ну чего, спрашивается, ради буду я ноги до задницы снашивать? Изольда виновата — пусть она и побегает. А посему я превратил себя в импотента. Догадываетесь, каким именно образом? С помощью собственного кулака. Старушка Ладонь и пять ее шаловливых детишек. К тому времени, как Изольда до меня добиралась, никакие уже уговоры и понукания не могли заставить моего трудягу хотя бы приподнять усталую голову. Баба была в полном отчаянии. Я, конечно же, изображал смущение и расстройство, пристыженно отводил глаза, а через некоторое время и вообще отказался продолжать бесполезные попытки.

В полной тоске Изольда бросилась искать этого своего любовника — решила, так сказать, припасть к неиссякаемому роднику сексуальной премудрости. Вскоре она предложила мне попробовать некую дыхательную технику и упражнения, снимающие стресс. По нулям. Отпуск подходил к концу. Я держался с Изольдой холодно и отчужденно, она мучилась, считая себя виноватой, и была готова уже на все, лишь бы облегчить мои страдания, привести меня в норму.

К следующему нашему свиданию Изольда «нашла» некоего человека, способного исцелить мой недуг. Да, она знает, что я не люблю всех этих колдунов, но ведь он просто приготовит лекарство, ну чего тут такого страшного? Правда, придется заплатить, и довольно дорого. Здесь у Изольды возникали сомнения. Нехорошо это, когда к таким вещам припутываются деньги. Но это — дело десятое, главное — чтобы я был счастлив… Немного поупиравшись, я позволил себя уговорить. На следующий вечер я наполнил маленький, но тяжелый ящичек серебром и направился к условленному месту — в небольшой гараж, расположенный рядом с пристанью, чуть ниже по течению. Над боковой дверью горела тусклая синяя лампочка. Я вошел.

Как только дверь затворилась, вспыхнул резкий, ослепительный свет, и глаза мои непроизвольно зажмурились. Только через несколько секунд я начал различать обстановку — автомобили, сварочные аппараты, стеллажи с инструментами и масленками. В кабинах грузовиков и на капотах расположились четверо мужчин и две женщины, на меня смотрело шесть пар враждебных, по-совиному немигающих глаз.

Снова забормотал динамик.

— А вы сами что, совсем думать разучились? — раздраженно повернулся к пульту Берже. — Перестаньте отвлекать меня всякой ерундой.

Он отключил интерком и продолжил рассказ.

— Одна из женщин захотела посмотреть на мои деньги. Я кинул к ее ногам содержимое того самого ящика — молескиновый мешочек с восемьюдесятью долларами. Женщина развязала тесемки, взглянула на серебряные монеты и судорожно перевела дыхание. Это, сказала она, из Уайтмарша.

Я ничего не ответил.

Компания молча переглянулась. Я сунул руку под куртку и нащупал пистолет. «Нам очень нужны деньги, — сказал один из мужчин. — Эти суки нас совсем затравили. Они нам в затылок дышат, я прямо вонь их чувствую».

Женщина выгребла из мешочка горсть новеньких, зеркально-блестящих монет. «Этот чеканщик, — сказала она, — исчез незадолго до рейда. Его монеты раздавали всем, кто хотел, — подходи и бери. Лично я не захотела. И подумать только, — пожала она плечами, — как быстро все меняется».

Эти люди считали, что я ограбил какого-то их собрата, смотрели на меня как на мародера. А вы-то, кстати сказать, знаете хоть что-нибудь про зачистку Уайтмарша?

— Нет, — покачал головой чиновник.

— Так, отдельные слухи, — пожала плечами Чу. — В школе про это не проходят.

— И очень зря, — возмущенно фыркнул капитан. — Пусть бы дети знали, на что способно драгоценнейшее наше правительство. Это было очень давно, когда Приливные Земли только-только еще заселялись, когда всюду, как грибы после дождя, появлялись различные коммуны и утопии. Сообщества безвредные и немощные, они возникали словно ниоткуда, существовали месяц-другой и бесследно исчезали. Колдовские культы Уайтмарша были совсем иного свойства, они распространялись, как лесной пожар. Люди, и мужчины и женщины, начинали разгуливать в чем мать родила. Они не ели мяса. Устраивали ритуальные оргии. Отказывались служить в ополчении. Заводы и фабрики закрывались — никто не хотел там работать. Урожай гнил на корню — никто его не убирал. Дети не получали образования. Каждый, кто ни попадя, чеканил собственные монеты. У этих людей не было руководителей. Они не платили налогов. Такого положения не стерпело бы ни одно правительство.

Эту заразу выжгли каленым железом. Одним ударом, за один-единственный день, культы были сметены, немногие уцелевшие ударились в бега. Они, эти самые уцелевшие, насмотрелись таких кошмаров, что никогда уже не осмелятся снова поднять голову. Я понимал, что нахожусь в огромной опасности, но старался не выказывать ни малейшего страха. Ну так что, спросил я, нужны вам деньги или нет?

Один из мужчин взял мешочек, взвесил его на ладони, а затем, как я и надеялся, рассовал часть монет по карманам. «Мы разделим их поровну, — сказал он. — Пока мы не сломлены — Уайтмарш жив». Затем он кинул мне сверток каких-то трав, замотанный в грязную тряпку, и сказал, издевательски усмехнувшись: «От этого мертвый встанет, не говоря уж о твоей хлипкой принадлежности».

Я сунул сверток в тот самый свинцовый ящик, повернулся и ушел. Дома я измолотил Изольду в кровь и вышвырнул на улицу. Подождав с неделю, я сообщил в органы, что где-то здесь, неподалеку, скрывается группа беглых сектантов. И дня не прошло, как обнаружились монеты, а вместе с монетами и беглецы. Я так и не знаю, кто из этих приятелей испоганил мою Изольду, но монеты все еще были при них, так что виновный наказан. Да уж, наказан так наказан.

— Извините, — сказал чиновник, — но я не совсем вас понимаю,

— Меня засылали в Уайтмарш с заданием, за несколько дней до зачистки. Я убрал чеканщика, а затем облучил всю его продукцию — начальнички снабдили меня специальным прибором. Многие из смывшихся имели в своих карманах горячие монеты — и никак не могли понять, каким это образом органы так быстро их отлавливают. А потом у них появились радиационные ожоги — и в самых к тому же неприятных местах. У меня сохранились снимки — пакостное, доложу вам, зрелище.

Капитан сунул руки в карманы, помолчал и добавил:

— А отраву эту я скормил Изольдиному псу. Помучался бедняга и сдох. Вот и верь после этого волшебникам.

— Запрещенная технология, — заметил чиновник. — Планетарное правительство не вправе использовать подобные излучатели. Слишком велика опасность.

— Опытная ищейка делает стойку! Давай, ловец человеков, бери след — если он не слишком остыл за эти шестьдесят лет, — горько усмехнулся Берже, повернувшись к своим экранам. — Я смотрю вниз и вижу всю свою жизнь. Мы стартовали в районе Измены Изольды, известном еще под названием «Рога». Дальше следуют Ожидание Пенелопы, Ранняя смерть и Развод. В самом конце маршрута расположен мыс Разочарования, чем и завершается список моих супруг. Я отстранился от этой земли, но не могу покинуть ее окончательно. Я жду. Чего? Может быть — рассвета.

Нажимом кнопки Берже раздвинул шторы, и чиновник болезненно сморщился. В ярком свете, хлынувшем сквозь стекло лобового фонаря, лицо капитана с бледными складками щек выглядело дряблым и немощным. Внизу проплывали крыши, башни и шпили, среди которых вздымался золотой, ощетинившийся антеннами купол Лайтафута.

— Я только червь, слепо извивающийся в темнице этого черепа, — задумчиво, словно самому себе, сказал Берже.

Странная реплика застала чиновника врасплох. Он неуютно поежился, осознав вдруг, что эти пристальные глаза вглядываются не в ужасы прошлого, а в будущее. В медленной, с остановками, речи чувствовались первые признаки одряхления; капитан словно заглядывал в пропасть жалкого, беззубого существования и таящуюся в глубинах этой пропасти смерть. Жизнь и смерть, столь же неразличимые, как океан и небо на далеком горизонте.

Чиновник и Чу направились к выходу.

— Так я надеюсь, лейтенант, — заговорил, словно проснувшись, Берже, — что вы будете меня информировать. Очень интересно, чем же закончится ваше расследование.

Когда дверь рубки закрылась и трап остался позади, Чу негромко рассмеялась.

— Вы обратили внимание на эту его жвачку?

— Еще бы, — буркнул чиновник.

— Шаманское снадобье от импотенции. Готовится из травы, корешков, бычьей спермы и Бог еще знает какой мерзости. Вот уж правда, горбатого могила исправит. Знаете, а он ведь никогда не вылезает из этой своей конуры, даже спит там. Чем и знаменит.

Чу смолкла, заметив, что никто ее не слушает.

— Он где-то здесь, рядом. — Затаив дыхание, чиновник всматривался в темноту. — Прячется.

— Кто?

— Твой двойник. Шпаненок этот. Реконструируй генетический код, — обратился чиновник к своему чемоданчику, — а затем изготовь локатор. Тогда мы его быстренько.

— Запрещено, — невозмутимо отрезал чемоданчик. — Я не имею права пользоваться такой технологией на поверхности планеты.

— Вот же мать твою!

Воздух в узком проходе почти звенел от напряжения, как туго свернувшаяся, готовая к броску змея. А источник этого напряжения — лже-Чу, который наблюдает за ними из темноты. Наблюдает — и беззвучно смеется.

— Не надо. — Чу тронула чиновника за руку; глаза ее смотрели очень серьезно. — К противнику нужно относиться спокойно, безо всяких эмоций. Иначе он все равно что держит тебя за яйца. Расслабься. Смотри на все это как посторонний наблюдатель.

— Я не…

— … нуждаюсь в советах сотрудников провинциальной охранки. Знаю. — Чу ехидно ухмыльнулась, вся ее серьезность куда-то исчезла, вновь сменившись цинизмом. — Местные органы безопасности буквально всех планет славятся своей продажностью и неэффективностью. И все равно к моим словам стоит прислушаться. Я здешняя. Я знаю противника.

— Па — берегись!

Чиновник торопливо отодвинулся. Четверо мужиков вытаскивали из грязи тяжеленное бревно, явно намереваясь закинуть его в кузов грузовика. С лебедкой, установленной на том же грузовике, управлялась рыжая коренастая женщина. Везде, куда ни посмотри, царила, как принято выражаться в изящной литературе, мерзость запустения. Ни одного приличного здания — все домишки ободранные, сто лет не крашенные, щелястые, половина оконных стекол выбита. Северные стены облеплены коростой плотно сросшихся морских раковин.

Под ногами — слякоть. Чиновник скорбно осмотрел свои безнадежно загубленные ботинки.

— Что тут у вас такое? — спросил он.

С крыльца одной из халуп — лавки, если судить по вывеске — за погрузкой наблюдал тощий низкорослый старик, почти терявшийся в складках непомерно просторной одежды. И не поймешь, усмехнулся про себя чиновник, то ли хмырь этот усох в два раза, то ли хламида его выросла под животворными лучами местного солнца, или как там они его называют.

В левом ухе болтается серьга, миниатюрный серебряный череп — мирный деревенский лавочник был когда-то бравым космическим десантником; в левой ноздре сверкает увесистый рубин — ветеран Третьего воссоединения.

— Тротуар сдираем, — мрачно сообщил старикашка. — Самый взаправдашний морской дуб, да к тому же — мореный. Пролежал в этом болоте чуть не сто лет. Это дед мой мостил, когда поселка еще считай что не было. В те времена — грошовый материал, а через год сколько я спрошу за эти колобахи — столько мне и заплатят.

— А как тут у вас насчет лодку нанять?

—— А никак. Пристань всю порушили, так и лодок совсем не осталось. — Он кисло ухмыльнулся, любуясь ошарашенным лицом собеседника. — Пристань, она ведь тоже была из дуба. Вот ее и разобрали, месяц еще назад, чтобы успеть вывезти по железной дороге, пока не сняли рельсы.

Чиновник с тоской посмотрел на восток, вслед «Левиафану», почти уже скрывшемуся за горизонтом. Рой мошкары — то ли комаров, то ли еще какой гадости, — угрожающе крутившийся неподалеку, утратил почему-то агрессивные намерения и тихо, без излишней суеты, смылся. Мошкара, дирижабль, железная дорога, тротуар, пристань с лодками — Лайтфут не давал себя потрогать, ускользал из-под пальцев, подхваченный огромной, неудержимой волной. Чиновник почувствовал головокружение, легкую тошноту, его словно засосало в безвоздушное пространство, в невесомость, где перепутаны верх и низ и нет почвы под ногами.

Бревно шлепнулось наконец в кузов грузовика, сопровождаемое громкими, торжествующими криками. Женщина, управлявшая лебедкой, весело трепалась со стоящими чуть не по колено в грязи парнями.

— А платье у меня будет — вы все тут сдохнете. Вырез — вот досюда.

— Что, Беа, собираешься продемонстрировать нам свои сиськи, самый краешек? — поинтересовался один из парней.

— Краешек! — пренебрежительно фыркнула женщина. — Вырез почти до самых сосков. На выставке будут представлены товары, о существовании которых вы, пентюхи, даже и не догадывались.

— Ну, я-то, в общем, догадывался. Только не появлялось как-то желания заниматься этим всерьез.

— Приходи сегодня вечером в Роуз-Холл. Посмотришь — пальчики оближешь.

— Только пальчики? А может, что-нибудь еще? — Парень ухмыльнулся и тут же отскочил в сторону, заметив, что плохо привязанное бревно угрожающе двинулось к опущенному борту грузовика.

— Ты там, поосторожнее! С тобой, дурой, и пошутить нельзя — сразу ноги норовишь отдавить.

— За ноги не беспокойся, я тебе не ноги, я тебе другое отдавлю!

— Извините, пожалуйста, — вежливейшим голосом начал чиновник, — это ваш грузовик? Я хотел бы его арендовать.

— Мой, — повернулась рыжая женщина. — Только он вам не подойдет. У меня тут поставлена батарея от другой машины, от большой, поэтому приходится понижать напряжение. А трансформатор мой при последнем издыхании. Поработает минут двадцать, ну — полчаса, и начинает гореть. Приходится нянчиться с ним, как с ребенком. У Анатоля есть запасной, но он требует за него какие-то несуразные деньги, три шкуры хочет содрать. Так что я решила с этим делом повременить. Думаю, поближе к юбилею он образумится малость и скинет цену.

— Послушай, Аниоба, — вмешался лавочник. — Сколько раз я тебе говорил, что могу купить у Анатоля эту хреновину раза в два дешевле, чем…

— А заткнуться ты не можешь? — раздраженно воскликнула женщина. — Что у тебя, Пуф, за привычка соваться куда не просят.

Чиновник вежливо откашлялся.

— У меня и дело-то совсем пустяковое, — пояснил он, прихлопнув впившегося в руку комара. — Съездить в усадьбу чуть ниже по течению, и сразу назад.

— Ничего не выйдет. Тут еще подшипники заедают, давно их не смазывала. Покупать смазку — значит, идти к Жиро, а этому старому козлу денег мало, он же зажмет тебя в угол и начинает лапать. Чтобы получить целую банку смазки, мне придется, небось, встать перед ним на колени и изобразить из себя доильный аппарат.

Парни молча ухмылялись.

— Господи, — тяжело вздохнул Пуф, — даже и не знаю, как я без всего этого буду жить.

Только теперь чиновник заметил на запястьях старика потертые, окислившиеся разъемы глубокого психоконтроля. Ну кто бы мог подумать, что этот божий одуванчик — каторжник, оттрубивший срок на Калибане? Любопытный экземпляр.

— Вот все обещают встречаться, поддерживать связь, а переедем в Пидмонт, так никто обо мне и не вспомнит. И чего, спрашивается, языком зря чесать?

— Ну вот, — фыркнула Аниоба, — опять этот скулеж. С такими деньгами ты нигде без дружков-приятелей не останешься, еще палкой разгонять придется. Старые знакомые, может, и пропадут, так тебе же один хрен, что те, что другие.

Еще одно бревно, на этот раз — последнее, Аниоба выключила лебедку, подняла борт. Рабочие не расходились, терпеливо ожидая приказа рыжей хозяйки. Один из них, молодой петушок с копной черных, жестких, как проволока, волос, начал лениво разглядывать выложенные на лотке связки ярких птичьих перьев — то ли амулеты, то ли мушки для рыбной ловли. Когда парень распрямился, Чу коршуном бросилась вперед и схватила его за руку.

— Я все видела! — Развернув ошалевшего от неожиданности работягу, она ударила его спиной о косяк. — Что у тебя под рубашкой?

— Н-н-ничего! Т-ты что, с-д-д-дурела?

Аниоба выпрямилась и уперла руки в бока. Все остальные присутствующие — трое парней, чиновник и лавочник — тоже замерли, молча наблюдая странную сцену.

— Раздевайся! — рявкнула Чу, — Быстро! Парень беспрекословно подчинился.

— В-вот, с-смотри, — испуганно промямлил он, снимая рубашку через голову. — Н-ничего у меня т-там нет.

Но Чу не интересовалась рубашкой. Она внимательно изучала тело парня, стройное и мускулистое, с длинным серебристым шрамом чуть пониже пупка и густой порослью черных, курчавых волос на груди. А затем улыбнулась:

— Ну так бы и съела.

Рабочие, Аниоба и лавочник покатились с хохота. Полуголый страдалец побагровел, набычился и стиснул кулаки, но затем отвернулся и начал одеваться.

— Ты обратил внимание, — спросила Чу, — как эта рыжая их заводила. Умеет ведь, стерва.

В конце улицы виднелось большое, донельзя обшарпанное здание с почти провалившейся крышей. Чуть не все его окна были заколочены обрезками старых рекламных щитов. Немногие изображения, сохранившиеся на черной, прогнившей фанере, казались окошками в иной, яркий и радостный мир: рыбий хвост, огрызок какого-то слова, затем — нечто розовое и выпуклое, то ли колено, то ли женская грудь. Нос, задранный прямо вверх, навстречу моросящему с неба дождю, и опять буквы, буквы» буквы. Над главным входом — вылинявшая вывеска: ПРИВОКЗАЛЬНЫЙ ОТЕЛЬ, а совсем рядом — бывшее железнодорожное полотно, лишившееся рельсов и шпал, превратившееся в полосу вязкой грязи.

— В точности как мой муж.

— А зачем ты с ним так? — спросил чиновник. — С этим грузчиком.

Чу не стала притворяться дурочкой.

— O! — улыбнулась она. — Насчёт этого молодого человека у меня есть планы. Сейчас он пропустит пару кружек пива и попытается забыть о случившемся, но не сможет — дружки не дадут. К тому времени как я устроюсь в номере, пошлю за багажом, поем и ополоснусь, он будет уже под градусом. Я постараюсь его найти. Увидев меня, он несколько возбудится — ощущая при этом смущение и неуверенность. Он будет глазеть на меня, не понимая толком, как же он, собственно, ко мне относится. А затем он получит возможность разобраться в своих чувствах.

— Не лучший, мне кажется, сценарий. Во всяком случае — не самый эффективный.

— Не бойся, — еще шире улыбнулась Чу. — Опробовано, и не раз.

— Ну, если… — неуверенно согласился чиновник и тут же добавил: — Давай тогда, действуй, заказывай номера, а я тем временем схожу к мамаше Грегоръяна.

— Ты же вроде говорил, что пойдешь к ней утром.

— Правда, что ли?

Чиновник осторожно обогнул груду прогнивших автомобильных покрышек. Фраза насчет «завтра утром», небрежно брошенная несколько часов назад, предназначалась специально для ушей капитана Берже. С этого типа вполне станется послать ночью гонца, предупредить старуху, чтобы поменьше распускала язык.

И все, касающееся капитана, неотъемлемо связано с другой, более серьезной загадкой: где липовый Чу добыл свою информацию? Этот сучий сын знал, каким именем представиться, знал, когда нужно исчезнуть, чтобы не напороться на настоящую Чу, и — самое пикантное — знал, что никто не удосужился сказать чиновнику четырех простых и ясных слов: вас будет сопровождать женщина.

Короче говоря, у Грегорьяна есть агент в местном правительстве, а то и в самой Технологической комиссии. Вполне возможно, что Берже чист, аки агнец, но лучше уж перебдеть, чем недобдеть.

— Тогда говорил, а теперь передумал.

3. ТАНЕЦ МАЛЕНЬКИХ НАСЛЕДНИЦ

Закат. Яростный Просперо пиратским галеоном уплывал в ночь. Прикоснувшись к горизонту, он мягко сплющился, и тут же вспыхнули, охваченные пожаром, серые континенты облаков. Тени деревьев быстро исчезали, таяли в голубых сумерках. Дорога тянулась прямо по берегу реки, повторяя все его изгибы. Чиновник остановился, опустил чемоданчик на землю, взял в другую руку и мрачно зашагал дальше. У самого въезда в поселок горел костер, трое бродяг пекли ямс. Темнокожий верзила вытаскивал из миски с водой огромные, как лопухи, листья табака и оборачивал ими клубни. Второй оборванец, тощий и седоватый, ловко засовывал мокрые зеленые комки в огонь, а третий, совсем старик, засыпал их тлеющими углями. Прямо на песке стояли два телевизора; один из них, работавший беззвучно, обеспечивал изображение, а другой, повернутый экраном в сторону, — звук.

— Добрый вечер, — сказал чиновник.

— И вам того же, — поднял голову тощий, бесцветный бродяга; его костлявые колени, выпиравшие из дырявых брюк, были густо измазаны золой. — Присаживайтесь,

Он чуть подвинулся. Чиновник опустился на корточки, стараясь не испачкать белоснежный костюм. На бледном экране телевизора некий юноша мрачно взирал на бушующие за окном волны. Подошедшая сзади женщина тронула его за плечо.

— Старик не верит, что он увидел там русалку, — пояснил тощий.

— Папаши, они все такие.

Прозрачный голубой дымок таял в быстро темнеющем небе, от костра пахло морем и смолой.

— Вы, ребята, тут что — охотитесь?

— Вроде того, — неопределенно откликнулся тощий. Верзила коротко хохотнул.

— Мы — мародеры, — вмешался старик. Он говорил резко, с вызовом. — А тот, кого наша компания не устраивает, может сваливать на все четыре стороны.

На лицах бродяг застыло ожидание,

— Байрон, отойди от окна, — сказала женщина. — За ним нет ничего, кроме холодного, вечно изменчивого океана. Погуляй, подыши свежим воздухом. Твой отец думает…

— Мой отец думает о деньгах и больше ни о чем!

— Да, кстати, у меня же с собой есть посудина. Вполне приличный бренди. — Чиновник извлек из чемоданчика бутылку, приложился к ней и обтер горлышко рукой. — Вы, ребята, можете верить мне, — можете — нет…

— Приятно иметь дело с понимающим человеком.

— Так ты что, в эту деревню? — поинтересовался тощий, когда бутылка дважды прошла по кругу.

— Да. Хочу зайти к матери Грегорьяна. Вы знаете ее дом?

Троица переглянулась.

— Ничего ты из этой старухи не вытащишь, — покачал головой тощий. — Местные про нее всякое рассказывают. Та еще стерва. Вот бы кого по ящику показать, вместо этой мутотени. — Он кивнул в сторону телевизора.

— А что они рассказывают?

— Сам увидишь. Вон там, — костлявая рука указала на поселок, — дорога упрется в крайнюю улицу. Спустись по этой улице к реке и прямо по берегу, до пятой…

— До шестой, — поправил старик.

— До шестой улицы. Поднимешься по ней, пройдешь мимо церкви, мимо кладбища, одним словом — до конца, до самого болота. Самый большой в поселке дом, так что мимо не пройдешь. И чего, спрашивается, они себе такую крепость отгрохали?

— Спасибо, — сказал чиновник и встал.

Бродяги снова повернулись к телевизору. Девочка-альбиноска, занимавшая центр экрана, словно не замечала остальных персонажей, вовлеченных в какой-то яростный спор. Розоватые, словно у кролика, глаза взирали на бушующие вокруг страсти со спокойной, почти неземной отрешенностью.

— Это Идеи, сестра того мальчонки, — объяснил тощий. — Так с того времени и молчит.

— С какого времени?

— С какого? — удивился верзила. — Да с того раза, когда она увидела единорога.

С высоты птичьего полета этот поселок должен был напоминать древнюю, предельно примитивную печатную плату, — примерно из таких Галилей спаял свой первый радиотелескоп. Гребенка неровных, бестолково изгибающихся линий, ведущих от реки вверх, — в поперечных улицах просто не было необходимости. А с Галилеем получается что-то не то; он же вроде совсем из другой эпохи.

Строения по большей части крохотные и облезлые, но из окон льется уютный, желтоватый свет, доносятся голоса. На берегу чернеют перевернутые вверх дном лодки, кое-где взбрехивают и тут же замолкают собаки. На берегу — ни души, если не считать хозяина гостиницы (а может, это — «постоялый двор»?), клюющего носом на крыльце своего заведения. Чиновник свернул в шестую улицу, оставив за спиной стылое серебро реки. Все верно, вон церковь, а за ней — кладбище, огороженная невысокой стеной рощица, сплошь увешанная ярко раскрашенными скелетами. Дующий от реки ветер раскачивал сцепленные проволокой кости; они тихо, печально постукивали. За кладбищем дорога пошла вверх; чиновник миновал несколько солидных особняков, брошенных, по всей видимости, совсем недавно — в темных, ослепших окнах целы все стекла, мародеры не успели еще здесь поработать. Состоятельные горожане спешат в Пидмонт, там сейчас экономический бум, широкие возможности… А вот и цель всей этой утомительной прогулки — на самом краю поселка, где улица снова уходит вниз, превращается в узкую тропинку и быстро пропадает в болоте.

Стены дома сплошь облеплены раковинами, усеяны пузырями шелушащейся краски, но даже эта короста не может скрыть добротной плотницкой работы, великолепной резьбы по дереву. Плотные шторы почти не пропускают свет. Чиновник подошел к массивной двери и тронул сигнальную пластину.

— К нам гости! — прозвучало где-то в глубине дома. — Подождите, пожалуйста, — добавил тот же механический голос, обращаясь на этот раз к чиновнику.

Дверь отворилась. По бледному худому лицу, показавшемуся в темном проеме, пробежала целая гамма выражений — удивление, что-то вроде испуга и, наконец, настороженность.

— Я думала, это оценщик. — Женщина вызывающе вскинула подбородок.

Чиновник улыбнулся самой обворожительной из своих улыбок.

— Вы — мать Грегорьяна?

— Так вы, значит, к ней. — Тощая женщина равнодушно отвернулась и направилась внутрь дома, — Проходите.

Судя по всему, когда-то этот узкий коридор был обит яркой тканью с веселеньким растительным орнаментом, теперь же бурые складки, срисающие со стен, делали его похожим на пищевод какого-то чудовища. Желудок, подумал чиновник, оказавшись в мрачной, тесно заставленной мебелью комнате (гостиной?). Провожатая усадила его в темное массивное кресло с бахромой, мягкими подлокотниками и резными ножками в форме львиных лап.

— Это оценщик? — затараторила, врываясь в комнату, другая женщина. — Первым делом нужно показать хрусталь. Я хочу… — Увидев чиновника, она резко смолкла.

— Тик, — сказал метроном, втиснутый между двух стеклянных колпаков; его перевернутый маятник величественно поплыл назад, отсчитывая медленные секунды бренности и тщеты. Толстый слой пыли не давал рассмотреть, какие же такие диковинки бережно хранятся под колпаками. Сверху, из-под потолка, на чиновника взирали равнодушные глаза охотничьих трофеев — зеленые, оранжевые и жемчужно-серые стекляшки. И везде, куда ни повернись, — лица, везде тяжелые, набрякшие веки, широко распахнутые, словно зашедшиеся немым криком рты. Мрачные и враждебные лица, вырезанные на дверцах, ножках и стенках бесчисленных столов и столиков, шкафов и шкафчиков, комодов и буфетов, теснивших друг друга в отчаянной борьбе за жизненное пространство. А это уже на грани кощунства — ну кому, спрашивается, пришло в голову покрывать сплошной резьбой прекрасное розовое дерево? Интересно, где теперь стружки, не могли же такую драгоценность попросту выбросить. Эта мебель стоила бешеных денег, но будь ее раза в два меньше, гостиная была бы раза в два удобнее.

— Так, — согласился метроном. Две женщины продолжали молча изучать непрошенного гостя.

— Странно, Амбрим, почему ты не хочешь познакомить меня со своим приятелем?

— Никакой он не мой приятель, он к маме пришел.

— А если к маме — значит, нужно нарушать все приличия?

Вторая женщина шагнула вперед; чиновник торопливо вскочил, чтобы пожать холодную сухую ладонь.

— Меня зовут Ленора Грегорьян. Эсме! — обернулась женщина к двери. — Где ты там копаешься?

Тут же, словно из-под земли, появилась третья сестрица, одетая в унылое, тускло-коричневое платье, с кухонным полотенцем в руках.

— Если это оценщик, не забудьте сказать ему, что Амбрим разбила… — начала она и тут же осеклась. — Извините, я и не знала, что у вас тут молодой человек.

— Не говори глупостей, Эсме, этот джентльмен пришел к маме. Лучше предложи ему стакан пива.

— Спасибо, но вы напрасно…

— У нас приличный дом, — твердо заявила Ленора. — Садитесь, пожалуйста. У мамы врач, но, если вы подождете, она обязательно вас примет — хотя бы ненадолго. Вы только не забывайте, что маме нельзя волноваться, она очень больна.

— Она умирает, — пояснила Амбрим. — И не позволяет отвезти себя в Пидмонт, где есть хорошие больницы. Хочет, видите ли, умереть в этом прогнившем бараке. Хочет, видите ли, уйти в вечность на волне Прилива. Так ей кто и позволил — эвакуационные власти, они следят за санитарией пуще, чем за всем остальным. — Амбрим на мгновение смолкла, ушла в себя. — Только и добьется, что нас, Грегорьянов, вывезут отсюда вместе со всякими голодранцами. Позорище!

— Не думаю, Амбрим, что гостя так уж интересуют наши семейные проблемы; — сухо заметила Ленора, — А по какому, если не секрет, делу хотите вы увидеть нашу маму? — обратилась она к чиновнику, словно не замечая молчаливого негодования сестры.

— Да нет, какие там секреты, — улыбнулся чиновник. Вернувшаяся с кухни Эсме вложила ему в руку старинный хрустальный стакан с подозрительной желтоватой жидкостью. — Большое спасибо. — Эсме поставила на стол невероятно тонкое, почти прозрачное фарфоровое блюдце, молча кивнула и отошла.

— Я представляю здесь Технологическую комиссию правительства Системы. Мы хотели побеседовать с вашим братом, однако он уволился и уехал, не оставив нового своего адреса. Может быть, вы… — Чиновник оборвал фразу на полуслове и отпил из стакана. Пиво оказалось жидким и безвкусным.

— Нет, мы ничего не знаем, — покачала головой Ленора.

— Так вы что, его агент? — В голосе Амбрим звенело бешенство. — Он не имеет ни малейшего, ни вот такого права ни на одну вещь из этого дома. Он сбежал отсюда не знаю сколько времени назад, совсем еще ребенком, а мы все эти годы гнули спины, ишачили…

— Амбрим, — угрожающе произнесла Ленора.

— А мне уже на все наплевать! Когда я думаю про свою угробленную жизнь, про все свои унижения… — Теперь Амбрим обращалась к чиновнику. — Каждый божий день я должна начистить до блеска ее сапоги для верховой езды, каждое утро, еще до завтрака, и так пять лет кряду. Я стою на коленях рядом с ее кроватью, надраиваю эти чертовы сапоги и слушаю, как она собирается оставить все самое лучшее драгоценной своей Ленорочке. Сапоги! Да она и с кровати-то за все эти годы ни разу не встала.

— Амбрим!

Обе сестры смолкли, испепеляя друг друга взглядами,

— Тик, — сказал метроном. — Так…

Да, подумал чиновник, вот, значит, как выглядит ад. Пора начинать праведную жизнь. После шести «тиков» и шести «таков» Амбрим отвела глаза, игра в гляделки окончилась полной победой Леноры.

— Хотите еще пива? — тусклым голосом спросила Эсме.

«Она что, не видит, что я и первый-то стакан почти не тронул?»

— Нет, — вежливо покачал головой чиновник. — Большое спасибо.

Эсме напоминала ему мышку, маленькую и нервную, прячущуюся на границе света и тьмы в вечной надежде ухватить хоть какую крошку. Кстати сказать, здесь, на Миранде, мыши тоже диморфны. Под конец Великого года они бросаются в океан и плывут, и почти все тонут, а немногие уцелевшие преображаются — во что они там такое преображаются? — в маленьких таких амфибий, по виду — вроде морских котиков, только в палец длиной. Интересно, Эсме, она что, тоже преобразится с приходом прилива?

— А ты, тихоня, не думай, что никто не видит, как ты к ней подлизываешься, — презрительно бросила Амбрим. — И как ты прятала серебряную соусницу, я тоже видела.

— Я ее просто чистила.

— В своей комнате. Ну да, конечно.

В маленьких глазах — ужас, почти паника.

— И вообще она сказала, что она моя.

— Когда? — хором возопили Ленора и Амбрим.

— Вчера. Можете сами ее спросить.

— Как тебе прекрасно известно… — Ленора искоса взглянула на чиновника, полуотвернулась от него и заговорила снова, немного спокойнее: — Как тебе известно, мама велела нам поделить все серебро поровну. Она всегда так говорила и теперь говорит.

— Так вот, значит, почему ты прихватила щипчики для сахара, — невинно заметила Амбрим.

— Неправда!

— Именно что правда!

Приличный дом, усмехнулся про себя чиновник. Что же тогда бывает в неприличных? Не глядя, он опустил стакан на стол и скорее почувствовал, чем услышал треск раскалывающегося фарфора. Тут же рядом оказалась Эсме. Предостерегающе покачав головой, она смахнула в ладонь осколки, поставила другое блюдце и отошла; ни Амбрим, ни Ленора ничего не заметили.

— Как только разберемся с завещанием, — горячо говорила Амбрим, — я уйду из этого дома и никогда не вернусь. Что касается меня, со смертью мамы умрет и наша семья, и я вам больше не родственница.

— Амбрим! — взвизгнула Эсме.

— Говорить такие вещи, когда там, наверху, умирает твоя мать! — негодующе поддержала ее Ленора.

— Да не умрет она, не надейтесь, — зло усмехнулась Амбрим. — Мамочка прекрасно знает, как мы ждем ее смерти, и ни за что не доставит нам такого удовольствия. — Сестры осуждающе насупились, но промолчали.

На чем все и закончилось. Теперь в сестрах Грегорьяна чувствовалась какая-то удовлетворенность, даже гордость за хорошо выполненную работу. Казалось, они разыграли эту бытовую драму исключительно для единственного зрителя и теперь ждут аплодисментов, чтобы взяться за руки и поклониться. Теперь, говорили их лица, ты знаешь о нас все. Скорее всего, эта сценка — ну, может быть, с небольшими вариациями — демонстрируется каждому посетителю; высокое исполнительское мастерство свидетельствовало о многих повторениях, о большой работе.

И вдруг, словно по команде, три сестрички посмотрели вверх — на внутренней лестнице появился врач. Он отрицательно покачал головой, спустился в гостиную и ушел, так ни слова и не сказав. Диалог, подумал чиновник, по меньшей мере двусмысленный.

— Идемте, — сказала Ленора, направляясь к лестнице.

Свет в спальне был таким тусклым, что терялось всякое представление о ее размерах. Здесь царила кровать, непомерно огромная, словно предназначенная для любовных игр сказочных великанов. Балдахин, свисающий с толстых, вделанных в потолок латунных крючьев, был заткан сатирами и астронавтами, нимфами и козлами, беззаботно резвящимися на травке. По краям шли изображения земных созвездий, а также орхидеи, жезлы и прочие символы плодородия. Тяжелая, потускневшая от времени ткань рвалась и рассыпалась, не выдерживая собственного веса.

А посреди всего этого ветхого великолепия полулежала, опираясь спиной на груду подушек, чудовищно толстая женщина. Муравьиная матка! — подумал чиновник, глядя на огромное, неподвижное тело, и тут же выругал себя за унылую прямолинейность ассоциаций. Сырое, мучнисто-белое лицо с маленьким, страдальчески приоткрытым ртом. Густо унизанная кольцами рука задумчиво повисла над подносом, установленным на шарнире прямо над невероятным, почти шарообразным брюхом. На подносе — стройные ряды пасьянсных карт, звезды и чаши, дамы и валеты. В ногах — беззвучно мерцающий телевизор.

Чиновник представился. Женщина кивнула, не поднимая головы, переложила одну из карт и снова задумалась.

— Я раскладываю «Тщетность», — объяснила она, — Вы знаете этот пасьянс?

— А как ложатся карты в конце, когда он сходится?

— Он никогда не сходится. Смысл тут в том, чтобы не попасть в тупик, растянуть занятие как можно дольше. Вот этот пасьянс, который вы видите, я раскладываю уже несколько лет.

Взяв с подноса очередную карту, женщина взглянула на Ленору:

— Думаешь, я не знаю, о чем вы там болтаете? Структура, везде и во всем структура. — Она говорила с трудом, делая паузы, чтобы отдышаться. — Отношения между вещами текут, непрерывно меняются, пресловутая «объективная истина» — чушь, глупая выдумка. Существует только структура и более обширная, объемлющая структура, в рамках которой проявляют себя меньшие структуры. Я понимаю обширную структуру, и потому карты меня слушаются, исполняют заказанный мною танец. И все равно когда-то игра кончится, это неизбежно. В картах очень много жизни — так же как и в их перекладывании.

— Кто же этого не знает, — фыркнула Ленора. — Тоже мне, тонкие намеки на толстые обстоятельства. Даже этот вот джентльмен, даже и он тебя понимает.

— Действительно?

Мать взглянула на чиновника, впервые за все это время; и она, и Ленора с интересом ждали ответа.

Чиновник тактично кашлянул в ладонь.

— Если позволите, матушка Грегорьян, я хотел бы поговорить с вами приватно.

Мать окинула Ленору холодным взглядом:

— Уйди.

— Эти красотки спят и видят, как бы от меня избавиться, — доверительно сообщила она, когда дверь спальни закрылась. — Они строят против меня заговоры и думают, что я ничего не вижу. Но я вижу, я все вижу.

Из-за двери донесся страдальческий вздох, а затем удаляющиеся по лестнице шаги.

— Иначе она так бы и торчала там и подслушивала, — прошептала старуха и тут же сказала громко, почти прокричала: — Но я отсюда не уеду, я умру здесь, в этой самой постели. — Ухмыльнувшись, она перешла на нормальный разговорный тон: — Это моя свадебная кровать. На ней я впервые узнала мужчину.

На экране беззвучного телевизора Байрон все так же мрачно пялился в свое окно.

— Хорошая кровать. Я затаскивала на нее каждого из своих супругов. Иногда по несколько штук зараз. Три раза я на ней рожала, даже четыре, если считать тот выкидыш. Здесь я и умру — не такая уж, собственно, большая прихоть.

Старуха вздохнула и оттолкнула поднос с картами; поднос развернулся на шарнире, дошел до стенки и остановился.

— Так что же вам от меня нужно?

— Ничего особенного. Я хочу поговорить с вашим сыном, но не знаю его адреса. А вы — вы не знаете, где он сейчас?

— С тех пор, как он сбежал из дома, я не имела от него ни слова, ни полслова. — На мучнистом лице появилось хитрое, подозрительное выражение. — А что он там такого натворил? Смылся, наверное, с чужими деньгами. В тот раз он хотел прихватить с собой мои деньги, но не тут-то было. Деньги — это все, они управляют всем остальным, всей нашей жизнью.

— Насколько мне известно, он не сделал ничего предосудительного. Я хочу задать ему несколько вопросов, вот и все.

— Несколько, говорите, вопросов… — В голосе старухи звучало недоверие.

Чиновник молчал, бездумно слушая повисшую в спальне тишину. Пауза продолжалась долго, несколько минут. В конце концов матушка Грегорьян недовольно нахмурилась и спросила:

— И какие же это будут вопросы?

— Существует некоторая вероятность — только, подчеркиваю, вероятность, — что пропал некий элемент технологии ограниченного применения. Ведомство поручило мне поговорить на этот счет с вашим сыном.

— Если вы его уличите — что вы с ним тогда сделаете?

— Я не собираюсь никого ни в чем уличать, — раздраженно отмахнулся чиновник. — Если технология у него, я попрошу, чтобы он ее вернул. Это все, что я могу сделать. У меня нет полномочий ни на какие решительные действия.

Старуха понимающе улыбнулась, словно поймав собеседника на вранье.

— А вы не могли бы немного о нем рассказать? Каким он был в детстве?

Мать Грегорьяна пожала плечами; было заметно, что каждое движение причиняет ей боль.

— Самый обычный ребенок. Озорной, может быть, даже слишком. Любил страшные истории — колдовство и привидения, рыцари и космические пираты и все такое. Священник рассказывал маленькому Альдебарану жития святых, про мучеников, так он сидит всегда тихо-тихо, как мышка, глаза вот такие огромные, и весь дрожит, особенно в конце, когда казнь. А теперь он выступает по телевизору — да вот, прямо вчера показывали его ролик.

Старуха пробежалась по всем телевизионным каналам, не нашла грегорьяновской рекламы и отложила пульт в сторону. Телевизор у нее был дорогой, ультрасовременный — эти штуки проверены в Технологической комиссии на неконвертируемость, получили сертификат, и все равно их наглухо запечатывают перед ввозом на Миранду — так, на всякий пожарный случай.

— Это же он, Альдебаран, и лишил меня невинности.

— Как? — пораженно вскинулся чиновник.

— Я так и знала, что вы сделаете стойку, учуете запах этих ваших хитрых технологий. Поздно, поздно, мы же говорим о тех временах, когда я была еще молодой и очень, очень хорошенькой. Отец Альдебарана — внепланетный, вроде как вы, а я жила в глухом углу, была самой обычной ведьмочкой-травницей, или, как вы это называете, знахаркой.

Мать Грегорьяна прикрыла бледные, испещренные старческими пятнами веки и откинулась на подушки, вглядываясь в далекое прошлое.

— Он спустился с неба, на ярко-красной летательной машине, в самую темную ночь, когда и Калибан, и Ариэль только-только должны были родиться, — в такую ночь хорошо собирать корни, особенно мандрагон, псевдомак и поцелуйник. Было в нем что-то такое, что посмотришь — и сразу ясно: большой человек, влиятельный и богатый, — но почему-то теперь, после всех этих лет, я никак не могу увидеть его лицо, только сапоги. Сапоги у него были чудесные, из тонкой красной кожи, нездешние, а с какой-то другой звезды, а у нас, на Миранде, таких не купишь ни за какие деньги — это он мне сказал. — Старуха вздохнула. — Он хотел иметь своего, чисто своего ребенка, чтобы все гены были его собственные, без материнских. Я выпытывала у него — зачем, много месяцев выпытывала, но так ничего и не узнала.

Мы сговорились о цене. Я получила так много денег, что смогла купить и все это… — заплывший жиром подбородок описал дугу, указывая на тесный, плотно забитый мебелью мирок, — …и нескольких мужей. Мужей я покупала себе сколько хотела и каких хотела, но это потом, а тогда он посадил меня на свою машину с крыльями, как у летучей мыши, и отвез в самую дикую лесную глушь, в Арарат. Это город, первый город на Миранде, построенный террасами, в форме зиккурата, и весь заросший деревьями, так что сверху и не подумаешь, гора себе и гора. Вот там я и жила, до самых родов и два дня потом. Не верьте сказочкам, будто в Арарате за каждым углом — духи и привидения, да не знаю уж, еще какая нечисть. Я толкалась по всем этим огромным каменным зданиям, каких здесь и не увидишь, разве что в Пидмонте, и не встречала там никого, кроме диких зверей. Отец будущего ребенка прилетал туда когда мог, но чаще всего я жила одна, я и мои мысли, и эти заросшие зеленью стены. Каждый камень там покрыт мхом, каждая крыша превратилась в травянистую лужайку, изо всех окон вылезают наружу деревья, и везде цветы, цветы, цветы. И ни души, хоть кричи, хоть волком вой — никто не откликнется. Так что деньги эти не были легкими. Иногда я садилась и плакала.

Глаза старухи, устремленные в прошлое, приобрели мягкое, мечтательное выражение, плохо согласовывавшееся с ее горестным повествованием.

— Он разговаривал со мной очень ласково, мог погладить меня по голове, тоже ласково. Как кошку. Ему словно и в голову не приходило, что я — человек, женщина. Его интересовала только моя матка, точнее — вызревающий в ней плод, все же остальное, то есть я со всеми моими мыслями, не имело никакого значения. Он меня видел и словно не видел.

Я сама порвала себе девственную плеву — вот этими вот пальцами. Меня учили акушерству, так что я знала и нужную в таком состоянии диету, и все необходимые упражнения. Лекарства и всю его внепланетную еду я выбрасывала. Узнав об этом, он не стал меня ругать, уговаривать, а только рассмеялся — я здорова, его ублюдок в полной безопасности, так чего же еще? Смейся, смейся, подумала я, посмотрим, долго ли ты будешь смеяться. Дело в том, что у меня были свои планы. Будущий папаша ошибался в дате — моими, конечно же, стараниями. Перед самыми родами он улетел, чтобы вернуться через неделю, и я смылась. Теперь-то страшно подумать, но тогда я была молодая, здоровая и сильная, что твоя телка. Два дня я отдыхала и — с приветом, только меня и видели. Он-то, конечно, подумал, что я заблудилась, что выбраться из такой глуши невозможно. Я родилась в Приливных Землях, а он — в каком-то там металлическом, летающем в небе мирке, так откуда ему было знать, что я могу и чего не могу? У меня была кое-какая еда, припрятанная в укромном месте, кроме того, я знала все съедобные растения, так что голодать в пути не пришлось. Я не лезла в болота, обходила их далеко стороной и все время двигалась вдоль рек, против течения. Каждый шаг приближал меня к Океану, а Океан такой большой, что мимо него не пройдешь. Через четыре недели я оказалась здесь и наняла рабочих строить этот вот дом.

Старуха негромко, самодовольно хохотнула, тут же поперхнулась и стала задыхаться. К счастью, приступ быстро прошел. Один хриплый, судорожный вздох, другой, затем дыхание выровнялось, побагровевшее, мучительно искаженное лицо стало приходить в норму. Чиновник, испугавшийся было за жизнь своей информантки, подал ей стакан воды — не получив за это ни слова благодарности.

— Надула я этого засранца, сделала как маленького. Деньги лежали в пидмонтских банках, дитятко его драгоценное было при мне, места на Миранде много, разве угадаешь, куда я спряталась? Он не мог устроить открытый, официальный розыск, не мог, а скорее всего, и не собирался. Думал, наверное, что сдохла я, утонула в тех болотах, где-нибудь рядом с Араратом.

— Удивительная история, — заметил чиновник.

— Вы, наверное, думаете, что я его любила. Расскажи все это кто-нибудь другой, я бы и сама так решила. Только ничего подобного. Он явился сюда не знаю откуда и купил меня на свои внепланетные деньги. Он смотрел на меня как на пустое место, как на вещь, которую можно взять, использовать и выкинуть. Он — все, а я — ничто. И он был абсолютно прав — что меня, собственно, и взбесило. Вот я и сперла его сыночка — чтобы папаша не слишком много о себе думал, — Старуха коротко хохотнула, на этот раз без драматических последствий. — Красивый номер, правда?

— У вас сохранились с того времени какие-нибудь снимки?

Чудовищная рука указала на стену, плотно увешанную плохими, работы местных живописцев портретами и старинными фотографиями.

— Вон та, в черепаховой рамке. Несите ее сюда.

Получив фотографию, старуха гордо улыбнулась.

— Хотите верьте, хотите нет, но эта высокая, стройная богиня — я, собственной своей персоной, А рядом со мной — Альдебаран.

Чиновник взял снимок в руки и начал его изучать. Высокая-то высокая, но чтобы богиня… Деревенская рохля, возомнившая себя первой красавицей, горделиво демонстрирует свои роскошные телеса. А чего тут, собственно, иронизировать? Поклонников у нее, скорее всего, хватало. Зато уж ребенок — нечто эфемерное, почти бесплотное. Кожа да кости, да огромные, почти как у лемура, глаза.

— Но это же девочка.

— Да нет, просто я его так одевала, на случай, если папаша разошлет шпионов. А к семи годам Альдебаран совсем испортился, стал упрямым, как осел, и решил, что не будет больше ходить в юбках и платьицах. Пришлось сдаться, а то он снимал с себя одежду и разгуливал по улицам нагишом. Три дня я это терпела, а потом пришел священник и сказал, что так нельзя, неприлично.

— Он получил внепланетное образование; как это вышло?

Старуха пропустила вопрос мимо ушей.

— Я хотела девочку. С девочками легче. Девочка не сбежит на поиски своего папаши. Пошарьте под кроватью, — неожиданно скомандовала она, — там у меня ящик.

Отодвинув свисающий край покрывала, чиновник вытащил из темных глубин невысокий резной сундучок. Старуха со стоном перекатилась на бок и взглянула на крышку, украшенную получеловеческими-полузвериными фигурами.

— Откройте. Вот там, под зеленым шелком. Коричневый пакет. Да, этот. Разверните.

Чиновник выполнял все команды деревенской колдуньи, превратившейся с годами в чудовищную глыбу жира, с непристойной для себя легкостью. В его руках оказалась потертая записная книжка с какими-то выцветшими непонятными значками на обложке.

— Альдебаран. Он потерял ее перед тем, как сбежать из дома. — Мать Грегорьяна усмехнулась, словно намекая, что не так все просто с этой «потерей». — Возьмите себе, только там трудно разобраться.

Тяжелые веки опустились, мучнистое лицо обмякло, превратилось в прежнюю болезненную маску. Женщина дышала тяжело, словно собака, изнывающая от июльской жары, только не так громко.

— Спасибо за помощь, — осторожно сказал чиновник. (Ну вот — сейчас. Сейчас она потребует плату за свою информацию.)

— Он считал себя шибко умным. Он, видите ли, убежал. Он думал, что от меня можно убежать! — В приоткрывшихся глазах вспыхнули злобные, мстительные огоньки. — Так вот, передайте ему пару слов. Скажите ему, что как бы далеко ты ни ушел, чем бы эта даль ни измерялась — хоть милями, хоть годами, хоть ученостью, — от матери не скроешься.

Слова старухи не требовали ответа — да и что тут ответишь? Чиновник низко поклонился и направился к двери.

— Еще, чуть не забыла. Не беспокойтесь о блюдце. Сервиз и так был неполный — доченьки мои драгоценные постарались.

— Потрясающе, — восхитился чиновник. — А как вы узнали?

Бессильное и одновременно напряженное движение старухи напоминало попытку утопающего дотянуться до поверхности воды. Вялая ладонь пересекла невидимый управляющий луч, и спальня погрузилась в полную темноту. Полную — если не считать пятна на потолке, своеобразной розетки, составленной из тусклых, налезающих друг на друга кружков света. Чиновник опустил глаза и увидел на полу еще один световой круг, поменьше и поярче.

— Трепоуловитель, — донесся из темноты торжествующий голос. — Когда эта штука открыта, я слышу все, что говорят внизу, каждое слово. Я слышала, как хрустнуло блюдце, а потом — как Эсме бегала к буфету и назад. — Хриплый, довольный смех. — Ну что, разочарованы? Слишком уж просто? Вы, внепланетные, все такие умные и хитрые. Где уж вам засорять свои гениальные головы такой ерундой, как обычная наша вентиляционная система.

Импозантный, консервативно одетый мужчина держал в руке хрустальный стакан, наполненный, надо думать, той самой лошадиной мочой. Густо напомаженные волосы гладко зачесаны назад — последняя пидмонтская мода.

— Вы, наверное, оценщик, — улыбнулся чиновник, протягивая руку.

— Да, я прихожу сюда раз в две-три недели, чтобы проставить новые цены. Год назад эта мебель стоила целого состояния, но потом грузовые тарифы пошли вверх. Теперь за такие вещи много не получишь, половину их дешевле выбросить, чем тащить в Пидмонт. У меня здесь все записано. — Оценщик сочувственно вздохнул и указал на пачку потертых бумажек. — Не верите — можете проверить. Я и хожу-то сюда не ради заработка, а из уважения к вещам — нельзя же все-таки, чтобы погибла такая красота.

Амбрим и Ленора здесь, а где же Эсме? Забилась в какую-нибудь норку и выглядывает, поблескивая глазками-бусинками, нервно подергивая усиками…

— Эсме, — сказала Ленора. — Проводи, пожалуйста, маминого гостя. Нам нужно посмотреть ее гардероб.

Как только темное чрево дома поглотило оценщика и старших сестер, в гостиной появилась Эсме. Чиновник взглянул на вентиляционную решетку и тут же, почти против своей воли, схватил девушку за руку. Вытащить эту блеклую, невзрачную дуреху из удушающей, насквозь пропитанной злобой и ненавистью атмосферы на чистый воздух, хоть что-нибудь спасти от неминуемой катастрофы. Оценщик хочет спасти вещи, а здесь — человек, живая душа.

— Послушай. Мать вычеркнула тебя из завещания, — торопливо сказал чиновник. — Она не оставит тебе ничего, ровно ничего. Уходи отсюда. Уходи сегодня же, прямо сейчас. Я помогу тебе, отнесу вещи. Уходи, ничего хорошего ты здесь не дождешься.

Тусклые, словно припорошенные пылью стеклышки сверкнули дикой злобой, всесжигающей ненавистью.

— Я увижу, как она сдохнет! — по-кошачьи ощерилась Эсме. — Пусть эта сволочь подавится своими деньгами, зато я увижу, как она сдохнет!

Время шло уже к полуночи, но высоко в небе сиял полный Калибан, яркий ломтик Ариэля не успел еще спрятаться за горизонт, каждый бугорок, каждая рытвина дороги вырисовывались с фотографической отчетливостью, даже лучше, чем днем. Каждое дерево отбрасывало две тени, длинную и , короткую. Бледные, почти призрачные, они разбегались под тупым углом друг к другу. Лесные звезды покинули верхушки деревьев и ковырялись в земле, в прелых листьях — отыскивали какую-то неведомую добычу. Воздух был теплым, как парное молоко, дорога — легкая, чиновник шел, не особенно торопясь, и пытался разобраться в своих впечатлениях. Этот дом и все его обитательницы словно застыли, окаменели, бросили вызов времени. Прилив изменит всю эту землю. Изменятся даже окостеневшие, утратившие способность изменяться — они превратятся в безжизненный камень.

Не мешало бы, кстати, узнать, кто он такой, этот папаша. Ясно как божий день, что деньги свои внепланетные он менял на черном рынке, по спекулятивному курсу, но даже эта поправка не меняет главного факта: отец Грегорьяна — человек богатый, скорее всего, влиятельный.

Деньги, богатство… Чиновник вспомнил трех сестричек, трех наследниц, водящих хороводы вокруг смертного одра своей матери. Жалкие существа, лишенные возраста и пола, насухо высосанные, обескровленные алчностью и инертностью.

— Тут и не хочешь, — сказал он вслух, — а начнешь уважать Грегорьяна. От такой мамаши убежать — это ж какую надо иметь решимость. Ну так что там?

— Судя по рисункам и диаграммам, — заговорил чемоданчик, — это — магический дневник. Рабочий журнал, помогающий волшебнику следить за своим духовным прогрессом. Записи велись гибким, непрерывно изменяющимся шифром, основанным на древней алхимической символике. Простенько, но остроумно — чувствуется рука очень способного подростка.

— Расшифруй.

— Хорошо. — Чемоданчик на мгновение задумался и сказал: — Начало первой записи. Сегодня я убил собаку.

4. КАМЕННЫЕ СИВИЛЛЫ

Человека, объявившего себя бессмертным, не уличишь во лжи: пока есть обвиняемый, нет доказательств его вины, когда есть доказательства — их некому предъявить. Мадам Кампаспе превзошла все ограничения человеческой природы, в том числе и смерть; теперь же эта знаменитая колдунья, никогда не расстававшаяся со своей ручной ондатрой, словно в воду канула. Одни говорили, что она уехала под чужим именем в Пидмонт, чтобы предаться уединенному самосозерцанию за высоким забором строго охраняемого, загодя купленного имения. Другие утверждали, что дамочка эта и вправду в воду канула — не без помощи ревнивого любовника. А ее одежду, найденную на речном берегу, отнесли в местную церковь и там сожгли. На возвращение мадам Кампаспе не надеялся никто — ни ярые ее сторонники, ни прожженные скептики.

Со всех сторон доносился веселый перестук молотков — рабочие снимали стены домов и развешивали над улицами Роуз-Холла гирлянды бумажных цветов. Маленький речной поселок находился в полуразобранном состоянии. Пол да крыша — вот и все, что оставалось от зданий, превращенных в импровизированные танцплощадки; вечером здесь вспыхнет свет, зазвучат веселые голоса, но сейчас ободранные скелеты человеческих жилищ, окруженные холмами хлама, производили тягостное, даже жуткое впечатление.

Дом, принадлежащий мадам Кампаспе, тоже не избежал общей участи — от него не осталось ничего, кроме угловых столбов и крыши. Крыша эта, высокая и остроконечная, сильно смахивала на ведьмин колпак. (Случайно? Или намеренно?) Работяги успели уже завалить интерьер (а достойно ли пространство, лишенное стен, такого громкого названия?) грязными досками и прочим горючим хламом.

— Ну и бардак, — с отвращением сказал чиновник, глядя на гору перекореженных диванов и комодов, на засаленные одеяла, рваную бумагу и грязные, до дыр протертые половики. Чучело морского ангела, распахнувшее пасть в зловещей, далеко не ангельской ухмылке. Вся эта рухлядь хранилась в дальних углах, на чердаках и в чуланах, а теперь, в момент панического бегства, грязной, мутной волной выплеснулась наружу. Остро пахло керосином.

— Зато какой будет костер. — Чу отступила на шаг, давая дорогу женщине в рабочих рукавицах, прикатившей тачку с ворохом каких-то досок и палок. — Послушайте, уважаемая! Да, да, вы. Вы здешняя?

Голым запястьем, высовывавшимся из рукавицы, женщина откинула со лба короткие черные волосы.

— Да, здесь и родилась. — Зеленые, как трава, глаза смотрели холодно, скептически. — Вы что, спросить что-нибудь хотите?

— В этом доме жила одна женщина, колдунья. Вы ее знали?

— Кто же о ней не знает. Мадам Кампаспе была самой богатой женщиной Роуз-Холла. Крутая особа, баба с яйцами. Каких только слухов о ней не ходило. Но сама-то я никогда ее толком не видела. Далеко живу, на другом краю поселка.

— Ясненько, — сухо улыбнулась Чу. — В таком большом городе со всеми не перезнакомишься.

— Правду говоря, — вмешался чиновник, — нас интересует не сама мадам, а один ее ученик. Некто по фамилии Грегорьян. Вы, случаем, его не знали?

— Извините, но мне…

— Тот самый Грегорьян, который во всех этих рекламах, — пояснила Чу. Лицо женщины не шелохнулось, она словно ничего не слышала. — По телевизору. Те-ле-ви-зор! Вы слышали когда-нибудь про телевизор?

«Сейчас они в лохмы друг другу вцепятся, — подумал чиновник. — Надо что-то делать».

— Извините за вопрос, — широко улыбнулся он, — но у вас такой красивый амулет. Это что, работа оборотней?