Домой через Балканы

Степан Васильевич Аникин

Домой черезъ Балканы

І

Густо-синяя съ блескомъ эмаль Средиземнаго моря стала блекнуть, зелен?ть, мутиться. Туманные гористые берега становились рельефн?е, чище, голуб?й. И зам?тно было, какъ мы все глубже и глубже входимъ въ полосу узкаго, безконечно длиннаго залива, въ конц? котораго ждутъ насъ Салоники.

Сл?ва маячилъ угрюмый массивъ Олимпа, дерзко обезглавленный веселыми купами серебряныхъ облаковъ. Справа – три пальца л?систой корявой ладони. Пальцы далеко протянулись на югъ, къ сплошной синев? моря, словно погнались за к?мъ, хот?ли схватить, но могучая сила парализовала ихъ, и они застыли, остались недвижны.

Самый дальній – А?онъ. Онъ длинн?е другихъ пальцевъ и стыдлив?й. Весь бирюзовый, полурастаявшій въ мор?, од?лся тончайшимъ голубымъ тюлемъ и манитъ къ себ?, приковываетъ. Таинственный, нев?домый, и вм?ст? съ т?мъ родной-родной. Дорогъ и близокъ былъ онъ съ самыхъ пеленокъ.

"Гора А?онъ, гора святая"… Сколько пылкихъ юношескихъ мечтаній неслось и несется сюда изъ далекихъ равнинъ с?вера, старческихъ вздоховъ, предсмертныхъ стоновъ. Сколько чудеснаго, сказочнаго связано съ этимъ именемъ. Хот?лось бы сняться съ высокой, чуть дышащей отъ легкой качки, палубы морского богатыря и полет?ть туда, къ этому почти прозрачному голубому полуострову, дохнуть его смолами, его мрачнымъ святымъ уютомъ, его обаятельной неразгаданностью.

Пассажиры на палуб?. Разд?лились по двумъ бортамъ: интеллигенція по л?вому борту, простонародье – направо. И непонятно, какая сила произвела такое д?леніе. Нал?во бинокли, морскія карты, справочники, звонкія восклицанія женскихъ голосовъ, радостное гуд?ніе мужскихъ. См?ются, вспоминаютъ легенды, декламируютъ классиковъ. И шепчутся, и розов?я горятъ д?вичьи щеки, искрятся кокетливые взоры. Кто-то кричитъ звучнымъ молодымъ баритономъ:

– Вотъ оно, жилище боговъ! Мн? однажды изъ-за этого чорта Олимпа единицу вкатили!

Другіе звонкіе голоса покрываютъ это признаніе еще бол?е живымъ хохотомъ.

Спиной къ Олимпу, лицомъ къ А?ону с?рые латаные пиджаки, угрюмо задумчивые взгляды, молчаніе вперемежку со вздохами. Унылый, ровный безъ повышеній и паузъ густой гудущій голосъ кормового матроса Устиныча разсказываетъ объ А?онскихъ чудесахъ:

– И ни одна даже аль пташка женскаго полу не могитъ она жить тамъ. Соловей поетъ, соловьиху не услышишь. Равно и галки, грачи – все единственно. Ворона увидишь, къ прим?ру, а ворону ни въ жисть. Долетитъ, куда ей положено, и назадъ принуждена вертать, а не то падаетъ замертво, ровно ударитъ ч?мъ. Также и рогатой скотины: женскій полъ не водится…

– Господи! – не выдержала маленькая, больше другихъ вздыхавшая молодая бабенка, – гд? же они молоко-то берутъ?

– Быковъ доятъ! – остритъ молодой ткачъ, работавшій гд?-то подъ Барселоной и везущій домой, какъ большую драгоц?нность, "настоящую, тальянску, гармонью".

Но надъ словами ткача никто не см?ется. Молчатъ. Устинычъ укоризненно продолжаетъ:

– A что жъ, ежели чудесное! Отъ чудеснаго все можетъ статься… Запасный солдатъ Трохвимъ Притула, возвращавшійся домой "на моблизацію" изъ самаго Буэносъ-Айреса и усп?вшій по дорог? пропить пять консульскихъ пособій, плачетъ и крестится.

Крестятся и другіе. И не поймешь, не отгадаешь: такъ ли молчатъ эти с?рые бывалые люди, слушая Устиныча, или, какъ и я, вспоминаютъ о св?тлыхъ годахъ своей юношеской жизни, когда искренно в?рилось, что А?онъ – это рай, а въ раю "не женятся, не посягаютъ, но яко ангели на небесехъ пребываютъ".

Олимпъ и А?онъ, два символа. Два знамени двухъ великихъ религій. Одинъ зоветъ къ празднику т?ла, физической красот?, сил?, плодородію, безпечному веселью, къ празднику любви и ласки…

Другой отрицаетъ т?ло, пропов?дуетъ истощеніе, бол?знь, постъ, безчадіе, съ омерз?ніемъ отвращается отъ физической любви, отъ веселья, п?сни, игры… зоветъ къ веселію смерти.

И оба стоятъ рядомъ, на обоихъ цв?тутъ одн? и т? же оранжевыя рощи, однимъ дыханіемъ дышитъ весна, однимъ маревомъ в?етъ л?то, къ обоимъ вразъ ластится теплая южная осень, полная тутъ и тамъ гроздьевъ сизаго винограда, маслинъ, сахарныхъ арбузовъ и пахучихъ, н?жныхъ, тающихъ во рту золотистыхъ дынь.

И оба не отрицаютъ войны, благословляютъ поб?ду, плетутъ в?нки героямъ. Оба знамени воодушевляютъ людей къ воинскимъ подвигамъ…

Велика загадка, имя которой – челов?къ.

II

Къ Салоникамъ подошли мы передъ вечеромъ. Я бы не сказалъ, что вблизи зд?сь красиво. Издали – да. Тогда хоть рисуй иллюстрацію къ «Тысяч? и одной ночи». Десятки тонкихъ, бл?дныхъ минаретовъ, а рядомъ громадныя кубическія постройки съ куполовидными верхами. Все это изъ б?лаго, чуть розоватаго камня, или только кажущагося издали розоватымъ, не знаю. Вокругъ мечетей, а можетъ быть, это и не мечети, но ц?лые магометанскіе монастыри и дворцы, – вокругъ нихъ глухіе б?локаменные кремли и фіолетовые, мертвенные, безъ вздоховъ и тревоги, кипарисы. Удивительное дерево – этотъ кипарисъ. Только посл? того, какъ пришлось мн? много разъ вид?ть его тамъ, на юг?, при полномъ рост?, смогъ я ощутить истинный характеръ этого дерева и понялъ, почему его садятъ надъ могилами, на кладбищахъ. Не тую, не ель, а именно кипарисъ. Это дерево создано для того, чтобы быть монументомъ, выражать безконечную покорность и какую-то свою, чисто восточную стойкость къ превратностямъ судьбы.

Конец бесплатного ознакомительного фрагмента.