Современная электронная библиотека ModernLib.Net

В море !

ModernLib.Net / История / Станюкович Константин Михайлович / В море ! - Чтение (стр. 5)
Автор: Станюкович Константин Михайлович
Жанр: История

 

 


      И многие мичмана, подсчитывая, что таких "безгрешных" доходов у капитана может быть тысяч до десяти в год, втайне мечтали о времени, когда и они будут капитанами. Это "безгрешное" пользование не возбуждало негодования в молодых моряках. Многие пользуются, да еще и не так! И со смехом указывали на адмирала Щукина, который доходил до полной беззастенчивости, командуя три года эскадрой на Дальнем Востоке. У него и дом в Петербурге, и сколько он навез дорогих роскошных вещей из Японии и Китая. Недаром его громадные вазы, диковинные шахматы и веера возбуждают общий восторг!
      Когда Скворцов убедился, что слухи про капитана не клевета, а правда, к чувству неприязни прибавилось еще и чувство презрения.
      О таком ли плавании мечтал он! У такого ли капитана хотел он учиться?!
      Избегая возможности какой-нибудь придирки со стороны капитана, Скворцов был педантичен по службе и необыкновенно точен в исполнении своих обязанностей. И тем не менее при авралах и учениях и во время вахт он испытывал то чувство нервной натянутости, которое бывает у молодых самолюбивых людей, ожидающих какой-нибудь дерзости со стороны начальства и знающих, что они оскорбления не спустят, хотя бы и пришлось рисковать будущностью.
      Но капитан, как все дерзкие и наглые люди, очень хорошо понял, что молодого лейтенанта нельзя оскорбить безнаказанно, и он обращался с ним с резкой холодностью, "разносил", не переступая границ служебного приличия, и испытывал, в свою очередь, к Скворцову неприязненное чувство, словно бы понимая причины его молчаливого осуждения.
      XIII
      К восьми часам утра, к подъему флага и гюйса, Скворцов уже был наверху, где собрались, по обыкновению, все офицеры и вся команда.
      За ночь ветер значительно стих и дул баллов на 5. Волнение улеглось, и море приняло свой красивый, темно-голубой цвет. Небо было чистое, - ни одного облачка, и веселые лучи ослепительного солнца заливали своим блеском палубу гиганта-крейсера, сверкая на орудиях, поручнях и люках, отчищенных на диво. На горизонте то и дело показываются дымки пароходов. Плавно и медленно покачиваясь своим громадным корпусом, "Грозный" быстро идет узлов по пятнадцати в час, под однообразный шум своей тысячесильной машины.
      Разговоры смолкли. За минуту до восьми часов на палубе появился капитан, как всегда, щегольски одетый, свежий, чисто выбритый, с моноклем в глазу. На лице обычное выражение холодного спокойствия и брезгливого недовольства, которое он сам напускает на себя перед офицерами. Все офицеры прикладывают пальцы к козырькам фуражек. Ленивым движением холеной белой руки он отдает честь, поднимается на мостик и оглядывает рангоут, приводя в некоторое беспокойство старшего офицера, внимательно тоже всматривавшегося наверх, закинув свою круглую черноволосую голову.
      - Бинокль! - произнес он отрывистым голосом, не поворачивая головы.
      Сигнальщик подал бинокль в протянутую руку, и капитан осмотрел горизонт.
      - Флаг и гюйс поднять! Ворочай! - скомандовал вахтенный офицер.
      После обычного, несколько торжественного на военных судах, подъема флага и гюйса и подъема брам-рей, причем выстроившийся на шканцах караул берет ружья на "караул" и горнисты играют поход, капитан, видимо сам наслаждаясь престижем своей власти, хотя и скрывая это под маской бесстрастия, принимает обычные рапорты от старшего офицера, старшего врача и заведующих отдельными частями. Тем временем все офицеры, кроме вахтенного и подвахтенного, спустились вниз пить чай. Капитан в сопровождении старшего офицера обошел верхнюю палубу, на которой занимались чисткой разведенные по работам матросы. Матросы усерднее чистили медь и орудия при приближении начальства, провожая его тревожными взглядами: как бы за что не придрался капитан.
      Особенно трусил боцман 1-й вахты, франтоватый, довольно молодой еще человек, совсем не похожий на пьяниц-боцманов старого времени, ругавшихся с виртуозным совершенством и любивших давать волю рукам, но никогда не жаловавшихся на матроса и не чуждавшихся его. Боцман Алексеев был тоже из "новых". Он гнушался матросов, валяя перед ними из себя "аристократа", и никогда не водил с ними компании, знаясь только с унтер-офицерами, писарями, фельдшерами и баталером; любил читать газету и заворачивать деликатные словечки, не пьянствовал и не ругался с остервенением прежних боцманов, но дрался, впрочем, не хуже своих предшественников, часто жаловался старшему офицеру и притом не гнушался мирволить матросам, подносившим ему подарки. Прикапливая деньжонки, он рассчитывает по окончании службы заняться в Кронштадте торговлей и имеет все данные сделаться со временем кулаком. Служит он усердно, толков, исполнителен и знает свое дело. Перед начальством лебезит и заискивает, и среди матросов уважением не пользуется.
      - За рупь-целковый душу продаст! - говорят про него матросы, метко определяя сущность его натуры.
      Капитан окончил свой обход и проговорил, останавливаясь перед спуском к себе в каюту:
      - В Пирее начальник эскадры. Верно сделает смотр. Так потрудитесь приготовиться.
      - Есть! - отвечал старшин офицер, давно уже готовый к смотру, и спускается в кают-компанию...
      За большим столом почти все офицеры в сборе и пьют чай.
      Скворцов уселся около старшего доктора, симпатичнейшего и милого Федора Васильевича, и с увлечением рассказывает о своей штормовой вахте и о том, как чуть было не потопили "купца"... Он очень сошелся с доктором; у них много общего в мнениях, оба они одинаково не любят капитана, и обоим им не особенно нравится тон кают-компании.
      И, как нарочно, раздается молодой тенорок юного мичмана:
      - А я, господа, сегодня начистил зубы Гришкину... Вообразите...
      И начинается рассказ о том, за что именно он "начистил зубы".
      Большинство присутствующих хохочет. Только один такой же юный мичман замечает:
      - Нашел, чем хвастать.
      - И ты в либералы записался? - со смехом отвечает ему товарищ, побивший матроса. - Нынче, братец, либерализм не в моде. Атанде, кавалер Липранди. Пусть это другие популярничают с матросами, - продолжал он, взглядывая иронически на Скворцова, - а я, брат, не намерен... Виноват каналья, и я его в зубы!.. Матрос за это не в претензии...
      - Конечно, не в претензии, - поддержал кто-то.
      - А хвати тебя, ты будешь в претензии?
      - Вот дурацкое сравнение... У матросов совсем другие понятия... И, наконец, он к этому привык.
      Скворцова взорвало, и он, весь закипая, произнес:
      - Осмельтесь вы на моей вахте ударить матроса...
      - Что же тогда? - вызывающе перебил юнец-мичман.
      - Я бы подал на вас рапорт...
      - Ого-го... Как вы строги, Николай Алексеич! - пробормотал мичман.
      - Разве для нас с вами закон не писан... Разве телесные наказания не отменены?
      В кают-компании наступило неловкое молчание. Большинство видимо не одобряло Скворцова, и он это хорошо чувствовал.
      - Да полноте, господа, - вступился старший офицер, и сам, случалось, бивавший матросов, но никогда об этом не рассказывавший, - о чем тут спорить. Положим, оно и незаконно, так ведь иной раз вспылишь... ну и... увлечешься...
      - Я не о таких увлечениях говорю, Андрей Петрович... Я о принципе. Закон есть, надо его исполнять, а не хвастать нарушением его.
      - Какой цензор выискался! - прошептал кто-то.
      - Вам и книги в руки, коли вы такой гуманный, Николай Алексеич. вступился ревизор вкрадчивым, ласковым тоном. - Конечно, зверствовать нехорошо... Боже сохрани... Но если иной раз, знаете ли, смажешь, ей-богу же, хоть и незаконно, а беды нет... Главное, как смазать... И какие еще там принципы... Жизнь, батюшка, одно, а принципы - другое... Вот завтра в Пирей придем - в Афины можно съездить... Гречанки там...
      И разговор скоро принял фривольное направление, в котором приняли участие все, исключая доктора и Скворцова. Они вышли из кают-компании.
      - Либералы! - с усмешкой проговорил юный "дантист"-мичман. - Тоже: "рапорт"!
      - А вы, юноша, не хвастайте... Эка, в самом деле, подвиг какой... Ну, хватили в зубы, и шабаш... Помалчивайте! - философски проговорил жизнерадостный и благополучный ревизор. - А Николай Алексеич милейший человек, но только одна беда: либерал и с принципами носится... Ну да, поживет и уходится! Не так ли, Андрей Петрович? - обратился он, как бы ища одобрения старшего офицера.
      Старший офицер, добродушный и честнейший человек, безропотно несший ради жены и детей свою тяжелую службу с несимпатичным ему капитаном, мягкий с матросами и старавшийся как-нибудь поддерживать мир и согласие в кают-компании, отвечал несколько длинно и уклончиво насчет принципов и насчет того, как трудно проводить их в жизнь, особенно семейному человеку, да еще на службе, где начальство не всегда любит принципы.
      - И это весьма жаль, очень жаль! А то, помилуйте, что ни начальство, то новый принцип-с! - совершенно неожиданно и с каким-то раздражением в голосе вдруг заключил свои пространные рассуждения этот маленький Пилат в образе добродушнейшего и мягкого старшего офицера и ушел наверх делать неустанное дело: вечно приводить крейсер в порядок и осматривать его.
      К полудню следующего дня "Грозный" бросил якорь на Пирейском рейде, вблизи нашего броненосца под контрадмиральским флагом, салютуя нации и адмиралу. Капитан, немедленно поехавший к нему с рапортом, вернулся видимо чем-то раздраженный. Адмиральского смотра ждали со дня на день, и офицеры хотели поскорее сбыть смотр, чтоб уехать в Афины.
      В день прихода в Пирей, Скворцов получил полное упреков письмо от адмиральши и послание от Неглинного, в котором он, между прочим, восхвалял "эту чудную обворожительную женщину" и удивлялся, как Скворцов мог разлюбить ее.
      "Сам, значит, втюрился!" - подумал Скворцов и искренно пожалел своего друга.
      XIV
      В ожидании адмиральского смотра, назначенного через два дня, на "Грозном" шла непрерывная чистка. Чистили, подкрашивали, белили, мыли и скоблили снаружи и внутри, наверху и внизу, в машине и трюмах, заглядывая в самые сокровенные уголки.
      Озабоченный и видимо щеголявший этой озабоченностью и множеством работы, старший офицер метался, словно угорелый, по крейсеру и не жалел крепких словечек, приводя судно в идеальный порядок, чистоту и блеск, которые составляют гордость каждого мало-мальски порядочного старшего офицера.
      Капитан, чем-то раздраженный, был не менее старшего офицера озабочен желанием показать во всем великолепии свой крейсер новому начальнику эскадры, недавно назначенному на смену старого. Адмирал этот имел репутацию опытного, много плававшего моряка и знатока дела, человека серьезного, которого не проведешь шарлатанством и не вотрешь очки показной стороной. И капитан, уже имевший случай убедиться в этом во время представления адмиралу по приходе на Пирейский рейд, ждал смотра не без тревоги. Он сам следил за работами, вмешиваясь в распоряжения старшего офицера, путая и раздражая его, и без толку разносил вахтенных начальников и мичманов. Но, к общему изумлению, разносил без прежних оскорбительных дерзостей, и тон его не был такой вызывающий и наглый, как раньше.
      Эту внезапную перемену офицеры объяснили себе тем, что ему "попало" от нового начальника эскадры, до которого, вероятно, дошли слухи об обращении капитана с офицерами.
      Предположение было верное. Действительно, командир "Грозного" получил строгий выговор, переданный по предписанию министра, что было, разумеется, еще неприятнее для такого карьериста, как Налетов, и, главное, совсем неожиданно.
      А дело объяснялось просто.
      Мичман Веретьев, о связях которого капитан и не подозревал, ленивый и неисправный офицер, списавшийся с крейсера три недели тому назад под предлогом болезни, вернувшись в Петербург, поведал своей тетке, генеральше Чамодуровой, о том, что он вытерпел: как его притеснял и оскорблял "собака"-капитан. Этот молодой человек, молчаливо переносивший оскорбления, жаловался теперь тетке не без надежды напакостить капитану, и расчет его оказался верным. Старая генеральша, вообще дама решительная и любившая своего племянника, возмутилась, и возмутилась, главным образом, тем, что ее любимца позволил себе оскорблять какой-то выскочка из "вчерашних" дворян. И она на другой же день полетела к своей кузине и приятельнице, графине Безуздой-Саврасовой, муж которой занимал весьма видное и влиятельное служебное положение.
      Взволнованная генеральша передала графине, какими невозможными словами бранил капитан бедного Володю. Боже! что за выражения! "Мокрая швабра"... "Цинготная девка".
      Но это еще из лучших... Ей стыдно даже повторять те удивительные словечки этого "морского арго", которыми угощали на корабле благовоспитанного и скромного Володю.
      Однако, одно из этих словечек "морского арго" генеральша шепнула на ухо графине. Та только ахнула изобретательности моряков.
      Дамы забили тревогу. Так оставить этого нельзя. Необходимо, чтобы узнали, как третируют молодых людей из порядочного общества. У самой графини был сын во флоте и с ним, графом Безуздым-Саврасовым, могут так же грубо обращаться. Хотя он и доволен плаванием и очень хвалит своего командира, но, быть может, он только не желает огорчать мать!..
      И графиня в тот же день сообщила об этой истории мужу, прося его вмешательства. Пусть он поедет к его светлости и доложит ему, что делается на военном судне.
      Старый граф, человек слишком умный и осторожный, чтобы позволить себе какое-нибудь вмешательство в дела чужого ведомства, разумеется, никуда не поехал и даже посоветовал графине не очень раздувать эту историю, тем более, что у господ моряков "свои особенности", однако, при первой же встрече с морским министром "позволил себе" по-приятельски довести до сведения его высокопревосходительства о слухах, "конечно, преувеличенных, но во всяком случае компрометирующих славную семью моряков".
      Несколько смутившийся адмирал очень благодарил графа за сообщение. Действительно, некоторые капитаны, к сожалению, позволяют себе более, чем следует. Он непременно расследует это дело. И на другое же утро адмирал потребовал к себе мичмана Веретьева, из-за которого был вынесен "сор из избы", чего старик не любил.
      Зоркий глаз старого моряка, бывшего любимого адъютанта Корнилова, сразу угадал в этом почтительно улыбающемся, чистеньком, франтоватом мичмане лодыря и одного из белоручек, "маменькиных сынков" и "племянничков", которые, благодаря моде, полезли во флот, доставляя немало неприятностей командирам судов, на которых плавали эти шалопаи.
      В ответ на предложение адмирала "рассказать по чистой совести, какие причины заставили молодого человека списаться с крейсера, не окончив плаванья", мичман Веретьев с подробной точностью, почтительно глядя на адмирала своими ясными, несколько телячьими глазами, перечислил все оскорбительные прозвища, которые он безропотно выслушивал в течение года от командира "Грозного", не смея отвечать по долгу дисциплины к не желая лишиться плавания. И только, когда командир позволил себе во время аврала обругать его, как последнего матроса, в присутствии офицеров и команды, он после такого оскорбления не счел возможным оставаться на крейсере и подал рапорт о болезни.
      Старый адмирал не только не выразил одобрения за такую самоотверженную выносливость, а, напротив, слушая, склонив набок свою коротко остриженную седую голову, обстоятельный доклад мичмана, все более и более хмурил свои нависшие брови, и его умное старческое лицо искривилось гримасой не то брезгливости, не то презрительного удивления.
      Не таков был он сам, маститый адмирал, испытавший немало невзгод за свою строптивость.
      И этот семидесятилетний старик, достигнувший власти, которой так сильно желал и в значении которой уже успел разочароваться, взглядывая на оскорбленного мичмана, невольно вспомнил далекую молодость, когда он был таким же юным мичманом в николаевское время, вспомнил, как его чуть не разжаловали в матросы за дерзость, сказанную на шканцах капитану в ответ на оскорбительную грубость. В его время к "тетушкам" во флоте не обращались, нет!.. В голове старого адмирала пронеслось воспоминание и об этом серьезном столкновении его, наделавшем шума во флоте, с всесильным в те времена морским министром... Он был тогда уж контр-адмиралом и начальником штаба главного командира кронштадтского порта, когда позволил себе, возмущенный несправедливыми обвинениями министра, резко и страстно отвечать ему, сам обвиняя его, на мостике парохода, в присутствии высокопоставленных пассажиров... За эту выходку он принужден был на время покинуть флот... Да, он был не таков.
      Мичман Веретьев, ожидавший, по-видимому, похвалы за свою, как он называл, "служебную корректность" по отношению к капитану, был удивленно смущен. Нахмуренное лицо адмирала не предвещало одобрения.
      И когда мичман окончил свой доклад, адмирал все с тою же гримасой на лице проговорил суровым тоном:
      - Если вас оскорблял капитан, вы должны были, по крайней мере, подать рапорт по начальству... Делу дали бы законный ход. А то вы целый год изволили молчать, а теперь жалуетесь разным тетушкам... Так не поступают во флоте... Не должны поступать-с! - строго прибавил старик. - У офицера есть начальство, а не тетушки... Ваш образ действий похвалить не могу...
      И, точно вспомнив что-то, адмирал продолжал, несколько смягчая тон:
      - Приписываю все это вашей молодости и надеюсь, что впредь вы будете действовать иначе... И помните, что хороший офицер сам должен ограждать себя от оскорблений... исправной службой, - прибавил дипломатически адмирал. Понимаете?
      - Понимаю-с, ваше высокопревосходительство!
      "Ничего ты не понимаешь и не поймешь"! - говорил, казалось, взгляд старика, снова остановившийся на этом почтительно и глупо улыбающемся лице мичмана с телячьими глазами.
      - Граф Варфоломей Петрович вам родня? - спросил он, отводя взгляд.
      - Дядя, ваше высокопревосходительство! - весело и точно чувствуя себя значительно поднятым в глазах адмирала, отвечал молодой человек.
      - Можете идти! - резко промолвил адмирал.
      Когда, вслед за уходом мичмана, в кабинет вошел с докладом помощник начальника штаба, скромный на вид, с энергичным лицом, пожилой контр-адмирал из хороших моряков прежней школы, пользовавшийся расположением и доверием своего начальника, с которым когда-то плавал, - старик, пожимая вошедшему руку, с живостью проговорил:
      - Сейчас у меня был этот Веретьев, списавшийся с "Грозного". Нечего сказать, терпеливый юноша... Чересчур даже терпеливый... Его Налетов целый год ругал чуть не площадными словами, а он все кушал! Хорош молодчик, а? Приехал сюда и нажаловался тетушкам, а начальству ни гу-гу... Вы, конечно, слышали, какой шум подняли дамы из-за этого шалопая?.. По всему видно, лодырь... А вы все-таки с Андреем Оскарычем назначьте его в дальнее плаванье... Черт с ним... За него граф Саврасов хлопочет... Нельзя отказать...
      - Слушаю, ваше превосходительство.
      - Да назначьте этого многотерпеливого юного Иова к кому-нибудь из командиров, который не ругается, как извозчик. А то опять выйдет история... Есть у нас такие? - усмехнулся старик.
      - Есть, - улыбнулся в ответ и контр-адмирал.
      - А этот хлыщ, господин Налетов, кажется, желает нарваться на пощечину? И нарвется. Не все же такие, как Веретьев. Дождется, что дадут ему в рожу... Не в первый раз я слышу, что он заносчив и груб с офицерами и бьет матросов. И офицеры дерутся. И что вы тут поделаете с этими современными нравами? Кажется, ведь неглупый человек этот Налетов и пролаз, каких мало, а ведет себя, как дурак... Воображает, что в самом деле звезда флота... Не хочу и не имею права я поднимать историю, тем более, что официально на него жалоб нет, но я напишу Тыркову, чтобы сделал ему строгий выговор и предупредил его, что об его подвигах мне известно. Верно одумается. Сообразит, что и я что-нибудь да значу... Он ведь умная бестия! - ворчливо говорил старик и вдруг с сердцем воскликнул:
      - И вообще черт знает, какие у нас творятся безобразия. Много еще надо чистить наши конюшни! Не правда ли, Петр Петрович?
      - Нужно, ваше высокопревосходительство.
      Старик помолчал и заметил:
      - То-то нужно... Вижу, что нужно... Вижу, что и молодые наши моряки подгуляли, совсем мало плавают, вижу, что и хваленый ценз не достигает цели, что мало у нас настоящих капитанов. И мичмана больше на тетушек надеются... И строим-то мы суда иногда наобум... А главное: морской дух исчезает, тот дух, что был в наше время, когда мы плавали, а не стояли на рейдах... Все это я вижу и, несмотря на свою власть...
      Вместо окончания, старый адмирал как-то беспомощно развел руками, и на его лице появилась грустная усмешка.
      И, словно бы отвечая на давно занимавшие его мысли и в то же время оправдывая себя, он проговорил:
      - Да, батюшка Петр Петрович, когда у меня были и силы, и энергия, и способность много работать, я был не нужен, а когда у одряхлевшей белки зубов нет, ей дали орехи... Ну-ка, давайте ваши бумаги, Петр Петрович! - оборвал старик с кислой гримасой.
      XV
      Утром в день смотра на флагманском броненосце были подняты позывные "Грозного" и сигнал: "развести пары".
      - Что это, адмирал в море будет смотр делать? - спрашивали друг у друга недоумевающие офицеры, собравшиеся в кают-компании.
      - Должно быть, что так! - отвечал старший офицер, недовольный, что дым загадит, пожалуй, только что выкрашенные борты...
      - А уголь у нас есть? - спрашивали у старшего механика.
      - На день хватит...
      - Выйдем в море, он, верно, велит паруса поставить... Адмирал Тырков парусник, - заметил ревизор, почему-то взволнованный предстоящим смотром. - Я у него служил на "Могучем". Не любил он ходить под парами.
      - Говорят, Тырков славный моряк и человек безукоризненный, - вставил Скворцов.
      - Командир он был хороший, это я знаю, а до безукоризненности его я не доискивался. Свечки не держал! - раздражительно отвечал ревизор, обыкновенно добродушный и веселый.
      - Честнейший человек! - промолвил доктор Федор Васильевич. - Я с ним тоже служил и хорошо знаю его.
      - А он свирепый, доктор? - спросил кто-то из мичманов.
      - По службе требовательный, но не свирепый, не беспокойтесь...
      В ожидании адмирала, о котором интересовались все знать, офицеры были не в полной парадной форме, а, по распоряжению адмирала, в обыкновенной, а матросы в чистых белых рубахах, подстриженные, выбритые и повеселевшие. И до них дошли хорошие слухи об адмирале.
      Сигнальщик не спускал бинокля с флагманского броненосца.
      - Паровой катер с адмиралом отваливает от борта, ваше благородие! проговорил он, обращаясь к вахтенному офицеру.
      Вахтенный офицер послал доложить капитану и офицерам, что едет адмирал, и вызвал наверх караул, фалгребных и команду.
      - Адмирал едет! - пронеслось по всему крейсеру, сверху донизу.
      Через минуту все офицеры стояли на правой стороне шканцев по старшинству, имея во главе старшего офицера. На фланге были оба врача, старшин и младший, и батюшка, иеромонах Паисий. Команда выстроилась по обе стороны шкафута, от парадного трапа к баку.
      Боцман Алексеев обходил по фронту первой вахты и заискивающим голосом говорил:
      - Смотри, ребята, веселей отвечайте, как адмирал поздоровкается. Чтобы, значит, в такту. И глазами провожай...
      - Нечего-то юлить. И без тебя знаем! - раздался чей-то голос.
      Боцман благоразумно пропустил мимо ушей это замечание и, обойдя ряды, стал на свое место.
      Капитан, нервно пощипывавший рыжую бачку рукой в белоснежной перчатке, и вахтенный офицер, оба стоявшие на мостике, смотрели на быстро приближающийся по чуть рябившему рейду паровой катер, на котором сидел адмирал с флаг-капитаном и флаг-офицером.
      Прошла еще минута, другая. Катер повернул к борту крейсера, и капитан и Скворцов, бывший на вахте, спустившись с мостика, торопливо прошли к парадному трапу встречать начальника эскадры.
      XVI
      Когда адмирал, быстро поднявшись, ступил на палубу, караульный офицер в полной парадной форме скомандовал "на караул!" - и сперва Скворцов, а затем командир стали рапортовать о состоянии крейсера "Грозный" и его экипажа.
      Выслушав краткие рапорты с приложенными у козырька белой фуражки двумя загорелыми короткими пальцами, адмирал, среди мертвой тишины, царившей на палубе, направился, чуть-чуть горбя, по морской привычке, спину, на шканцы и стал медленно обходить офицеров, фамилии которых называл капитан. Адмирал всем протягивал руку.
      Это был худощавый и крепкий, невысокого роста, сутуловатый мужчина, лет за пятьдесят по виду, с серьезным, располагающим лицом, окаймленным сильно заседевшей темной бородой, и с тем спокойно твердым и в то же время добродушным взглядом небольших карих глаз, какой часто бывает у много плававших и испытавших всякие опасности моряков. Он был одет не щегольски, но опрятно: в поношенном сюртуке, с крестом на шее под отложным воротничком безукоризненной сорочки. Ничего важного и повелительного не было в этой скромной на вид, непредставительной фигуре маленького адмирала, но тем не менее сразу чувствовалось, что этот человек твердой воли и характера, с которым шутить нельзя.
      - Ревизор, лейтенант Неклюев, - представлял командир.
      - Старые знакомые, вместе служили, - промолвил адмирал, не выражая однако ничем особенного удовольствия от этой встречи. - Давно ревизором?
      - С начала кампании, ваше превосходительство.
      Зато, когда адмирал подошел к старшему судовому врачу, его серьезное лицо внезапно осветилось доброй, приветливой улыбкой, совсем преобразившей несколько строгую физиономию адмирала. Он порывисто и крепко пожал доктору руку и весело, тоном хорошего знакомого, проговорил:
      - Что ж это вы не навестили старого сослуживца, Федор Васильевич? Кажется, приятели были? Надеюсь, побываете?
      Капитан покосился на доктора. У них были не особенно приятные отношения. Адмирал пошел далее.
      Поздоровавшись с караулом и приказав отпустить его, адмирал, сопровождаемый командиром, старшим офицером и своими штабными, прошел по фронту матросов, здороваясь с людьми.
      "Го-го-го!" - два раза разнеслось по рейду.
      После этого команда была распущена, и заведующие отдельными частями офицеры отправились по своим местам.
      Начался адмиральский осмотр крейсера.
      Спустившись вниз, он обошел палубы, посетил лазарет, где лежали два больные матроса, был в машине и кочегарной, заглянул в коридор, где проходил вал винта, спускался в трюмы, был в подшкиперской и везде осматривал, не спеша, молча и внимательно опытным зорким взглядом бывшего доки старшего офицера и капитана. Подойдя к камбузу, он велел налить себе из котла щей, отведал щи, мясо и хлеб и продолжал осмотр.
      Наконец, осматривать было уже нечего, и адмирал, приостанавливаясь у трапа, проговорил:
      - Крейсер в должном порядке...
      Капитан слегка покраснел от удовольствия. Старший офицер облегченно вздохнул.
      "Начало прошло благополучно. Что-то дальше будет? У него смотр настоящий!" - подумал старший офицер.
      Адмирал между тем продолжал, обернувшись к старшему офицеру:
      - Видно, что вы заботитесь о своем судне, как следует. Очень приятно в этом убедиться. Очень приятно! - повторил адмирал, поднимаясь на палубу.
      Самолюбивый капитан закусил губу с досады, что адмирал непосредственно благодарит старшего офицера, а Андрей Петрович, ошалевший и от суеты этих дней и от комплимента адмирала, далеко не щедрого, как ходила молва, на похвалы, прошептал, обращаясь с сияющим лицом к флаг-капитану:
      - Я... что ж... я всегда готов... Слава богу, как белка в колесе... Такая должность... Не правда ли?
      Флаг-капитан, молодой капитан второго ранга, взглянул было удивленными глазами на старшего офицера, который обращается к незнакомому и высшему по должности лицу с такими фамильярными излияниями, но тотчас же понял, глядя на это радостное вспотевшее лицо Андрея Петровича, что он, обрадованный, ищет сочувствия, - и вместо того, чтобы смерить старшего офицера холодным взглядом, как собирался, невольно улыбнулся и проговорил:
      - Еще бы... Каторжная должность!
      И побежал быстрей по трапу, чтобы догнать адмирала.
      - Готовы ли пары? - спросил адмирал, поднявшись на мостик и взглянув на часы.
      - Как пары? - спросил капитан в машинный телефон и приложил ухо к трубке.
      - Готовы! - донесся глухой голос старшего механика из машины.
      - Так снимайтесь с якоря. Пройдем немного в море.
      - Всех наверх! - приказал капитан Скворцову.
      - Свистать всех наверх, с якоря сниматься! - крикнул Скворцов во всю силу своих здоровых легких.
      Засвистала дудка, и та же команда повторилась боцманом, нагнувшимся в люк.
      Все торопливо выбежали наверх. Старший офицер принял командование "авралом" и звучным своим баритоном, несколько возбужденный присутствием начальства, скомандовал:
      - На шпиль. Гребные суда к подъему! Крепить орудия!
      Начался "аврал", обычный при съемке с якоря.
      Скворцов, находившийся по расписанию во время аврала у бизань-мачты и наблюдавший за подъемом вельбота и катера, по временам взглядывал на адмирала.
      Тот, взглянув на часы, как только раздалась команда, вызывающая всех наверх, спокойно и, казалось, равнодушно наблюдал за авралом, стоя на краю мостика. Капитан стоял недалеко от адмирала, взглядывая то вокруг, как идут работы по съемке с якоря, то на лицо адмирала, стараясь прочесть на его лице, доволен он или нет.
      Вначале все шло, как по маслу. Работали скоро, не суетясь и без шума. Но, при подъеме баркаса, случился маленький казус, омрачивший великолепие аврала. В гребных талях (веревках, на которых поднимаются гребные суда) что-то "заело", и баркас, приподнятый до половины, дальше не шел.
      Капитан со злости готов был, кажется, оборвать свою рыжую бачку - так неистово он ее теребил. Старший офицер глядел с мостика в ту сторону, где произошла заминка, с выражением страдания на лице.
      "Зарезали, подлецы, зарезали!" - думал он, тщетно ожидая, что вот-вот баркас покажется над бортом, и на языке его висело крепкое словечко, которым он мог бы облегчить свою истерзанную душу, но присутствие адмирала стесняло его, и он только беспомощно вздохнул. К довершению всего, у места, где поднимался баркас, шел говор, пересыпанный бранью, и до мостика донесся крикливый молодой тенорок мичмана-"дантиста", щегольнувшего импровизацией по части ругательств.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10