Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Порфира и олива

ModernLib.Net / Исторические приключения / Синуэ Жильбер / Порфира и олива - Чтение (стр. 27)
Автор: Синуэ Жильбер
Жанры: Исторические приключения,
Историческая проза

 

 


Противостояние между кружком верных и ее духовным наставником зашло так далеко, что последнего пришлось отозвать по решению епископа Римского. Его преемника община встречала в состоянии, по меньшей мере, анархическом.

Калликст прибыл туда в конце ноября и обосновался в предоставленной ему рыбацкой хижине. На следующий день он провел богослужение. Все, там присутствующие, не могли не отметить, как странно он выглядит. Тощий, словно скелет, этот человек казался мертвецом, вставшим из гроба с помощью своего сообщника-могильщика. Его кожа, продубленная солнцем Сардинии, приобрела оттенок старой меди. Те, кто стоял ближе, поразились, в каком состоянии его руки — мозолистые, иссохшие, они напоминали мертвые листья. Но его запавшие, темными кругами обведенные глаза отливали такой жесткой голубизной, так сверкали — почти верилось, что они способны светиться во мраке.

Голос Зефирия заставил его очнуться, вернул к действительности:

— Полагаю, ты наслышан о последних событиях?

— Кое-какие отголоски до меня долетали. Коммод убит, и, кажется, его место занял старик Пертинакс. Теперь квиритам, небось, пришлось подтянуть пояса.

— Лучше не скажешь. Как только сенат утвердил его кандидатуру, Пертинакс поспешил распродать всю обстановку императорского дворца: драгоценности, серебряную утварь, рабов и гладиаторов Коммода. За последние месяцы он ограничил число Игр, а также отменил повышение жалованья воинов-наемников, только что объявленное его предшественником. И, наконец, он разогнал из дворца всех фаворитов и куртизанок.

— Ему хоть случается пригласить кого-нибудь на обед, этому скупцу?

— Иногда. Но говорят, за его столом не подают ничего, кроме капусты и половинок артишоков.

Друзья расхохотались. Но тут Калликст, тотчас опять став серьезным, спросил:

— Как ты думаешь, Пертинакс будет так же благосклонен к христианам, как Коммод?

— Полагаю, что да. Дворцовый распорядитель Коммода был христианином. Пертинакс не только оставил его подле себя, но и сделал собственным советником. А коли так...

— Дворцовый распорядитель? Не идет ли речь о некоем Эклектусе?

— Точно.

Оба ненадолго замолчали, потом Калликст задал другу новый вопрос:

— Ты, конечно, не мог забыть ту, кому мы, по-видимому, обязаны тем, что поныне живы? Наложницу прежнего императора...

— Марсию?

— Да. Не мог бы ты мне сказать, что с нею сталось?

— Твой вопрос как нельзя более кстати. Если то, что я слышал, правда, сейчас, когда мы с тобой беседуем, она празднует свою свадьбу на вилле Вектилиана.

Калликсту почудилось, будто обступающие его строения Су-буры разваливаются, рушатся на глазах. Он пролепетал:

— Марсия... Свадьба... Но с кем?

— Да с тем самым, о ком мы толкуем: с Эклектусом.


Вилла Вектилиана, казалось, стала средоточием солнечного сияния.

Ее двери, окна, террасы окружающих садов — все было украшено гирляндами, ветвями остролиста, мирта и лавра. Можно было рассмотреть даже подвешенные на портиках клубки шерсти, натертые волчьим жиром. Рабы, выстроившись в два ряда, размахивали боярышниковыми факелами, а заодно ограждали от сотен зевак дорогу, но которой должны были проследовать будущие супруги.

Марсия появилась в белой тунике, ее талию охватывал пояс, завязанный Геркулесовым узлом — ритуальное одеяние невесты: одному лишь жениху позволялось этот узел распутать на брачном ложе. Фату огненного цвета удерживал на голове венок из вербены, согласно традиции собранной самой невестой. Ее вели под руки двое юношей, третий шагал впереди.

Калликст смотрел, как она проходит мимо, всего в нескольких шагах. Рванулся было вперед — расшвырять любопытных, пробиться сквозь толпу, но рука Зефирия, успевшего вцепиться ему в предплечье, удержала, образумила.

— Ты уже ничего сделать не можешь, — зашептал священник, стараясь придать своему голосу успокоительное звучание. — По-настоящему она никогда не была твоей. И больше никогда твоей не будет.

Так или иначе, что он мог тут поделать? Затеять глупый скандал, как мальчишка? Его спутник был прав. А она уже прошла мимо, следом потянулись в веселом беспорядке носильщики с дарами, родственники, рабы, несколько друзей. Среди них Калликст приметил Иакинфа и папу Виктора.

На пороге виллы Амазонка остановилась. Мужчина средних лет, облаченный в парадную одежду, — это был не кто иной, как Эклектус, — согласно обычаю преклонил перед ней колени и спросил, как ее имя.


— Где ты будешь Каем, я буду Гайей[64], — нежно отвечала она.

Виктор и Иакинф, стоящие позади пары брачующихся, жестом благословили их. Затем бывший дворцовый распорядитель Коммода поднял Марсию и под приветственные крики собравшихся повел ее в дом.

— И что же ты теперь собираешься делать? — осведомился Зефирий.

— Зайдем, — просто сказал фракиец.

Его голос прозвучал глухо, мертво.

Им удалось, осторожно проскользнув мимо когорты родственников, проникнуть в атриум. Вокруг только и слышно было, что поздравления да пожелания счастья. Марсия с супругом не показывались.

— Что нам здесь делать? Ты только мучаешь себя понапрасну. Прошу тебя, Калликст, пойдем.

Фракиец покачал головой:

— Я должен ее увидеть. Мне нужно поговорить с ней.

— Но это же нелепо! Отныне ты Божий человек, ты ничего больше не можешь ей дать. Предоставь эту женщину ее счастью.

Неожиданно, рывком развернувшись, Калликст отчаянным взглядом уставился в глаза священника:

— Ее счастью? Да где же здесь счастье? Разве ты не видишь, что все это фальшивая комедия? Коммод мертв, все еще могло бы быть возможно между мной и ею... Ее счастье, Зефирий... — он осекся, с трудом перевел дыхание и едва слышно выдохнул:

— А мое?..

Священник печально покачал головой и, покоряясь неизбежному, поплелся за своим викарием, волоча ногу, искалеченную тогда на каторге. Они достигли перистиля, где были накрыты столы для бедноты и рабов, и в молчании остановились у подножия гигантского кедра.

Проходили часы. Праздник длился, и каждый новый взрыв его веселья оскорблял фракийца, как пощечина. Но вот мало-помалу, вероятно, под воздействием нового указа Пертинакса, касающегося ограничения продолжительности пиров, стало заметно, что торжество угасает.

Зефирий снова попытался урезонить своего спутника. Но получил все тот же единственный ответ:

— Я должен ее увидеть.

— В таком случае, — раздраженно буркнул священник, — чего ты ждешь? Воображаешь, что она сама к тебе выйдет? Тут остается одно — самому отправиться в триклиний. Ну и ступай. Позорься, стань посмешищем раз и навсегда!

Словно принимая вызов, Калликст вскочил и ринулся в направлении залы, где происходил пир. На пороге приостановился, оглядываясь. Никто не обратил на него внимания. Она возлежала, вытянувшись на ложе и нежно склонив голову на плечо того, кто стал ее мужем.

Это было больше, чем он мог вынести. Сжав кулаки, он еще несколько мгновений смотрел на нее, потом повернулся и побрел назад, сгорбившись, словно все его тело налилось свинцовой, гнущей к земле тяжестью.

Он спешил к выходу, увлекая за собой Зефирия.

— Не так быстро, — прохрипел старик. — Моя нога протестует.

Смутившись, Калликст замедлил шаг. И тут голос окликнул его:

— Калликст?

Оба спутника разом обернулись.

Запыхавшись, босиком, их догнала Марсия. На фракийца она смотрела во все глаза, будто на чудесное видение:

— Быть не может, — продолжала она, понижая голос. — Ты лемур[65]?

— Нет, Марсия, это я самый, я не тень.

Все еще не веря, она приблизилась к нему, медленно потянулась рукой к его лицу. Ее пальцы коснулись его щеки, лба, шеи. Он таким же ласковым жестом дотронулся до ее смоляных волос, его ладони скользнули по ее обнаженным рукам.

— Может быть, лучше бы вам уйти отсюда куда-нибудь подальше, — в замешательстве проворчал Зефирий. — Неизвестно, что могут подумать гости.

И он отступил в темный угол, словно спеша укрыться от взглядов этих двоих.

Снова оказавшись лицом к лицу, они долго смотрели друг на друга, их губы хотели слиться, но что-то похожее на стыдливость удерживало, мешая всецело отдаться взаимному влечению.

Почти неслышно она прошептала:

— Я думала, ты умер... Потерян навеки. Последние вести о тебе мне принес Александрийский епископ Деметрий. Он поведал мне о твоем обращении и рассказал, что послал тебя с поручением к папе. И с тех пор ничего...

— Я был арестован в тот же вечер, когда прибыл в столицу.

— И об этом я проведала. После многонедельных поисков совершенно случайно узнала от Фуска, бывшего городского префекта, что ему пришлось отправить тебя на рудники. Я справлялась, и мне сообщили, что ты там умер.

Калликсту вспомнился злосчастный Базилий, чье место он занял:

— То был не я... другой.

Он примолк, собираясь с мыслями, прежде чем задать вопрос, который жег ему губы:

— Зачем этот брак? Я думал, Эклектус для тебя не более чем друг, брат.

Марсия потупилась:

— У меня не было выбора.

— Не понимаю.

— После смерти Коммода я стала ненавистна всей Империи. Жертвы покойного императора не могли мне простить, что я была любовницей их палача. Сенат злился на меня за то, что я, дочь вольноотпущенника, чуть не стала императрицей. А ведь я всегда отказывалась от титула Августы и от исполнения обряда поддержания священного огня, подобающего одним весталкам. Что до тех, кто сохранил верность Коммоду, они поклялись прикончить меня за ту роль, которую я сыграла в судьбе их любимого властителя. В Риме ходили слухи, да они и поныне не утихли, что я сама убила императора.

— Это правда?

— Нет! Я лишь пыталась сделать это, но все обернулось не так, как мы предполагали.

Он хранил молчание. И тогда она пояснила:

— Я в последний раз отправилась с Коммодом в палестру Палатинского холма. О последнем разе я говорю потому, что он тем временем распорядился перевезти всю свою обстановку в Лудус Магнус. Поупражнявшись, мы, по обыкновению, принимали ванну. Я была голой, но в волосах, стянутых узлом на затылке, припрятала маленький алебастровый флакон с ядом. Рабам было велено принести во фригидарий несколько кубков фалернского, чтобы мы могли утолить жажду. Мне потребовалась тысяча уловок, чтобы изловчиться и опорожнить флакон в один из кубков. Я протянула вино императору. Он взял кубок и осушил его одним глотком. Меня предупредили, что отрава подействует не раньше, чем через несколько часов. Итак, мы покинули фригидарий и направились в массажный зал. Это была ночь сатурналий, и рабов-массажистов, как и всех прочих, на месте не было. Я предложила заменить их. Коммод растянулся на животе, и я принялась умащать маслом его спину. Вскоре, когда мне показалось, что он задремал, он вдруг повернулся, и я увидела лик смерти.

Дойдя до этого мгновения, молодая женщина прервала свой рассказ, чтобы перевести дух, превозмогая сильное волнение.

— Лицо, как из воска. Взгляд мутный, мрачный. В углах губ выступила желтоватая слизь. Он приподнялся и хотел схватить меня за руку. Я успела отшатнуться. Коммод скатился наземь в страшных конвульсиях, его стало рвать огромными пузырями, они вздувались и текли у него изо рта. Это было невыносимо. Я выскочила из залы, помчалась по коридору, натыкаясь на статуи. И тут столкнулась с Наркисом, это он мне помешал бежать дальше. Он был здесь, будто подстерегал это мгновение. Схватил меня в охапку, спрашивает: «Ну? Тебе удалось? Он мертв?» Я, помнится, сумела пролепетать: «Но как... откуда ты узнал?» — «Господин Эклектус рассказал. Он боялся, что у тебя не хватит сил, чтобы пойти до конца. Что случилось?» — «Кажется, он избавился от яда. Его вырвало». Тогда Наркис попросил меня подождать и поспешил в залу, откуда я только что выбежала. Он недолго там пробыл. А когда появился снова, только и сказал, совсем просто: «Мой брат и другие безвестные жертвы отмщены». Понимаешь теперь, почему я согласилась, когда Эклектус предложил мне стать его женой? Таким образом покровительство нового императора косвенно распространится и на меня. Ты понял?

Калликст тихо склонил голову и грустно, с трудом улыбнулся:

— Видно, все и всегда будет нас разлучать...

Она прижалась головой к его плечу, он чувствовал, как молчаливые слезы струятся по ее щекам.

Теперь уже вся окрестность потонула в ночной мгле.

— А ты, — тихо спросила она, — что будет с тобой?

— Мой путь продолжится. В каком-то смысле он был предначертан тобой. Я служитель твоего Бога. Нашего Бога.

— Это невероятно, Калликст, ты — и вдруг христианин!

Скромное покашливанье напомнило им о реальности. Из темноты вновь выступил Зефирий:

— Марсия, боюсь, как бы твой муж не забеспокоился, что тебя долго нет, — с этими словами он ретировался так же проворно, как возник.

— Странно, как повторяются в жизни некоторые сцены, только кое-кто из актеров меняется, — глухо проговорил Калликст.

— О чем ты?

— Несколько лет тому назад в некоем парке император тоже искал, беспокоился, куда ты пропала.

Она разразилась рыданиями, внезапно не выдержав напряжения, нараставшего в ее душе все последние недели:

— Позволь мне прийти к тебе. Завтра. Сегодня вечером. Где ты живешь?

— Нет, Марсия. Слишком рано. Или слишком поздно. Ты замужем. Я — Божий человек. Тайная любовь запретна для нас. Уже то, что я здесь, в каком-то смысле позорно. Так что не надо мешать путям нашей судьбы разойтись. Наша жизнь больше нам не принадлежит.

Он умолк, она отстранилась от него. И пробормотала упавшим голосом:

— Она никогда нам не принадлежала...

Глава LIV

Апрель 192 года.


Императорский гаруспик, предсказатель, гадающий по внутренностям жертвенных животных, нахмурил брови: у козленка, которого он только что умертвил, не оказалось печени! А он по ней-то и читал, печень была тем самым органом, на котором он упражнял свое искусство. Куда же она подевалась, как такое чудо могло произойти? Он же прекрасно знал, что без печени животное жить не может.

Глубоко потрясенный, он дал своим помощникам знак, чтобы доставили ему другую жертву. Ее принесли со связанными ногами. Когда молодое животное уложили на мрамор алтаря, оно жалобно заблеяло. Страшась того, что может ему открыться, гаруспик, прежде чем нанести роковой удар, помедлил, огляделся вокруг.

С высоты храма Юпитера, что на Капитолийском холме, можно было одним взглядом охватить обширную панораму. Над городом медленно разгоралась заря, окрашивая небо в пастельные тона, смесь розового и голубого. Затем его взор скользнул по череде цирковых построек, по Каренам и Субуре — простонародным кварталам, виднеющимся на заднем плане, между Квириналом и Эсквилином. Далее его глазам предстала величавая громада Флавиева амфитеатра, за ним — базилики Эмилия и Юлия, внушительные архитектурные сооружения императорского дворца, воздвигнутого на склоне Палатинского холма, затем бесцельно блуждающий взгляд приметил очертания Скотного форума, где, как всегда по ярмарочным дням, кишел народ. Завершив этот круговой обзор там, где блестели воды Тибра, колдун сказал себе, что, по сути, этот пятый день апрельских календ ничем не отличается от предшествующих дней. И лишь тогда его нож сделал свое дело.

Тотчас брызнула кровь, животное забилось в агонии. Не дожидаясь, пока утихнут содрогания, пробегающие по его телу, предсказатель точными движениями, отшлифованными многолетним опытом, вскрыл брюхо. Погрузив туда руку, он извлек внутренности, и у него вырвался вздох облегчения: печень была на месте, так же, как почки и кишечник. Он порылся еще, но к величайшему своему изумлению, сколько ни шарил, сердца нащупать не мог.

— Спорус! — закричал он, чувствуя, как от ужаса на лбу выступает пот. — Где сердце? Оно упало на пол?

— Нет, хозяин, ты его еще не вынул.

Дальнейшее лишь подтвердило дурные ожидания... гаруспик принялся прощупывать клейкую, в кровавых сгустках массу, которую вывалил на алтарь, и не мог не признать очевидности: если у первого животного отсутствовала печень, это было лишено сердца.

— Боги шлют нам знак, — пробормотал он в смятении. — Этот день будет отмечен великим бедствием!

Пестрая толпа, по обыкновению заполняющая римские улицы, с почтением и страхом замирала при виде двухколесной повозки, что поднималась по склону Целиева холма, люди кланялись, едва замечали ее.

А между тем, появись эта незатейливая двуколка с кожаным верхом, влекомая парой мулов, где-нибудь в чистом поле, никто бы и внимания на нее не обратил. Но, начиная со времен правления божественного Юлия, появление экипажей на столичных улицах было строжайше запрещено. Этот указ, призванный избавить от заторов улицы Рима, зачастую слишком узкие, соблюдался на редкость неукоснительно, и лишь некоторым особо высокопоставленным персонам дозволялось, с личного императорского дозволения, нарушать его.

И, разумеется, именно поэтому большинство прохожих пыталось разглядеть, что там за пара расселась на шелковых подушках, свесив ноги и невозмутимо управляя мулами, нимало не заботясь о толпе зевак, взбудораженных их появлением.

Те, кто стоял поближе, могли заметить, что женщина рассеяна, у нее отсутствующий вид, а ее спутник разглагольствует без умолку.

— Марсия!

Очнувшись от своих размышлений, молодая женщина вздрогнула:

— Что такое, мой друг?

— Ты с самого утра словно бы не здесь, все где-то витаешь. Не правда ли, очень лестно для твоего бедного Эклектуса?

— Прости меня, друг мой. Ты о чем-то спросил?

— Вопрос, конечно, дурацкий. Ты хоть когда-нибудь меня любила?

— Разве вчера вечером я не отдала тебе всю себя?

Бывший дворцовый распорядитель Коммода сурово покачал головой:

— Это случилось не по любви, Марсия. Все решила борьба, ты боролась сама с собой, а я был в этом поединке посторонним.

Казалось, Марсия только теперь вполне вышла из оцепенения:

— Почему ты так говоришь?

— Потому что знаю людей, а главное, как мне думается, знаю тебя. Сжимая меня в объятиях, ты грезила о ком-то другом и сама же злилась на себя за это. Только понять не могу, зачем ты решилась на наш союз. Ведь никто тебя не принуждал.

— Отныне ты мой супруг. А у женщины, как мне кажется, есть долг по отношению к мужу, с которым она делит свою жизнь.

Эклектус нашел в себе силы усмехнуться:

— Без сомнения. Но мы не такая пара, как другие. Всю свою жизнь тебе приходилось отдаваться по обязанности. Ныне я хочу, чтобы ты знала: больше ничего подобного не будет. Я не Коммод. Я тот, кто уважает тебя и любит. Любит именно потому, что знает тебя. Я твой друг, Марсия. Так почему бы тебе не открыться мне?

Он помолчал, потом выговорил отрывистой скороговоркой:

— Как его зовут?

Пораженная проницательностью своего друга, Марсия заколебалась, но лишь на краткий миг. И тихонько обронила:

— Калликст.

— Не припомню, кажется, ни одного сенатора, всадника или префекта, который бы носил такое имя.

— Потому что он ни то, ни другое и ни третье. Он простой раб.

— Раб?! Твоим сердцем завладел какой-то раб?

Молодая женщина прервала его:

— Зачем ты так? Будь ты язычником, я бы другого и не ждала, но христианина не может возмущать привязанность, связывающая людей независимо от ранга.

— Я просто удивился. Не ожидал такого.

Он умолк, словно ему требовалось время, чтобы разум и сердце освоились с признанием жены. Потом спросил:

— И где он? На какого хозяина работает?

Она собралась ответить, но тут с ними, сохраняя безукоризненный порядок, на рысях поравнялась колонна преторианцев. Марсия подождала, пока они проедут, потом тихо заговорила. Поведала ему всю историю, начиная со своей встречи с фракийцем в парке Карпофорова имения и кончая вчерашним свиданием.

— И ты, конечно, хотела бы снова увидеть его?

— Что я должна на это ответить? Мне кажется...

Она не успела закончить фразу. Эклектус внезапно с неожиданной силой хлестнул мулов, тащивших повозку. Животные резко ускорили шаг. Теряя равновесие, Марсия откинулась назад, на груду шелковых подушек.

— Что... Что случилось?

— Преторианцы!

— Преторианцы?

Теперь мулы напрягали все свои силы, таща повозку по склону Палатинского холма к императорскому дворцу так быстро, как только могли.

— Нас только что обогнали преторианцы, — не обращая внимания на толчки, продолжал египтянин. — Они не должны были здесь находиться. Никоим образом! К обычной страже они отношения не имеют. А направляются к дворцу. У меня мрачные предчувствия: готовится что-то очень серьезное.

Повозка, грохоча, подкатила к внушительному парадному подъезду императорской резиденции.

— Я же просил, я умолял Пертинакса не задерживать донативума[66], сколь бы ни было серьезным положение с финансами!


— Цезарь, заклинаю тебя, нужно бежать! Немедленно покинуть дворец!

Пертинакс пожал плечами, отчего две складки его тоги смялись, нарушая величавую упорядоченность одеяния.

Марсия стремительным движением подхватила складки и расправила их там, где тога облекала левую руку императора. Если последнего этот жест удивил, то Эклектус почувствовал смущение: подобные услуги обычно полагалось предоставлять рабам.

— Я никогда не обращусь в бегство перед лицом врага. Как бы то ни было, с чего ты взял, что этой горстке людей удастся государственный переворот?

— Вспомни о солидарности преторианцев. Когда надо выбирать между товариществом и дисциплиной, они всегда предпочтут армейское братство. К тому же сам видишь...

За толстым стеклом окна императорского кабинета был виден перистиль, там началось движение, замелькали чьи-то фигуры. Это бесспорно доказывало, что личная стража Пертинакса оставила свой пост.

Цезаря пробрала легкая дрожь, между тем Марсия вмешалась в разговор:

— Мне знакомы все закоулки императорского дворца. Позволь, я проведу тебя. Потаенными коридорами мы сможем выбраться на маленькую улочку, где нет стражи.

— Зачем? — обронил Цезарь.

Эклектус отвечал:

— Ты уже мог бы рассчитывать, что народ встанет на твою защиту. Или обратиться за помощью к стражникам из городских когорт. При их содействии ты доберешься до Остии, оттуда в порт Мизены, а там к твоим услугам будут и судовые экипажи, и легионы провинций. К тому же...

Египтянин осекся, почувствовав, что объяснения тщетны. Достаточно было взглянуть на лицо Пертинакса, чтобы понять, какие сомнения его охватили. Император, несомненно, вспомнил, какую роль Марсия и он сам, Эклектус, сыграли в судьбе Коммода, с какой легкостью они погубили покойного властителя, чтобы примкнуть к нему, Пертинаксу. Из этого император мог заключить, что сегодня они могут, не колеблясь, поступить так же. Разве не являются они оба друзьями Септимия Севера, имперского легата? А что, если этот мнимый бунт преторианцев не что иное, как уловка с целью освободить место легату?

Египтянину хотелось закричать Пертинаксу, что его подозрения ни на чем не основаны, что они ослепляют его и ведут прямиком к гибели. Он отчаянно искал способа убедить его. И не находил.

— Бегство, которое вы мне навязываете, недостойно императора и прославленного военачальника. Я пойду и потолкую с этими мятежниками.

— Цезарь, — упавшим голосом пробормотал Эклектус, — ты идешь на верную смерть.

Но Пертинакс уже не слушал его. Гордой поступью старого римлянина он проследовал к выходу. На пороге он чуть не столкнулся с Наркисом.

— Нет! — воскликнул тот. — Только не этим путем, Цезарь. Они убьют тебя!

— Дай мне пройти, — просто отвечал старик.

Поколебавшись мгновение, Наркис отступил. Тогда Эклектус, пользуясь этой краткой заминкой, схватил один из мечей.

— Послушай меня хорошенько, Наркис. Поручаю тебе мою жену. Если суждено, чтобы со мной случилась беда, ты ее защитишь.

И заметив, в какой растерянности молодой человек смотрит на него, настойчиво потребовал:

— Обещай мне это!

Тут Марсия вцепилась в его руку:

— Куда ты идешь? Разве не видишь, что все погибло?

— Не могу же я оставить этого старого безумца без всякой защиты. И как знать, вдруг совершится чудо? Нерву в подобном же случае спасло одно только почтение к его статусу императора.

— Нет, Эклектус! Не ходи туда! Они и тебя убыот!

Эклектус махнул рукой, стараясь успокоить ее этим жестом, и, более не медля, устремился вслед за Пертинаксом. Марсия, ошеломленная стремительностью, с которой развивались события, пришла в себя лишь тогда, когда ее муж уже скрылся из виду в дальнем конце коридора. Она потянулась к другому мечу, тому, что был в руке у Наркиса:

— Дай мне его, — твердым голосом приказала она.

— Нет, госпожа. Не надо!

— Давай сюда меч, говорю тебе! Я не покину его сейчас, когда он бросился навстречу смерти!

Вольноотпущенник медленно протянул Марсии оружие, но в последний миг нанес ей страшный удар свободной рукой, ребром ладони. Она разом обмякла, словно тряпичная кукла.


Подробности драмы, разыгравшейся в это время в так называемой зале Юпитера, где Пертинакс столкнулся с преторианцами, стали известны позже. Воины, заполнившие все это громадное помещение, встали плечом к плечу, преграждая путь своему императору. В прошлом легат Марка Аврелия, он умел держать легионеров в руках. Сразу возвысил голос, вопросил сурово:

— По какому праву вы позволили себе явиться сюда? Если хотите покуситься на мою жизнь, лучше бы вам малость потерпеть. Она меня скоро сама покинет. Если вы пришли мстить за Коммода, зря время теряете: причиной его смерти стали его же собственные пороки. Но если вы здесь затем, чтобы убить императора, которого призваны охранять, берегитесь! Берегитесь гнева богов и сограждан. А главное, берегитесь ярости провинциальных легионов, которые издавна завидуют вашим привилегиям. Вы что, думаете, они будут сидеть сложа руки, позволят преторианцам назначить по своему произволу случайного императора?

Эклектусу, который держался в нескольких шагах позади Пертинакса, на краткий миг показалось, что старику удастся переломить ситуацию. На преторианцев произвели впечатление как решительный тон человека, который столь долго командовал римскими легионами, так и его доходчивые аргументы. Воины заколебались. Один уже и меч в ножны вложил.

— Мы пришли требовать то, что нам причитается!

— Да, наш донативум!

— Три месяца! Вот уже три месяца, как нам не платят!

Император, по-прежнему невозмутимый, поднял руку, требуя тишины:

— Жалованья вы все еще не получили просто-напросто потому, что казна пуста. Как по-вашему, отчего мне пришлось урезать все дворцовые расходы? Невозможно дать то, чего не имеешь!

— Когда же? Когда мы получим донативум?

— Возвращайтесь в свой лагерь. Обещаю, что вам заплатят, как только я соберу нужную сумму.

— А почем нам знать, что так и будет? Кто поручится?

— Я сказал! — не без высокомерия заявил Пертинакс. — Вам должно быть достаточно моего слова!

— Ну уж нет! — выкрикнул кто-то из последних рядов. — Еще чего!

И стал проталкиваться вперед, к властителю Рима. В отличие от большинства своих товарищей, этот своего меча в ножны не вложил.

— Мы должны повиноваться тебе? Вернуться в лагерь? Месяцы, а может, и целые годы надеяться на свой донативум? А что взамен? Ты толкуешь о провинциальных легионах... да кто поверит, что эти легионы, к которым ты, видать, так привязан, нам простят, что мы тебе угрожали?

Не переставая орать, преторианец размахивал мечом у самого горла императора.

— Сдается мне, что императорское слово стоит больше, чем слово легионера.

Тут-то Эклектус и решил, что ему пора вмешаться. Решительно выступив вперед, он встал рядом с Пертинаксом, угрожающе направив свой также обнаженный меч в грудь солдату.

— Это еще кто? — раздался изумленный голос. Спрашивающий указывал на египтянина.

— Тот, кто исполняет священную миссию, которая также и ваша: защищает императора! — отозвался Эклектус.

— Нам ничьи поучения не нужны! — рявкнул солдат, еще пуще размахивая мечом.

— Преторианцы! — воззвал Пертинакс, указывая пальцем на смутьяна. — Искупите свою вину! Арестуйте этого типа и отведите его в лагерь. Обещаю вам, что...

Он не успел договорить. Солдат пронзил его, и, не умеряя пыл, продолжал кромсать, как мясник, но тут Эклектус вышел из оцепенения, стремительно бросился на него и в свой черед уложил па месте.

Это послужило сигналом к расправе. Преторианцы, до этого мгновения способные слушать и понимать резоны, все как один выхватили мечи из пожен и накинулись на дворцового управителя и Пертинакса, из чьих тел и так кровь хлестала фонтаном. В памяти Эклектуса, пронзенного десятком клинков, едва ли хоть на мгновение успело мелькнуть и тут же растаять лицо Марсии.

Назавтра Корнифиция, чья свадьба с императором была назначена на первый день нон, облеклась в траур.

Глава LV

— Вперед!

Калликст судорожно вцепился обеими руками в толстый канат, ускорил шаг, побежал, мелкие песчинки, взметаясь из-под ног рыбака, бегущего впереди, хлестали его по лицу. За спиной слышалось сопение — там поспешал, задыхаясь, еще один, а слева шагах в двадцати трое их товарищей тащили другой конец пенькового каната. Толстая крученая веревка, покрытая присохшими к нему кристалликами соли, больно врезалась в плечо, от резкого задыхания свежий воздух обжигал грудь.

Повсюду вдоль берега слышалось хлопанье сетей, бивших по пенистым гребням волн. Сеть все более тяжелела, тащась по дну и сгребая с него песок, но также и потому, что в ее ячею попадалась все новая рыба. Но вот невод, скатанный в рулон, наконец упокоился на влажном прибрежном песке, а рядом трепетала груда вываленного туда же богатого улова.

— Славный денек выдался, — сказал кто-то.

— Небось, это наш друг Калликст удачу нам принес!

— Нет, друзья, удачи на свете не бывает. Но Господь умеет вознаграждать за труд.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 32