Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Комиссар Мегрэ - Колокола Бесетра

ModernLib.Net / Классические детективы / Сименон Жорж / Колокола Бесетра - Чтение (стр. 11)
Автор: Сименон Жорж
Жанр: Классические детективы
Серия: Комиссар Мегрэ

 

 


Старички м-ль Бланш все сидят на скамейках, время от времени посасывая свои трубочки, взгляд их погружен в огромность небытия.

Благодаря им у Могра теперь есть трубка. Сиделка спросила у него:

— Вам тоже хочется?

Курить хочется уже три года, за это время ему не раз случалось выкурить сигаретку за дверью, словно прячась от самого себя.

— Не знаю… Возможно…

Чуть позже он тихо проговорил, но не только для того, чтобы быть поближе к ним:

— Мне все-таки хочется…

— Сигарету?

Нет. Не сигарету.

— Как вы думаете, профессор не будет возражать?

— В палатах почти все курят…

— Тогда не могли бы вы купить мне трубку?

— Вечером?

— Нет, прямо сейчас. Наверное, поблизости есть какая-нибудь табачная лавка?

— Напротив главного входа. Только какую вам трубку? Боюсь, в этом квартале…

— Да любую. И табак — самый обычный, серый.

Как в Фекане. Позже он стал курить всякие английские смеси, но сейчас хочется вспомнить вкус серого табака.

Она ушла, накинув пальто прямо на халат. Он видел из окна, как м-ль Бланш прошла по двору на улицу, потом вернулась и помахала снизу ему рукой.

Трубка короткая, с металлическим кольцом и роговым мундштуком.

— Ничего лучше не нашлось…

Стариковская трубка, как у тех, что сидят во дворе.

— Хотите попробовать?

У Могра действует только одна рука, поэтому набивать трубку приходится м-ль Бланш. Его забавляет ее неловкость.

— А теперь нужно умять? Вот так, да?

Могра выпускает несколько клубов дыма и чувствует разочарование. Этого следовало ожидать. Он не подумал о том, что челюсти повинуются еще плохо.

Едва он перестает придерживать трубку рукой, как она вываливается изо рта, и медсестре приходится стряхивать с халата просыпавшийся табак.

— Несколько дней вам нужно будет держать ее в руке. Хотите еще затянуться?

Его желание покурить кажется ей добрым знаком. Оказывается, она все же не в силах следить за ходом его мыслей. Крепкий дым вызывает кашель. Он упрямо дымит еще минуту-другую, но потом сдается.

— Для первого раза достаточно.

— Ну как, вспомнили вкус?

Как бы там ни было, но в комнате теперь появился новый запах.

Ему дали бульона, протертой брюквы и смородинного варенья. Смородинного варенья он не ел лет тридцать и теперь удивляется почему.

Могра подремывает, не чувствуя ни печали, ни радости, ни надежд, ни отчаяния. Это самый непонятный из всех проведенных в больнице дней, и когда из палаты забирают раскладушку, он ощущает какую-то пустоту.

Лина так и не позвонила. Явно нашла себе для общества приятельницу или приятеля, а может, и нескольких сразу. Она любит валяться в постели, окруженная гостями. На завтрак, скорее всего, ограничилась чашечкой кофе и чем-нибудь из фруктов. Примерно раз в месяц она начинает подумывать о самоубийстве.

Не так часто, но Могра тоже приходили в голову подобные мысли. Он даже приходил к убеждению, что рано или поздно это с ним случится, но такая перспектива не удручала, а, напротив, даже утешала.

А значит, что бы ни случилось, всегда есть выбор, возможность уйти самому.

По его мнению, в таком поступке нет ничего трагического. Он просто выходит из игры. Никто не может отказать ему в этом праве.

Часом позже он то склонялся над талером, критикуя верстку последнего номера, то сидел у себя в кабинете так, как на карикатуре, с телефонной трубкой в каждой руке, а перед ним стояла озабоченная секретарша, и Фернан Колер, как обычно, держался за ручку двери.

А они-они живут везде: и во дворе с геометрически правильно подстриженными деревьями, и во всех полутемных закоулках, где кровати стоят чуть ли не вплотную друг к другу и снуют медсестры и практиканты.

И он живет, этот человек его возраста с сутулой спиной и отвисшей челюстью, который, словно загипнотизированный, медленно шагает по аллее в сопровождении внимательного санитара.

Неужто же все это ничего не значит?

В бледно-зеленой записной книжке нет упоминания о двух нанесенных ему визитах, словно они прошли для него бесследно, хотя в любой другой день Могра не обошел бы их молчанием.

Наверное, теперь к нему стали пускать посетителей без всякого разрешения, поскольку Колет постучалась в дверь, а его никто не предупредил. М-ль Бланш поспешила навстречу этой коренастой, неловкой, довольно плохо одетой женщине в ортопедической обуви.

— Пусть войдет, — проговорил Могра.

И спустя несколько секунд добавил:

— Разрешите представить: это моя дочь.

Колет располнела. Лицо ее расплылось, и теперь она стала похожа на женщин из простонародья, которые лет в тридцать пять вообще теряют возраст.

— Добрый день, — бросает она в сторону его кресла.

Колет никогда не зовет его отцом или тем более папой. В детстве она упрямо считала его чужим, подогреваемая теткой, которая не выносила Могра. И тем не менее она обращается к нему на «ты».

— Я не помешаю?

Она смотрит на него против света, потому что он сидит перед окном, и, лишь усевшись на стул напротив, имеет возможность разглядеть его лицо.

Другие — Одуар, Бессон, Клабо, м-ль Бланш, — словом, все, кто заходил к нему в палату, старались не показать вида, что заметили, как он изменился. Колет первая высказывает свое удивление:

— А ты похудел… А я только вчера, совершенно случайно, узнала от доктора Либо, что ты здесь…

Она держится более раскованно, чем когда навещает его в редакции. В голову Могра закрадывается скверная мысль: а что если для его дочери это своего рода реванш — видеть, что он еще более беспомощен, чем она?

— Ты очень намучился?

— Нет, это хвороба не слишком болезненная.

Они разговаривают как чужие, хотя и обращаются друг к другу на «ты». Им всегда было нечего сказать друг другу, а может, просто не удавалось. Она смотрит на него внимательнее обычного и не столько как на нелюбимого отца, сколько как на нового для себя человека.

— За тобой хорошо ухаживают? По мнению моего шефа, профессор Одуар лучший невропатолог Франции и попасть к нему в больницу — большая удача.

Она осматривает убогую комнатенку с облупившимися стенами, видавшее виды кресло, на котором он сидит.

— Обстановка, наверно, для тебя непривычная…

И тут же начинает подтрунивать над собой:

— Я знаю, к больным не принято приходить с пустыми руками.

Посетительницы, которых я видела в коридорах, несли апельсины, виноград, конфеты… Но я не очень-то представляю себя входящей к тебе со сластями.

Постепенно Колет становится менее некрасивой. Лицо у нее все такое же заурядное, но теперь, когда от него уже не ждешь блеска молодости, оно кажется приятнее. Почему она так редко улыбается?

Проследив за взглядом отца, она смотрит на двор, на стариков в серо-голубой больничной одежде, которые опять сидят на скамейках или неспешно прогуливаются.

— Это заставляет меня вспомнить о нашей маленькой клинике. Конечно, никакого сравнения и быть не может… У нас все очень скромно, ведь и дотации мы получаем крошечные.

Могра тоже смотрит на дочь внимательнее обычного.

— Теперь ты понимаешь, почему я так увлечена своей работой? Представь, что вместо этих стариков — дети, которые и пожить-то не успели…

Ну еще бы! Уже давно Могра с большим подозрением относится к мужчинам и женщинам, которые жертвуют собой. Еще в Фекане он испытывал инстинктивную неприязнь к деятелям из благотворительного общества для детей и подростков, куда ходил одно лето.

Он не любит всяких там апостолов, дам — патронесссловом, всех, кто крутится вокруг благотворительных организаций. И подозревает, что все они занимаются самолюбованием, считая себя лучше других.

Неужели и Колет такая же? Раньше Могра так и думал. Он даже был убежден, что она только ради того, чтобы его пристыдить, поселилась в унылом предместье. Ему казалось, что он угадал ход ее мыслей: «Я могла бы брать у отца денег сколько захочу, окружить себя роскошью, одеваться у дорогих портных, бывать там же, где бывает он, и там за мною стали бы ухаживать, потому что я его дочь. Но я отказываюсь от всего этого».

Колет заметила на подоконнике трубку и пачку табака.

— Ты снова стал курить?

— Попробовал…

— Ну и какое ощущение?

— Странное…

— Ты уже начал делать упражнения для восстановления двигательных функций?

Оказывается, она в курсе. Впрочем, она занимается детьми с отклонениями в развитии, среди них могут быть и парализованные.

В конечном счете визит прошел хорошо. Разговор не оставил в нем ни малейшего следа. Колет просидела более четверти часа, но Могра уже начисто забыл, о чем они говорили. Но оба посматривали друг на друга не без любопытства.

— Думаю, мне не следует засиживаться. Жена навещает тебя каждый день?

Не потому ли Колет все время оборачивалась на дверь? Боялась столкнуться лицом к лицу с Линой, с которой они незнакомы? Могра ответил вопросом на вопрос:

— Как поживает твоя мать?

— Судя по последним сведениям, неплохо. Я получила открытку из Ливана, где у них тоже были гастроли. Они с успехом объездили весь Ближний Восток.

К самому главному их разговор даже не приблизился. В конце концов Колет встала.

— Я зайду на будущей неделе, можно?

— Ну разумеется.

Она не поцеловала его, даже не пожала руку. Могра следил, как дочь идет к двери. Вернулась м-ль Бланш, но ненадолго: через несколько минут ее кто-то позвал. День женских визитов!

— Вас там спрашивает дама… Элен Порталь… Пригласить?

Почему бы и нет? Наверное, нужно уже начинать привыкать к приему посетителей. Она входит, улыбающаяся и хорошенькая: в свои сорок пять она выглядит привлекательнее, чем была в двадцать. Снимает перчатку и жмет ему руку.

— Здравствуйте, Рене.

В редакции она называет его шефом. Они давно уже не любовники. Элен вышла замуж за адвоката, гораздо моложе ее, в которого страстно влюблена.

— Имейте в виду: я пришла сюда с разрешения профессора Бессона.

На протяжении нескольких лет они проводили почти каждую ночь в самой что ни на есть интимной близости, но никогда не называли друг друга на «ты».

Это началось году в тридцать шестом, когда он вел парижскую страничку в газете — позже стал ее главным редактором, а после войны газета перестала существовать. Элен Порталь только что сдала экзамен на бакалавра. Она всегда сияла, не могла ни минуты посидеть спокойно, и ей можно было доверить любое интервью.

Мужчины-репортеры ей завидовали и обвиняли в том, что она, пользуясь своим обаянием, могла разговорить даже самых завзятых упрямцев.

Он влюбился в нее далеко не сразу, не сразу стал относиться к ней не просто как к коллеге и приятельнице. Однажды вечером, когда после напряженного дня в редакции они ужинали в каком-то ресторанчике, он вместо того чтобы, как обычно, распрощаться, пробормотал:

— Неужели снова расставаться?

— Это зависит от вас.

— То есть?

— От того, что у вас в голове. Если вы готовы не придавать этому значения и на следующее утро обо всем забыть, тогда можно и не расставаться. Ну а если нет, мой милый Рене…

Он занимал тогда квартиру на бульваре Бон-Нувель, у заставы Сен-Дени, это было его четвертое жилье в Париже. Элен вышла оттуда в восемь утра.

Она стала бывать там часто, поскольку ее условие было соблюдено и связь ни на что не повлияла. В редакции, в типографии, на общих вечеринках отношения оставались прежними.

Война их сблизила еще сильнее, так как вместе с несколькими сотрудниками они уехали сперва в Клермон-Ферран, а потом в Лион. Жили беспокойно и тесно.

Квартир не хватало, и какое-то время Элен жила вместе с ним. По матери она была еврейкой, и он за нее тревожился.

— Что мешает вам выйти за меня замуж?

— Ничто не мешает, Рене… Просто, если я когда-нибудь и выйду замуж…

Она не договорила, боясь его обидеть. Но он понял: «Я вас не люблю».

Так оно и было. Слишком хорошо она его знала. Даже у самых знаменитых или высокопоставленных людей она всегда умеет найти слабую струнку, благодаря чему и славится как грозная журналистка.

Интересно, в каком свете Элен его видит? Она согласилась разделить с ним постель, но не жизнь. Когда Могра продвинулся по служебной лестнице вверх, она стала вместо него вести парижскую страничку, а после освобождения последовала за ним в новую газету, которую ему поручили создать.

А через несколько месяцев Элен влюбилась. Об этом было известно всем вокруг, однако никто не знал, в кого. Могра тоже заметил, что она изменилась: стала нервной, агрессивной, часто разражалась рыданиями.

Потом, никого не предупредив, на месяц исчезла, и многие ее дела так и остались незаконченными.

Позже стало известно, что она уехала в маленькую деревушку в департаменте Морбиан, надеясь, что ей удастся там обо всем позабыть. Человек, в которого она влюбилась, был на десять лет ее моложе и даже не помышлял о женитьбе.

Однако через какое-то время он передумал и отыскал Элен: преображенная, она появилась в редакции, а через несколько недель сыграли свадьбу…

— Наверное, нет нужды вам говорить, что бедняга Колер растерян, словно пес, потерявший хозяина. Он утверждает, что вы не желаете его видеть и даже говорить с ним по телефону.

Она никогда ничего не вымучивает. И говорит весело только потому, что у нее веселый характер.

— Я все же рискнула прийти сюда и найти дорогу в этом сооружении, где можно заблудиться или встретиться с каким-нибудь призраком. Будет очень жаль, если вы выставите меня за дверь… Я не спрашиваю, как вы себя чувствуете, я знаю это от Бессона. На него сейчас в Париже огромный спрос: каждый хочет знать, что с вами, а Бессон — главный источник новостей о вас. Ну и как?

Она смотрит прямо ему в глаза, словно желая убедиться, что он не сломался.

— Настроение неважное, а?

— Я не скучаю.

— Речь не о том, скучаете вы или нет. Вы прекрасно понимаете, что я имею в виду. А как Лина?

— В субботу поехала к Мари-Анн, простудилась и слегла.

Ей известны все тонкости отношений между Рене и его женой.

— Она приходила?

— Два раза.

— Вам не нравится, когда вас навещают?

— Не нравится.

— И что я вас навестила, вам тоже не нравится? Не стесняйтесь. Я уже достаточно взрослая, чтобы стерпеть.

Полчаса назад на ее месте сидела Колет — неуклюжая, одетая черт знает как.

Элен одевается у самых знаменитых модельеров и слывет одной из элегантнейших женщин Парижа. Именно она ввела вызывающую моду на габардиновые пальто, подбитые норкой.

Могра внимательно следит за ней, как следил недавно за своей дочерью, как уже привык следить за всеми, словно надеясь на какое-то открытие.

Но Элен это не смущает.

— Ну, все? Снимок готов? Ладно. А теперь скажите, о чем вы думаете.

При всем желании ему было бы трудно ответить на этот вопрос. Элен, вероятно, занимала самое большое место в его жизни, а между тем он чувствует себя перед нею чужим. Но почему?

Все идет в счет — и наши поступки, и слова, и мысли, как утверждал аббат Винаж.

Почему же тогда от их близости осталось лишь нечто вроде дружбы, взаимное доверие, отсутствие стыда? Да, перед Элен ему не стыдно за свою беспомощность.

— Я полагаю, вы и слышать не желаете ни о газете, ни о нашем дорогом господине Шнейдере? Погодите, в одно прекрасное утро, когда вам будет так его не хватать, он еще появится, поскольку уверен, что в ваше отсутствие на нашу газетенку должны посыпаться всяческие беды.

В жизни у Могра были три женщины, если не считать мимолетных увлечений.

Из всех троих поняла одна Элен. Он не уточняет, что именно, предпочитая кое-какие мысли вроде этой оставлять недодуманными.

Что-то поняла и Лина, хотя это совершенно другой случай. Присутствие Элен Порталь заставляет Могра подумать о жене и отеле «Георг V».

— Они вот-вот снова уложат меня в кровать, — говорит он, глядя, как старички во дворе стекаются к дверям, словно ученики по окончании перемены.

Он не хочет, чтобы санитар перенес его в постель в присутствии Элен.

Счастлива ли она? Не боится ли состариться рядом с молодым мужем, не напускное ли это ее спокойствие?

— И все же я рада, что пришла сюда.

— Почему «все же»?

— Общаться с вами не так-то уж просто. Это не упрек… Мужайтесь, мой милый Рене.

Она сказала: «Мой милый Рене». Она значительно моложе его, но в минуты близости всегда называла его именно так.

— Все пройдет, вот увидите.

Могра не спрашивает, что именно пройдет — он понял ее мысль. И внутренне улыбается, потому что знает: такое не проходит.

Вот и все на этот день. Осталась только запись, которую он старательно вывел в записной книжке:

«Однако они живут!»

Он тоже живет. Этой ночью Жозефы уже рядом не будет, только кнопка звонка на случай, если его охватит паника. Два раза в жизни он ощущал свою гармонию с природой. Два раза почти в ней растворился. Был ею насыщен. Чувствовал себя ее частицей.

И оба раза ему было страшно.

Первый раз это было на берегу Луары, в самой спокойной и тихой обстановке, какую только можно представить, второй — на Средиземном море с открытки, сверкающем и прозрачном.

На Луаре, где вдали удил рыбу человек в соломенной шляпе, оказалось достаточно облачка, порыва свежего ветра. В Поркероле он лишь взглянул на удаляющийся берег, как тут же горло сжалось и в голове осталась одна мысль: убежать.

Это ли только что поняла Элен?

— До свидания, мой милый Рене.

В лицее Ги де Мопассана приятели часто кричали ему:

— Кретин!

Теперь ему пятьдесят четыре, и вечером, засыпая, он будет раздумывать: станет он когда-нибудь взрослым или нет?

Глава 11

У Могра взяли кровь и, вопреки обыкновению, он поинтересовался зачем.

Кроме того, спросил, какое у него давление, хотя Одуар и считает, что оно у него превосходное.

На половинке странички, отведенной для среды, появились лишь две записи, одна под другой.

Грудь.

Не выношу Леона.

По поводу того, что послужило причиной этих записей, он изводится весь день. В сущности, вторая запись должна идти вначале, потому что является вольным или невольным поводом для первой.

Он сразу почувствовал неприязнь к санитару с волосатыми руками, ему неприятно, что тот кантует его, словно какой-то предмет. А теперь стало еще хуже. Могра оказался прав, когда подумал, что каждый день будет что-нибудь новенькое. И вот ему начали делать массаж, причем не только рук и ног, но и всего тела, и массажист — не кто иной, как Леон.

Обнаженный и беззащитный Могра лежит на кровати, грубые руки мнут и теребят его; санитар вспотел, и от этого запаха одолевает тошнота.

Ему противен не только Леон, но и все похожие на него мужчины, которых он называет торжествующими самцами: у них вечно такой вид, будто они гордо потрясают своим громадным членом.

Могра никогда не завидовал чьим-либо способностям или уму. Но он завидует мышцам этих людей, их мужской силе.

Это правда, которой не так-то просто посмотреть в лицо. И Могра выместил свое дурное настроение. Но не на Леоне. На м-ль Бланш, которая, по его мнению, отдала его на растерзание этому человеку.

После массажа они с Леоном стали переносить его в кресло. Левая рука Могра оказалась совсем рядом с грудью медсестры, но санитар этого не видел.

И Могра с откровенной злобой изо всех сил сжал в пальцах грудь м-ль Бланш, Она не шелохнулась. После этого он целый час не осмеливался взглянуть на нее. Даже когда они остались вдвоем, медсестра ничем не намекнула на этот его поступок, а он до сих пор так и не посмел попросить у нее прощения, настолько чувствует себя смешным и гадким.

А между тем по кое-каким новым признакам Могра понял, что был прав, когда решил, что она влюблена в студента-практиканта в очках с толстыми стеклами, которого зовут Гастон Гобле.

В записной книжке он мог бы добавить: «Скверный день».

Но достаточно и двух первых записей. Мыслям начинает не хватать мягкости и таинственности, которые они обрели в больнице.

Хотя эта таинственность порой причиняла боль, он сожалеет о ней. Сбит с толку. Теперь он нигде. Ему кажется, что он висит между двумя способами существования.

Лина снова не позвонила. Могра ничего о ней не знает, так как Бессон не приходил, да и, наверное, не должен теперь бывать у него ежедневно.

Страничка, отведенная для следующего дня, четверга, могла бы оказаться пустой, поскольку таким выдался и сам день. Небо затянуло облаками, погода стояла тихая и хмурая. В конце концов без особой убежденности он записал:

«Скамейки».

Поймет ли он эту запись, если когда-нибудь доведется листать эту книжку, как листают альбом с фотографиями? Вообще-то Могра избегает смотреть старые снимки, особенно любительские, где он стоит с какими-то людьми, которых давно потерял из виду, фамильярно положив руку на плечо или обняв за талию и все это на берегу моря, или в деревне, или в Бог знает еще какой забытой обстановке.

Слово «Скамейки» должно напомнить ему мысль, над которой он долго раздумывал, сидя у окна.

Рене постепенно научился отличать одного старичка от другого. А поначалу из-за большого расстояния они казались похожими друг на друга, как муравьи.

Ему помогают их бороды, усы, физические недостатки, походка. Некоторые всегда пребывают в одиночестве, другие ходят по двое; одни сбиваются в небольшие кучки, иные непрерывно ходят, есть и такие, что все время сидят.

Запись относится к последним. Он обратил внимание, что они всегда безразличны и неподвижны, словно какие-то рыбы, которых можно увидеть в прозрачной глубине Средиземного моря. Но если к ним подойдет еще какой-нибудь старик, среди них, так же как и среди рыб, начинается легкое движение: они беспокоятся, готовые защищать свое жизненное пространство. И только когда чужак проходит мимо, следящий за ним старик на скамейке успокаивается и понемногу вновь погружается в свою одинокую дрему.

Найдет ли Могра во всем этом какой-нибудь смысл через несколько месяцев, недель или даже дней? На той же страничке он дописал: «Никаких коридоров».

И тут речь идет, в общем-то, о пустяке. Около одиннадцати, когда после довольно длительного визита Одуара и массажа его усадили в кресло, м-ль Бланш предложила:

— Хотите ненадолго выйти из комнаты?

Коридор и общая палата известны ему лишь по звукам и теням, скользящим мимо его двери. Он посмотрел на медсестру с испугом, словно подозревая, что она толкает его в сторону новых опасностей, и ответ сам сорвался у него с губ:

— Нет!

Почувствовав стыд, он тут же добавил:

— Пока нет.

Могра понимает, что теперь уже ему не будут прощать этих внезапных перемен настроения. От него ждут, что он будет вести себя прилично, как нормальный человек. Ну как им объяснить, что еще не пора, что ему нужно время, чтобы привыкнуть, смириться? Неужто так трудно проследить за ходом его мыслей?

По ту сторону двери, как и во дворе, существует свое сообщество. Гораздо лучше пока наблюдать за этими людьми издали, со стороны, защищенным спасительной дверью. Но что случится, когда его выведут погулять в коридор и он своими глазами увидит общую палату?

Разве не должен человек принадлежать к какому-нибудь сообществу? Ведь если отец каждый день, в одно и то же время, ходил в кафе, то не только потому, что хотел выпить — ему нужно было занять свое место среди ему подобных. Без него не начинали играть в карты. Сами приносили ему стаканчик.

Если он смотрел на часы над стойкой, кто-нибудь бросал:

— Твой сын может подождать минут десять…

И так на всех ступеньках общественной лестницы. В «Гран-Вефуре» у них тоже своя группа. Как знать? Быть может, вовсе не из тщеславия, не из любви к почестям и наградам Бессон председательствует в таком количестве всяческих комиссий, а Марель и Куффе избраны в Академию и раздают литературные премии.

Они совмещают должности, вращаются в самых разных кругах и благодаря этому питают иллюзию относительно разнообразия своей личности.

Сам Могра тоже принадлежит к многочисленным группировкам. Лина каждый вечер спешит в свой мирок, а по воскресеньям находит его у Мари-Анн.

И снова от нее никаких вестей. Могра раздумывает, не попросить ли м-ль Бланш позвонить в отель «Георг V», но в конце концов решает ничего не предпринимать, и это не из гордости или безразличия.

Несколько раз медсестра подносит горящую спичку к его трубке, которая стала уже вкуснее, и Могра удается докурить ее почти до конца.

Если так будет продолжаться, в его записной книжке появятся пустые страницы. Дни становятся более насыщенными и от этого кажутся короче. Он уже по несколько минут стоит рядом с кроватью, и, включась в игру, пробует бриться левой рукой. Это долго. Он слегка порезался над верхней губой.

В пятницу утром визит. Его следовало ожидать, ведь Элен Порталь предупреждала. Могра видит из окна, как «Роллс-ройс» выезжает из-под арки и торжественно пересекает двор.

Машина остановилась где-то под самым окном, ее можно увидеть, только если высунуться наружу. Но высунуться он не может, да и окно закрыто: на улице сильно похолодало, и кажется, что вот-вот пойдет снег.

Старшая медсестра потрудилась лично привести в палату Франсуа Шнейдера чисто выбритого, одетого с иголочки. Это сухощавый, очень живой, несмотря на свои шестьдесят пять лет, человек с чуть заметной сединой.

У себя в особняке на авеню Фош он устроил личный парикмахерский салон и физкультурный зал, заполненный всяческими гимнастическими снарядами. Каждое утро приходит парикмахер, маникюрша, учитель йоги. Он обладает гибкой и ритмичной походкой гимнаста или танцовщика.

— Итак, вы решили потерять интерес к газете? Не бойтесь, я не собираюсь настаивать, чтобы вы занимались ею здесь.

Шнайдер тоже вращается в самых разных кругах, бывает на бирже, на скачках, в светских салонах, заседает в каких-то административных советах, однако по-настоящему его интересует лишь «Жокей-клуб», пролезть в который ему пока не удалось.

Жена Шнейдера, его ровесница, невероятно тучна и с вызовом носит свое огромное тело. Она нигде с ним не бывает и не обращает внимания на его любовниц, которым он дарит драгоценности, хотя большая часть состояния принадлежит ей.

Она ест. Это сделалось единственной страстью. Она обжирается, в особенности сластями, целыми днями сидит в шезлонге, играя в канасту с приятельницами, такими же любительницами поесть, и не проходит за день и сотни метров.

Но это ничего не значит. Могра не ищет больше смысла вещей. Он их просто отмечает. Или достает из глубин памяти и, немного поиграв, отбрасывает.

Зачем сюда явился Франсуа Шнейдер? Здесь ему уж никак не место. Он полная противоположность старикам во дворе, больным из общей палаты.

Однако и он когда-нибудь заболеет, будет умирать под кислородной палаткой или подсоединенный к капельнице с глюкозой.

Могра хотел бы увидеть это собственными глазами, быть может, защитить Колера, который страшится свалившейся на него ответственности.

Насколько Могра знает Шнейдера, тот уже побывал у Одуара и задал ему несколько точных вопросов.

Когда он уходит, в палате остается легкий аромат духов. М-ль Бланш он не понравился. Могра понял это без слов, и это его радует. В сущности, мужчины типа Леона не должны ей нравиться и подавно.

Его перенесли в постель, а перед самым завтраком вручили конверт без марки с шапкой отеля «Георг V». Могра узнает почерк Лины. Она послала это письмо через Виктора, который отдал внизу конверт и тут же уехал.

«Рене!»

Она не написала «Дорогой Рене», и Могра ей за это признателен. «Рене» короче, непосредственнее, интимнее. А слова «Мой дорогой» могут быть обращены к кому угодно.

«Я не знаю, что со мной. Никогда я не была так несчастна. Ты мне нужен.

Умоляю, дай как-нибудь о себе знать!

Я люблю тебя, Рене.

Лина».

Пока Могра несколько раз перечитывает записку, м-ль Бланш тактично смотрит в сторону. Почерк нетвердый — это значит, она писала, не взяв в рот ни капли. До первого стаканчика у нее всегда дрожат руки, и она ничего не может с этим поделать.

Лежит ли она все еще в постели? Но ведь это он чуть не умер. Ему было так плохо, что можно смело говорить о поворотной точке в его жизни. До выздоровления еще далеко, но на помощь зовет она.

В этом вся Лина. Кроме ее собственной персоны, она ничем не интересуется.

Ей нужно, чтобы ею занимались так же, как она с утра до вечера занимается собой, поскольку проблем, которые она придумывает себе просто так, в избытке.

Она боится жизни. Боится одиночества. Боится толпы, боится незнакомых людей и тех, кого она знает слишком хорошо. И потому, что ей страшно, даже в обществе Мари-Анн, она пьет и говорит, пытаясь убедить себя, что существует и несмотря ни на что играет свою маленькую роль.

— Принести вам завтрак?

Разумеется. Он не в состоянии лететь сейчас в отель «Георг V».

— Будьте добры, позвоните прямо сейчас моей жене и передайте, что я получил ее записку и что она может прийти когда захочет.

М-ль Бланш чувствует, что тут все не так просто, но виду не подает.

Однако чуть позже, кормя его с ложечки, она не может удержаться от расспросов.

— Вы давно женаты?

Он ей это уже вроде говорил. Она забыла или он ошибается?

— В будущем месяце исполнится восемь лет.

Решись она копнуть глубже, следующий вопрос звучал бы так:

«Она была тогда такой же, как сейчас?»

«Почти».

Разве что не пила.

— А где вы повстречались?

— В коридоре на телевидении, на улице Коньяк-Жей.

Так оно и было. В то утро телевидение устраивало круглый стол, в котором принимал участие и он как представитель крупных газет. Выйдя из студии, Могра задержался в коридоре с Боденом — одним из своих бывших сотрудников. У двери в соседнюю студию стояла очередь из молоденьких девушек примерно одного возраста.

— Чего они ждут?

— Для какой-то постановки им нужны, кажется, две статистки — вот девицы и хотят предложить свои услуги.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13