Сочинения

Банкомет Изак Швалб горячится, тасует карты, смотрит красными воспаленными глазами в тарелку и видит, что касса с минуты на минуту тает. Тогда он с глубоким вздохом запускает руку в боковой карман и дрожащими пальцами вытаскивает туго набитый деньгами бумажник. Оживление в рядах игроков возрастает.

– Что, брат Ицикл? Заехал в «Кишинев»? [55] Заезжай, заезжай, мошенник! Провалиться тебе сквозь землю с твоими деньгами!

Это произнес тощий, долговязый актер с острым кадыком. Сестра директора, Златка Гольцман, расхохоталась. Все мгновенно обратили на нее взоры, отчего она страшно оробела, покраснела до корней волос и почувствовала, что сгорает со стыда. Рафалеско сжалился над ней и предложил ей поставить сообща «на трефового туза», – «сегодня везет на трефы». Она еще пуще покраснела и обратила на него благодарный взгляд. Сердце девушки забилось, затрепетало. «Ах, если бы он вздумал подойти ко мне, стать поближе…» Точно угадав ее мысли, Рафалеско подошел к девушке вплотную и стал возле нее. Она почти вдыхала аромат его длинных белокурых волос и млела от блаженства. «Боже, разве есть на свете еще другой такой ангел в человеческом образе, как этот юноша с длинными белокурыми благоуханными волосами и прекрасными кроткими глазами? Нет, не было и не будет другого такого!..» Всякий раз, когда Рафалеско приближался к ней, она чувствовала, что сердце у нее вот-вот разорвется. Она теряется, не знает, на каком она свете, и все у нее валится из рук. Мать, Сора-Броха, в таких случаях спрашивает своим громовым голосом: «Что с тобой, доченька?» Златка еще пуще краснеет и сама себя проклинает за свою застенчивость. И все же она счастлива, когда стоит поблизости от этого красивого юноши с благоуханными белокурыми волосами. Если же он еще подарит ее взглядом, хотя бы одним взглядом своих добрых, лучистых, нежных глаз, сияющих, как голубое небо, и излучающих солнечное тепло, тогда ее счастью нет и не будет предела. Не все ли ей равно, бедной Златке, обращены ли эти глаза на нее одну или всех равно одаряют лаской своих лучей. Только бы в них, в этих глазах, отражалась небесная лазурь, только бы они излучали солнечное тепло.

Банкомет Изак Швалб роздал больше половины карт, собрал в тарелку деньги и медленно, не торопясь, начал раскладывать вторую колоду, карту за картой. Жадными глазами следила толпа игроков, какая карта бита. Шум и крики, остроты, брань и хохот становились все оглушительнее. А Швалб горячился и платил… Но вот в четвертом ряду у банкомета выпал трефовый туз. Поднимается крик.

– У кого трефовый туз?

– Рафалеско. Что же ты молчишь? Ты ведь выиграл… Получай деньги.

– Мы выиграли, – говорит Рафалеско Златке.

Она в восторге не столько от выигрыша, сколько от того, что Рафалеско разговаривает с ней, со Златкой… Рафалеско предъявляет банкомету карты, и публика смотрит на него с завистью: «Вот везет! Ну и счастливец! Ему кто-то дорогу перебежал с полными ведрами…» И актеры вымещают всю свою злобу на банкомете.

– Туз треф!.. Плати вчетверо… Давай деньги, Ицикл, давай!

– Даю, даю! – говорит Швалб и с удовольствием отсчитывает Рафалеско учетверенную ставку. С удовольствием, потому что Рафалеско не похож на других. Его не приводит в восторг выигрыш, но он и не шумит, не ругается, когда проигрывает. Он вообще какой-то особенный, не похожий на остальных. Рафалеско любят все актеры и актрисы без исключения. А больше всех любит его сестра директора Гольцмана, бедная Златка.

Сестра директора Гольцмана, Златка, и сама не рада, что так случилось. Она не может объяснить себе, что с ней творится; стоит ей увидеть Рафалеско, как она теряется и ноги у нее подкашиваются. А если увидит его в театре, на сцене, тут уж она сама не своя: только услышит его голос, сразу приходит в такое замешательство, что вот-вот, кажется, придется увести ее со сцены. Не раз она получала за это суровые нахлобучки от брата. (Гольцман – строгий режиссер даже по отношению к собственной сестре.) Он говорил в присутствии всех актеров:

– Ну и играла ты сегодня, Златка, как настоящая корова! Руки и ноги бы тебе перебить за такую игру.

Златка и сама знает, что руки и ноги ей надо перебить за такую игру. Но чем она виновата, что полюбила втайне этого прекрасного юношу с длинными белокурыми благоуханными волосами и ясными, нежными, добрыми глазами? А полюбила она его с первого взгляда, как только приехала сюда с матерью. И зачем ей было приезжать сюда? Чего ей недоставало дома, в местечке? Училась шить, понемногу зарабатывала. Так нет же, брат начал забрасывать их письмами, письмо за письмом, и деньги послал, – только бы они приехали, во что бы то ни стало приехали и притом как можно скорее. Ну вот они и приехали. И ее тотчас приспособили к делу. Вначале она играла роль субретки: ее нарядили в короткое платьице и надели ей такие узкие ботинки, что глаза у нее на лоб полезли. Затем нарумянили щеки, подвели глаза и стали учить, как стоять, как ходить, как кружиться и вертеться, как играть глазами. И кто ее учил? Брат, родной брат!.. Она жаловалась матери, но та утешала ее:

– Представь себе, дочь моя, что ты служишь у чужих и тебя заставляют лезть на чердак. Лучше бы это было?

Потом брату захотелось во что бы то ни стало сделать ее примадонной, но у нее не оказалось голоса. Брат был вне себя от гнева и передразнивал ее, показывая, как она поет:

– Ты визжишь, сестрица, как настоящая кошка, когда ей наступили на хвост…

Златка почувствовала некоторое облегчение только тогда, когда брат дал ей роль Юдифи в «Уриеле Акосте», и не столько потому, что эта роль ей очень понравилась, сколько оттого, что роль Акосты играл белокурый красавец с нежными, ясными, добрыми глазами, которому имя Рафалеско. О, что за прекрасное имя Рафалеско!.. Рафалеско!.. Из-за него одного стоит страдать, мучиться, разучивать роль, повторять, как попугай, причудливые слова, которых она совершенно не понимает, и выступать каждый вечер на сцене, которую она ненавидит от всей души. Ох, один бог в небесах знает, до чего ненавистны ей театр, сцена, артисты! И больше всех невзлюбила она компаньона брата – Изака Швалба. Она не может спокойно смотреть на красную физиономию этого человека, который не раз приставал к ней за кулисами. Когда никого поблизости нет, он больно щиплет ее и все спрашивает, любит ли она его: «Яблочко мое! Ты любишь меня, яблочко?» Златка молчит: «Господь бог бы его так полюбил, эту распухшую красную рожу, как я его люблю!» – думает она про себя. Она готова бежать, куда глаза глядят, но боится брата. Она бы плюнула на театр, но как расстаться с Рафалеско, с этим прекрасным белокурым юношей с ясными, добрыми, кроткими глазами?

Ах, Рафалеско! Рафалеско! Это дорогое, сладостное имя у нее всегда на устах. Это милое, дорогое имя она шепчет во сне и наяву. И не раз, лежа в постели, обнимала она холодную подушку и, прижимая ее к своей теплой девичьей груди, вспоминала слова из своей роли – роли Юдифи – в «Уриеле Акосте»: «Что может помешать мне горячо прижать его к своей груди?..» И она еще крепче прижимала холодную подушку к своей теплой девичьей груди, целовала ее во мраке ночи своими горячими девичьими губами и тихо-тихо повторяла чудесное имя: «Рафалеско! Рафалеско!»

По утрам, чуть только мать разбудит ее, первая ее мысль – о милом, дорогом Рафалеско. Сейчас она опять увидит его, будет репетировать с ним вместе. А потом она будет рядом с ним на сцене. С трепетным чувством, о котором никто даже не догадывается, подойдет она к нему близко-близко и будет жадно ловить его пленительные сладостные слова: «Юдифь, Юдифь! На каждом листочке твоих цветов горячими слезами написано, чем мы стали друг для друга…» И сердце ее заранее трепещет: «Рафалеско! Рафалеско!..»

Едва завидя его, она сразу теряется, меняется в лице, и трепет пробегает по всему ее телу. Она смущенно прячет лицо, чтобы скрыть обуревающие ее чувства.

Никто из всей актерской братии не замечает этого. Все слишком заняты картами. Один только Гольцман, который видит даже тогда, когда не смотрит, и слышит даже то, чего не говорят, – один Гольцман все видит, все слышит и думает про себя: «Слава богу, – не сглазить бы, – «парень» сам идет на удочку… Если удостоимся божьей милости, то в скором времени с помощью господней покажем кукиш всему миру и скажем аминь!»

– Морской бык! Что ты вдруг застопорил? Карты раздавай! – кричит Гольцман компаньону.

– Даю, даю! – отвечает Швалб, раздавая карты. Лицо его горит огнем-пламенем.

Вдруг раздается стук в дверь: раз, два, три. «Войдите», – отвечает несколько голосов. Открывается дверь. Оказывается, телеграмма.

– Изаку Швалбу.

– Откуда телеграмма?

– Из Лондона.

– Что за телеграмма?

– Погодите, дайте ему прочесть.

– Как может Швалб прочитать? Не его ума дело.

Изак Швалб первым долгом вернул из банка деньги всем игрокам. Это отняло немало времени: надо же иметь голову министра, чтобы помнить, кто сколько поставил. При этом на голову банкомета, по обыкновению, сыплются в изобилии проклятья и в воздухе летают язвительные насмешки и остроты.

Раздав деньги, Швалб на минуту побежал с телеграммой к хозяину гостиницы и попросил его прочитать, что там написано. Актеры остались в напряженном ожидании. Какие такие секреты могут быть у Швалба от его компаньона?.. Больше всех волновался, конечно, сам Гольцман. Он был крайне сконфужен тем, что компаньон оставил его одного среди всей этой актерской оравы. Он стоял как пришибленный, и все в нем кипело от гнева на этого грубияна Швалба. И зачем он только связался с ним?! «Холера бы взяла этого папиросника!..» Наконец с сияющим лицом вбежал Швалб и выпалил, обращаясь ко всей компании:

– Ребята, мы едем в Лондон!

Трудно представить себе впечатление, произведенное на актеров этим известием Один вскочил на стол и поднял правую руку:

– Ай, Лондон! Лондон! Лондон! Да здравствует Лондон!

Другой ударил себя по ляжкам:

– Меня уже давно тянет в Лондон, черт бы его побрал!

Третий – долговязый, сухопарый актер в клетчатых брюках – выпрямился во весь рост, заложил руки в карманы и, неимоверно тараща глаза, начал нараспев говорить «по-английски»:

– О, йес, йес, май дир, май бир, май кайк, май стайк, май ринг, май кинг [56].

Четвертый хлопнул одного из товарищей по плечу и пустился в пляс, распевая хриплым голосом украинскую песенку, бог весть откуда занесенную им сюда: «Гей був та нема, та пойихав до млына!» [57]

– Тише, байструки! – ударив кулаком по столу, повелительно закричал Гольцман тоном хозяина, сознающего свою власть над этими людьми. – Ишь, разошлись! Есть чему радоваться! Ни капли уважения к старшему. Волдырь вам на всю щеку! Холера вам в спину!

Затем он обратился к Швалбу:

– А ну-ка покажи телеграмму, Швалбочка.

– Показать телеграмму? – переспросил Швалб нерешительно. – Телеграмму показать? Хорошо, отчего не показать? Конечно, я тебе покажу. Непременно покажу. Но не сейчас, немного погодя. Я должен тебе раньше кое-что рассказать. Пойдем, если хочешь, со мной в погребок, там я тебе покажу.

И Швалб обратился ко всей компании:

– Кто идет со мной в погребок?

– Как «кто»? Все.

– В погребок! в погребок!

С криком и шумом вся братия покинула «Черного петуха» и отправилась в погребок.

Это собственно не погребок, а комната, даже не комната, а винная лавка. И даже не винная лавка, а попросту трактир. Но в Черновицах его называют «погребком». Когда в Черновицах говорят «идем в погребок», все понимают, что речь идет о погребе Меера, сына Бешла – так зовут владельца «погребка» (его отец, покойный Бешл, тоже был трактирщиком).

Примечания

1

Кантор – человек, читающий нараспев молитвы у аналоя во время синагогальной литургии.

2

«Кому от огня…» – слова из молитвы, где говорится, кому и какая смерть предназначена небесным судом.

3

«Хоральный» кантор. – В больших городах имелись, так называемые, «хоральные» синагоги, в которых пение кантора сопровождалось хором певчих.

4

Хедер – еврейская религиозная начальная школа.

5

Симхе – веселье.

6

Сосн-Весимхе – радость и веселье.

7

Меламед – учитель еврейской религиозной школы.

8

«Мойше» – унизительная кличка массового зрителя на «жаргоне» актеров еврейских бродячих театров того времени (завезено из Америки).

9

…хедером… – в данном случае подразумевается «труппой».

10

…не заикнутся о марках… – Имеется в виду особый контракт между антрепренером и актерами, согласно которому актеры получают в соответствии со своим амплуа не жалованье, а определенное количество «марок» на право получения пропорциональной доли от сбора.

11

Ребе – титул ученого; в данном случае имеется в виду меламед, учитель.

12

Еврейско-немецкий театр. – В 1883 году царским правительством в России было запрещено играть в театре на еврейском языке. В обход этого закона еврейские театры стали называться «еврейско-немецкими», а актерам приходилось вставлять в свою речь много немецких слов (современный народный еврейский язык принадлежит к группе германских языков, но отличается от немецкого своим произношением и грамматикой).

13

«Божья улица» – так в некоторых еврейских местечках называли улицу, на которой проживали представители еврейского клира – раввин, кантор и др.

14

Талескотн – четырехугольное полотнище, в основном, из белой тонкой шерсти с черными или синими полосами по краям и кистями по углам; в центре полотнища – круглый вырез, чтобы можно было продеть голову. Религиозные евреи носили талескотн постоянно, под верхней одеждой.

15

«Куне-Лемель» – пьеса А. Гольдфадена (1840–1908), поэта и драматурга, основателя современного еврейского театра.

16

«Великий, сильный и страшный» – фраза из библии (танаха); эпитеты бога.

17

…«Шмендрика», «Цингитанга», «Куне-Лемеля»… – герои из пьес А. Гольдфадена.

18

«Скрипка Давида» – пьеса И. Латайнера, автора многочисленных бульварных мелодрам, оперетток и водевилей.

19

«Бар-Кохба» – здесь: историческая оперетта А. Гольдфадена.

20

Извините, господин! (польск.)

21

«За грехи наши» – молитва из праздничной литургии.

22

…уже достигшего совершеннолетия… – Имеется в виду религиозное совершеннолетие у евреев, когда мальчику исполняется тринадцать лет (или бар-мицва).

23

…подобно праотцу Иакову… Или подобно царю Давиду… – библейские легенды.

24

«Горячие пирожки» – куплеты из оперетты Гольдфадена «Колдунья».

25

«Капцнзон и Хунгерман» – пьеса Гольдфадена.

26

Ханука – еврейский религиозный полупраздник (примерно, в ноябре-декабре).

27

…украдет у него мацу из-под подушки. – Пасха у евреев – «праздник свободы» (по библейской легенде – освобождение из египетского рабства). Во время вечерней пасхальной трапезы, которая продолжается несколько часов, так как при этом читаются молитвы и длинное сказание о чудесном избавлении от рабства, глава семьи сидит на специальном сиденье, обложенном подушками (сидит по-господски – символ избавления от рабства). В начале трапезы глава семьи прячет под подушкой кусок мацы (пресный пасхальный коржик), предназначенный для съедения в конце трапезы. Для того чтобы дети не уснули во время трапезы, практиковалась такая инсценировка: кто-либо из детей должен был украсть этот кусок мацы и вернуть его, когда он потребуется; за это дети получали орехи.

28

Пятидесятница (или шавуот) – еврейский религиозный праздник – пятидесятый день со второго дня пасхи (7 недель плюс 1 день).

29

Кущи (или суккот) – осенний еврейский религиозный праздник (9 дней).

30

Цимес – еврейское сладкое блюдо (из сладкой моркови).

31

Вел его на заклание – библейская легенда об Аврааме и Исааке. Согласно б-жьму повелению отец должен был принести сына в жертву, но в последний момент ангел остановил руку отца, уже занесенную над сыном, чтобы убить его.

32

Тэндэверенда – искаженное: ротонда.

33

Эй, ты! слышь! (молдавск.)

34

«Кадеш» – по закону еврейской религии в течение одиннадцати месяцев после смерти родителя сыновья должны ежедневно после каждой литургии в синагоге читать славословие («кадеш») богу в честь умершего.

35

«Да возвеличится и освятится» – начальные слова славословия «кадеш».

36

«Колдунья» – оперетта А. Гольдфадена.

37

Бен – сын.

38

«Хинке-Пинке» – название бездарнейшей пошлой оперетты.

39

Флекл – по-еврейски: палка.

40

Вместо «ресторация» – закусочная.

41

Энтл – по еврейски: утка.

42

Пуримшпилеры – актеры-любители, представлявшие в праздник «пурим» инсценировку сюжета библейской книги «Эсфирь» (Эстер).

43

Пурим – весенний еврейский религиозный полупраздник (за месяц до пасхи), установленный в память чудесного избавления от козней злого Амана, описанного в библейской книге «Эсфирь» (Эстер).

44

Ласточка – по-еврейски швалб.

45

…Иосифом и женой Потифара… – Библейская легенда об Иосифе-прекрасном, который будучи продан в рабство, служил у египетского вельможи Потифара. Жена Потифара стала преследовать своей страстью Иосифа, но он отверг ее любовь.

46

Левиафан (по-еврейски: левиосн) – легендарная рыба исполинского размера. Маленького доктора по фамилия Левиус прозвали Левиафаном по созвучию его фамилии со словом «левиосн».

47

До конца первой мировой войны Галиция, как известно, входила в состав Австро-Венгрии, и жившие там евреи считались «немецкими» евреями.

48

…кошерную колбасу… – то есть колбасу, приготовленную согласно предписаниям еврейской религии.

49

Марчелла Эмбрих. – Вероятно, речь идет об известной певице Марчелле Зембрих, сценическое имя Марцелины Коханской (1858–1935), колоратурное сопрано.

50

Корея… – По библейской легенде, Корей, двоюродный брат пророка Моисея, восстал против Моисея, и поэтому земля его поглотила.

51

…как на одиннадцатую казнь египетскую… – то есть как на совершенно лишнее. По библейской легенде «казней египетских» было всего десять.

52

«Хава», «В пятницу вечерком» – пошлые песенки.

53

…«отрока нет»… – библейская фраза.

54

…четыре древка – и под балдахин. – Венчание по еврейскому религиозному обряду совершается под балдахином о четырех древках.

55

Заехал в «Кишинев»? – В еврейском произношении: Кешенев, то есть в карман (по-еврейски: кешене).

56

Набор ничего не означающих слов, частично английских, частично выдуманных.

57

Он был, да не стал, да поехал на мельницу.

Конец бесплатного ознакомительного фрагмента.