Академия принцесс - Невеста для принца

Шеннон Хейл

Невеста для принца

Добрым друзьям, и особенно Рози, истинной горянке

Глава первая

За окном уж светает,

А мой рот все зевает,

И кровать умоляет остаться.

В песне горцев поется,

Что зима не сдается.

Что ж, пора за дела приниматься[1].

Мири проснулась от сонного блеяния козы. Кругом было темно, хоть глаз не открывай, но, наверное, козы учуяли, как рассвет просачивается сквозь щели в каменных стенах. Сон еще не прошел окончательно, но Мири все равно ощутила холод стылой поздней осени, зависший над одеялом, и ей захотелось свернуться калачиком и погрузиться в спячку, подобно медведю, который спит всю зиму, день и ночь.

Потом она вспомнила о торговцах, сбросила одеяло и села. Отец был уверен, что именно сегодня их повозки протиснутся по горной тропе и прогромыхают по деревне. В это время года все жители деревни запасались на зиму продуктами, и сегодня в последний раз выпадала возможность что-то купить, а потому они торопились добыть и наскоро обтесать несколько лишних блоков линдера, перед тем как перевал завалит снегом. Мири очень хотела как-то помочь.

Поморщившись от шороха матраса, набитого гороховой шелухой, Мири поднялась и осторожно перешагнула через отца и старшую сестру Марду, спавших на тюфяках. Целую неделю она лелеяла робкую надежду сбежать сегодня на каменоломню и начать работу до того, как туда придет отец. Может быть, тогда он не отошлет ее прочь.

Она натянула шерстяные рейтузы и рубашку, но не успела зашнуровать первый ботинок, как хруст гороховой шелухи поведал ей, что в доме проснулся кто-то еще.

Отец помешал уголья в очаге и подбросил высушенного козьего навоза. Вспыхнуло оранжевое пламя, а на стене появилась огромная отцовская тень.

— Уже утро? — Марда приподнялась на одной руке и, сощурившись, посмотрела на огонь.

— Для меня — да, — ответил отец.

Он взглянул на Мири, которая так и застыла в одном ботинке со шнурками в руках.

— Нет, — коротко сказал он.

— Папа… — Мири сунула вторую ногу в ботинок и подошла к нему, волоча шнурки по грязному полу. Она постаралась, чтобы ее голос звучал так, словно эта идея осенила ее только что. — В последнее время произошло столько несчастных случаев, да и погода ненастная, так что тебе не помешает моя помощь. Хотя бы до приезда торговцев.

Отец больше не стал произносить «нет», но по тому, как он сосредоточенно натягивал ботинки, она поняла, что именно это слово вертится у него на языке. Снаружи донеслась одна из песен, что поют рабочие по дороге на каменоломню: о том, что зима длится слишком долго. Она звучала все громче, настойчиво напоминая, что пора на работу, живее, живее, пока бригада не прошла мимо, пока снег не заточил гору в зимний панцирь. Сердце у Мири словно оказалось зажатым меж двух камней. С одной стороны, песня объединяла, а с другой — Мири туда не звали.

Не желая показать, как ей хочется пойти вместе со всеми, Мири пожала плечами и сказала: «Ну ладно». Потом достала из бочонка последнюю луковицу, отрезала ломоть коричневого козьего сыра и передала отцу, когда тот открыл дверь.

— Спасибо, мой цветочек. Если торговцы приедут сегодня, сделай так, чтобы я тобою гордился. — Он чмокнул ее в макушку и подхватил песню, догоняя остальных.

У Мири защипало в горле. Она сделает все, чтобы отец ею гордился.

Марда помогла сестре управиться по дому — они вычистили очаг, сгребли угли, разложили свежий козий помет на просушку, добавили воды в солонину, отмокавшую на ужин. Пока Марда напевала, Мири болтала о пустяках, ни разу не упомянув об отказе отца позволить ей работать в каменоломне. Но мрачное настроение давило на плечи, словно промокшая одежда, и девушке хотелось рассмеяться и стряхнуть его.

— На прошлой неделе я проходила мимо дома Бены, — начала рассказывать Мири, — а ее древний дед сидел на завалинке. Меня удивило, что его совсем не беспокоит муха, жужжащая перед лицом, а он вдруг — бац! — и убил ее, раздавил прямо у себя над губой.

Марда брезгливо поежилась.

— И знаешь, Марда, он ее там и оставил, — продолжила Мири. — Мертвая муха прилипла у него под носом. Завидев меня, он сказал: «Добрый вечер, голубушка», а муха… — У Мири живот свело от смеха. — Муха подрагивала, когда он шевелил губой… и… и… потом вдруг у нее распрямилось крылышко, и она будто бы помахала мне!

Марда всегда говорила, что не может устоять перед заразительным смехом Мири, от которого не только она — гора рассмеется! Но Мир и тоже любила смех сестры и готова была ради него отдать целую миску супа. Когда Марда смеялась, на душе становилось легче.

Они выгнали коз на улицу, в холодное промозглое утро, и начали их доить. На вершине горы уже стоял мороз в преддверии зимы, но с равнины дул теплый ветер. Пока всходило солнце, небо все время меняло цвет, становясь то розовым, то желтым, то голубым, но взгляд Мири упорно возвращался к западу, где пролегала дорога.

— Я решила, что снова буду вести дела с Энриком, — сказала Мири, — и на этот раз обязательно выжму из него что-нибудь сверх оговоренного. Будет здорово, правда?

Марда заулыбалась, напевая без слов. Мир и узнала песню, которую поют рабочие, вытягивая каменные глыбы из карьера. Песня помогала им действовать слаженно.

— Быть может, удастся получить чуть больше ячменя или соленой рыбы, — добавила Мир и.

— Или меда, — размечталась Марда.

— Еще лучше.

У Мири слюнки потекли при мысли о горячих сладких кексах, орехах в меду на праздник и еще капельке меда, припасенной на холодный зимний вечер, чтобы намазать на сухое печенье.

По просьбе отца Мири последние три года полностью взяла на себя закупки. В этом году она намеревалась заставить прижимистого торговца с равнины расплатиться за их линдер чуть щедрее. Она представляла, как улыбнется отец, услышав о ее успехах.

— Мне не дает покоя одна мысль, — сказала Марда, придерживая голову одной особенно строптивой козы, пока Мири заканчивала дойку. — После того как ты ушла, сколько еще продержалась муха на том же месте?

В полдень Марда отправилась помогать в каменоломню. Мири ни разу не заговорила о том, что Марда каждый день уходит, а она остается. Она никогда бы не призналась, что чувствует себя в эту минуту маленькой и никчемной. «Пусть они думают, будто мне все равно, — решила про себя Мири. — Потому что мне действительно все равно. Вот именно».

Когда Мири исполнилось восемь лет, все другие дети ее возраста начали работать в каменоломне — таскали воду, подносили инструменты, исполняли другие простые поручения. Она спросила у отца, почему ей нельзя помогать, а он взял ее на руки, чмокнул в макушку и покачал с такой любовью, что Мири готова была перепрыгнуть через горную вершину, если бы он попросил. А потом своим тихим мягким голосом отец сказал: «Ты никогда даже близко не подойдешь к каменоломне, мой цветочек».

Она не спросила его почему. С самого рождения Мири была маленькой и в четырнадцать лет отставала в росте от своих сверстниц. Если в деревне что-то считалось бесполезным, то говорили так: «Толку от него, как от слабака с равнины». Всякий раз, когда Мири это слышала, ей хотелось выкопать среди камней норку и забиться в нее подальше от всех глаз.

— Бесполезная, — со смехом произнесла она.

Слово больно жалило, но ей нравилось делать вид, даже перед самой собой, что ее это не трогает.

Мири погнала коз вверх по склону за их домом, где только и сохранилась высокая трава. За зиму деревенские козы обработают все горные луга до стерни. В самой деревне зелень не росла. Повсюду одни обломки камней — россыпью и кучами, на земле и под землей, все склоны усеяны щебнем, который скатывался на деревенские улицы. Такова цена соседства с каменоломней.

Мири слышала, как жаловались на это торговцы с равнины, но она привыкла к кучам щебня под ногами, белой тонкой пыли в воздухе и стуку отбойных молотков, словно сердцебиению горы.

Линдер. Единственный урожай, который с давних времен собирали на горе Эскель жители деревни, единственное средство их существования. Когда в одной каменоломне линдер заканчивался, люди начинали разрабатывать новую, а в старую переносили деревню. Каждая каменоломня давала свой вид блестящего белого камня. Они добывали линдер с бледными прожилками розового, голубого, зеленого цветов, а теперь серебряными.

Мири привязала коз к искривленному дереву, уселась на общипанную траву и сорвала крошечный розовый цветок, распустившийся в расщелине между камней. Цветок мири.

В тот день, когда она родилась, в теперешней каменоломне обнаружили новые залежи линдера, и отец захотел назвать дочь в честь камня.

— Этот линдер самый прекрасный из найденного до сих пор, — сказал он ее маме, — чисто-белый, с серебряными прожилками.

Но, судя по истории, которую Мири не раз вытягивала из отца, мама отказалась:

— Не хочу, чтобы дочь носила имя камня.

И выбрала имя Мири — так назывался цветок, победивший камень в своем стремлении увидеть солнце.

Отец рассказывал, что, несмотря на боль и слабость после родов, мама никак не хотела расставаться со своей крошечной дочкой. Через неделю мама умерла. И хотя Мири не могла что-то помнить, а лишь представляла благодаря воображению, та неделя, которую она провела на руках у матери, стала самым ценным в ее жизни, и она хранила этот образ глубоко в сердце.

Мири покрутила цветок между пальцев, и тонкие лепестки оторвались, подхваченные ветром. Народная мудрость гласила, что можно загадывать желание, если все лепестки оторвутся за один поворот.

Чего бы ей такого пожелать?

Мири посмотрела на восток, где желто-зеленые склоны и плато горы Эскель подбирались к серо-голубой вершине. Потом на север, где горная цепь стояла как вечная стена, переливаясь разными красками — фиолетовой, синей и серой.

На юге она не могла разглядеть горизонт, но где-то там раскинулся таинственный океан. А на западе пролегала торговая дорога, ведущая к перевалу, затем в низины и остальное королевство. Мири не представляла себе жизнь на равнине, точно так же, как не могла отчетливо представить океан.

Ниже по склону находилась каменоломня: сумбурное скопище наполовину выдолбленных глыб, грубо обтесанных блоков, мужчин и женщин, орудующих колотушками и клиньями, ломами и резцами: с помощью этих инструментов они добывали из горы камень, вытягивали его на поверхность, а затем придавали форму прямоугольника. Даже на вершине склона до Мири доносился ритмичный перестук колотушек, резцов и ломов; от вибрации земля, на которой она сидела, сотрясалась.

В уме прозвучала едва уловимая команда «Полегче удар», а вместе с ней пришло воспоминание о Дотер, одной из работниц каменоломни. Язык горы. Мири даже подалась вперед, стремясь уловить больше.

Рабочие каменоломни прибегали к этому способу общения, при котором не нужно было говорить вслух — все и так прекрасно тебя слышали, несмотря на глиняные затычки в ушах и оглушительный стук молотков. На языке горы можно было общаться только в каменоломне, но Мири иногда улавливала какие-то отзвуки, если сидела поблизости. Она точно не знала, как это получается, но слышала, как один каменотес рассказывал, будто все их удары и песни накапливаются в горе, а потом, когда нужно что-то сказать другому каменотесу, гора использует накопленный ритм, передавая сообщение. Как раз сейчас Дотер, должно быть, велела какому-то работнику не так сильно бить по клину.

Как это прекрасно — петь ритмичную песню, мысленно обращаясь к своему другу, работающему неподалеку. Вместе трудиться.

Стебель цветка начал ломаться в пальцах. Так чего же пожелать? Быть высокой, как дерево, иметь руки как у отца, чуткий слух, чтобы слышать, когда линдер созреет для сбора, а еще силу, чтобы добыть его. Но желать невозможное — значит оскорбить цветок и проявить неуважение к Богу, который его создал. Ради забавы девочка пожелала все невозможное: чтобы мама была жива, чтобы у самой Мири появились ботинки, которые не проткнуть никакому осколку камня, чтобы снег превратился в мед. IT чтобы быть полезной своей деревне, как ее родной отец.

Ниже по склону раздалось отчаянное блеяние. Мири взглянула в ту сторону. Мальчишка лет пятнадцати гнался за сбежавшей козой, пересекая мелкий, по колено, ручей. Высокий и худой, с рыжеватыми кудрями и сохранившими летний загар руками и ногами. Петер. Раньше она прокричала бы ему «привет», но в последний год у нее появилось какое-то странное чувство, и теперь она скорее спряталась бы от Петера, чем стала швырять ему в спину камешки.

Она начала замечать то, чего раньше не замечала: светлые волоски на загорелой руке, морщинку между бровями, которая становилась глубже, если он недоумевал. Все это ей очень нравилось. И заставляло гадать, подмечает ли он такие же вещи в ней.

Мири перевела взгляд с облысевшего цветка на кудрявую голову Петера и пожелала то, что даже страшно произнести вслух.

— Я хочу… — прошептала она. Хватит ли у нее смелости? — Я хочу, чтобы мы с Петером…

Внезапно протрубил рожок, отозвавшись эхом в скалах. Мири от неожиданности выронила стебель цветка. В деревне ни у кого не было рожка, значит приехали торговцы. Ей не хотелось идти на зов приезжих, как идет собака на свист хозяина, но любопытство победило гордость. Мир и схватила веревки и потянула коз вниз по склону.

— Мири!

Петер подбежал к ней, таща на привязи своих коз. Мири понадеялась, что не перепачкала лицо грязью.

— Привет, Петер. А ты почему не на работе?

В большинстве семей забота о козах и кроликах возлагалась на самых молодых или самых старых, кто не мог работать в каменоломне.

— Сестра захотела научиться работать колотушкой, а у бабушки разболелись кости, вот мама и попросила меня присмотреть за козами. Ты знаешь, кто это трубит?

— Торговцы, наверное. Но почему столько шума:

— Вечно эти жители равнин важничают, — сказал Петер.

— Наверное, один из них узнал хорошую новость, вот они и трубят на весь мир.

Петер улыбнулся своей кривоватой улыбкой. Их козы недовольно блеяли друг на друга, напоминая маленьких детей, затеявших ссору.

— Ой, в самом деле? — спросила Мири у главной строптивицы, словно понимая, о чем спор.

— Что? — удивился Петер.

— Твоя коза говорит, что от холодного ручья все ее молоко испугалось и сбежало.

Петер расхохотался, и Мири захотелось сказать что-то еще, умное и чудесное, но все мысли разлетелись, поэтому она стиснула зубы, пока не ляпнула что-нибудь глупое.

Они остановились у дома Мири, чтобы привязать коз. Петер хотел помочь девочке и забрал у нее веревки, но козы начали бодаться, привязи перепутались, и Петер внезапно оказался связанным по ногам.

— Погодите… перестаньте, — сказал он и шлепнулся на землю.

Мири попыталась ему помочь, но вскоре с хохотом растянулась на земле рядом с Петером.

— Мы угодили в рагу из козлятины. Спасения нет.

Когда наконец они распутали веревки и поднялись на ноги, Мири вдруг захотелось поцеловать Петера в щеку. Испугавшись этого желания, она смущенно притихла.

— Ну и путаница, — сказал он.

— Да. — Мири потупилась, отряхивая юбку Она подумала, что лучше сразу его поддразнить, пока он не прочел ее мысли. — Если что тебе и удается в жизни, Петер, сын Дотер, то это создавать путаницу.

— И мама всегда так говорит, а все знают, что она никогда не ошибается.

Внезапно до Мири дошло, что шум в каменоломне стих и единственный доносящийся стук — это ее собственное сердцебиение. Хоть бы Петер его не услышал! Тут раздался очередной призыв рожка, и они побежали.

Повозки торговцев выстроились в центре деревни в ожидании начала торгов, однако все взгляды были прикованы к голубой карете, затесавшейся среди повозок. Мири слышала о каретах, но никогда прежде не видела ни одной. Должно быть, с торговцами приехала какая-то важная шишка.

— Петер, давай посмотрим… — начала говорить Мири, но тут Петера окликнули Бена и Лиана.

Девушки замахали руками, призывая его к себе. Бена была такой же рослой, как Петер, с волосами темнее, чем у Мири (когда она их распускала, они доходили до пояса), а большеглазая Лиана считалась первой красавицей деревни. Они были на два года старше Петера, но в последнее время девушки почему-то чаще других улыбались именно ему.

— Давай посмотрим вместе с ними, — сказал Петер, махая им в ответ и смущенно улыбаясь.

Мири пожала плечами:

— Иди.

Она побежала в другую сторону, нырнула в толпу ожидающих каменотесов, чтобы отыскать Марду, и ни разу не оглянулась.

— Как ты думаешь, кто это? — спросила Марда, шагнув к сестре, как только та приблизилась.

Даже в большой толпе Марда начинала нервничать, если рядом не было никого из родных.

— Не знаю, — сказала Эса, — но мама говорит, что сюрприз от жителя равнины — это змея в коробке.

Эса была худенькой, но не такой маленькой, как Мири, с теми же рыжевато-каштановыми волосами, как у ее брата Петера. Она рассматривала карету, подозрительно морщась. Марда кивнула. Дотер, мать Петера и Эсы, прославилась своими мудрыми изречениями.

— Сюрприз, — протянула Фрид. У нее были черные волосы до плеч, а с лица не сходило удивленное выражение. В свои шестнадцать она была такой же широкоплечей и большерукой, как любой из ее шести старших братьев. — Кто это может быть? Какой-нибудь богатенький торговец?

Один из приезжих посмотрел в их сторону со снисходительной улыбкой:

— Ясно же, что это посланник короля.

— Короля?!

Мири вдруг поняла, что таращит глаза, как какая-нибудь дремучая горянка, но ничего не смогла с собой поделать. За всю ее жизнь ни один посланник короля не поднимался на гору.

— Приехал, должно быть, объявить гору Эскель новой столицей Данленда, — изрек торговец.

— Королевский дворец прекрасно разместится в каменоломне, — подхватил другой.

— В самом деле? — спросила Фрид, и оба торговца фыркнули.

Мири сердито взглянула на них, но промолчала, боясь показаться невежественной.

Опять прозвучали фанфары, ярко одетый человек поднялся на козлах и натужно завопил тонким голоском:

— Призываю вас всех выслушать главного делегата Данленда!

Из кареты появился худенький человечек с короткой заостренной бородкой и поморщился в лучах яркого солнца, отраженных от белых стен старой каменоломни. Оглядев толпу, он еще больше нахмурился.

— Дамы и господа… — Он замолк и рассмеялся, видимо сочтя это забавным. — Жители горы Эскель! Ваша территория не имеет делегата при дворе, поэтому его величество король послал меня сообщить вам одну новость.

Ветер прилепил длинное желтое перо шляпы ему на лоб. Он отбросил перо назад. Кое-кто из деревенских мальчишек засмеялся.

— Этим летом священники Создателя созвали совет в день рождения принца. Они расшифровали посланные им знаки и определили местонахождение его будущей невесты. Все указывает на гору Эскель.

Главный посланник сделал паузу, явно ожидая реакции, хотя какой именно, Мири не поняла. Радостных возгласов? Возмущенных криков? Посланник вздохнул и заговорил громче:

— Вы такие отсталые, что не знаете обычаев собственных предков?

Мири хотелось выкрикнуть ему достойный ответ, но, как и все остальные, она продолжала молчать.

Некоторые из торговцев посмеивались в кулак.

— Существует древняя данлендская традиция, — продолжил главный посланник, отводя с лица потрепанное ветром перо. — После долгих дней поста и молитв священники исполняют ритуал, определяя город или селение, в котором живет будущая принцесса. Затем принц знакомится со всеми благородными дочерьми родом из этого места и выбирает себе невесту. Можете быть уверены, предсказание оракулов явилось шоком для многих жителей Данленда, но кто мы такие, чтобы оспаривать священников самого Создателя?

По его тону Мири догадалась, что он пытался-таки поспорить со священниками самого Создателя, но безрезультатно.

— Согласно традиции, король издал приказ учредить академию с целью подготовить потенциальных молодых невест. Закон требует, чтобы академия находилась в избранном городе, но в вашей деревне… — он прищурился и огляделся вокруг, — нет ни одного здания подходящего размера. При данных обстоятельствах оракулы согласились, чтобы академию разместили в старом каменном доме министра возле горного перевала. Уже сейчас королевские слуги готовят его к использованию.

Перо защекотало ему щеку, и он прибил его, как муху.

— Завтра все девушки этой деревни в возрасте от двенадцати до семнадцати лет обязаны явиться в академию, где их будут готовить к встрече с принцем. Ровно через год принц поднимется на гору и посетит бал. Он сам выберет себе невесту среди выпускниц академии. Так что готовьтесь.

Перо, подхваченное ветром, закрыло ему глаз. Тогда главный посланник оторвал его от шляпы и швырнул на землю, но ветер подхватил его, и оно перемахнуло через ущелье и унеслось прочь. Главный посланник нырнул в свою карету еще до того, как перо скрылось из виду.

— Змея в коробке, — прокомментировала Мири.

Глава вторая

Добавь воды в овсянку

И посоли покруче,

Но сытно вряд ли будет,

И вкус не станет лучше.

Давайте займемся делом, ради которого мы сюда приехали, — прокричал один из торговцев.

Своим призывом он нарушил тишину. Даже такая странная новость не могла помешать самым важным торгам года.

— Энрик! — Мири подбежала к торговцу, с которым имела дело последние два года.

Тощий и бледный, с тонким длинным носом, он смотрел на Мири сверху вниз, напоминая птицу, давно не лакомившуюся червячком.

Энрик подъехал на повозке к сложенным каменным блокам — результату семейного труда за три месяца. Мири не преминула обратить его внимание на один особенно большой блок и на качество других камней с серебряной зернистостью, а сама тем временем рассматривала припасы в повозке, подсчитывая, сколько продуктов понадобится ее семье, чтобы продержаться зиму.

— Не зря ты приехал в этот раз, камень того стоит, — сказала она, стараясь подражать дружелюбным, но солидным интонациям Дотер. Никто никогда не спорил с матерью Эсы и Петера. — Но чтобы не запрашивать лишнего, я поменяю наш камень на все, что есть в твоей повозке, исключая бочонок зерна, один мешок чечевицы и ящик соленой рыбы, если только ты прибавишь этот горшочек меда.

Энрик прищелкнул языком:

— Малышка Мири, твоей деревне еще повезло, что нашлись торговцы, решившие проделать весь этот долгий путь ради одного только камня. Я дам тебе половину того, что ты просишь.

— Половину? Ты шутишь!

— Посмотри вокруг, — сказал он. — Заметила, что в этом году повозок гораздо меньше? Остальные торговцы повезли товар к академии, а не сюда в деревню. Кроме того, твоему отцу понадобится гораздо меньше продуктов, когда вы с сестрой уедете.

Мири сложила руки на груди.

— Все эти разговоры об академии — очередная уловка, чтобы обмануть нас, да? Я так и знала, что здесь какой-то грязный подвох. Никакой житель равнины не допустит, чтобы девушка из Эскеля попала в королевскую семью.

— После новости об академии ни одна семья, где есть дочери на выданье, не выручит больше, так что соглашайся на мое предложение, пока я не уехал.

Отовсюду слышались возгласы разочарования. Мама Петера раскраснелась и что-то кричала, мама Фрид, судя по всему, была готова пустить в ход кулаки.

— Но я… я хотела… — А ведь Мири уже представляла, как явится домой, торжествуя победу, и принесет запасов на две семьи.

— Но я хотела… — передразнил ее Энрик писклявым голосом. — Ну-ка, подбери губы, а то дрожат. Так и быть, я дам тебе мед, но только потому, что однажды ты можешь стать моей королевой.

Сказал и рассмеялся. Мири даже не обиделась — все-таки мед она получила. А если и обиделась, то не очень сильно.

Энрик хотя бы подъехал к дому и помог ей выгрузить продукты. И у Мири появилась возможность порадоваться, глядя, как он часто спотыкается о камни и чуть не падает.

Дом Мири был выстроен из пустой породы, простого серого камня, который добывают из земли, чтобы добраться до линдера. Задняя стена дома опиралась на срез брошенной каменоломни, которую разрабатывали, когда отец был ребенком, добывая линдер с бледно-голубыми прожилками. Обломки линдера и пустой породы громоздились аж до подоконников.

Весь день Мири трудилась по дому, сортируя и раскладывая зимние припасы и гоня прочь мысль, что этого не хватит для троих на всю зиму. Можно, конечно, забить кроликов и даже одну козочку, но тогда им придется довольно туго будущей зимой и все последующие зимы. «Глупые, бесчестные торговцы».

Когда солнечный свет, проникающий сквозь жалюзи, стал мутно-оранжевым, стук, доносившийся с каменоломни, начал стихать. К тому времени, как отец и Марда открыли дверь, окончательно стемнело. Мири приготовила рагу из свинины, овса и лука со свежей капустой, чтобы отметить торговый день.

— Добрый вечер, Мири, — сказал отец, целуя ее в макушку.

— Я заставила Энрика отдать нам горшочек меда, — сообщила Мир и.

Марда и отец что-то промямлили по поводу ее маленькой победы, но неудачная торговля и странные новости об академии не давали им покоя, так что никто не сумел изобразить радость даже при известии о меде.

— Я не еду, — объявила Мири, гоняя по тарелке остывающее рагу. — А ты, Марда?

Сестра пожала плечами.

— Неужели они думают, что деревня обойдется без половины девушек? — продолжала Мири. — Кто станет помогать тебе в каменоломне, когда Марда уедет? А кто, кроме меня, будет присматривать за домом, ухаживать за кроликами и козами и выполнять другие мои обязанности? — Она уставилась на огонь, прикусив губу. — Что думаешь, папа?

Отец потер мозолистым пальцем грубую столешницу. Мири притихла, как кролик, ожидая ответа.

— Мне будет не хватать моих девочек, — сказал отец.

Мири выдохнула. Отец на их стороне, он не позволит жителям равнины увезти ее из дома. И все равно кусок в горло не лез. Вместо того чтобы закончить ужин, она принялась напевать песенку про завтрашний день.

Глава третья

Завтра — это алый всполох на закатном небе.

Завтра — это темной ноги сумрачная тишь.

Завтра скажет правду о сегодняшней печали,

В легком вздохе утра эту правду ты услышь.

Перед рассветом Мири разбудил сигнал трубы. Тот же звук, что днем вызывал любопытство и даже смех, теперь вселял тревогу. Не успела она встать, как отец оказался у двери, и то, что он там увидел, заставило его нахмуриться.

Первым делом Мири подумала о бандитах, но с какой стати им нападать на Эскель? Каждый житель деревни знал историю последней бандитской атаки, случившейся еще до рождения Мири. Когда изможденные отщепенцы добрались наконец до деревни на вершине горы, они не обнаружили там ничего ценного, зато натолкнулись на толпу мужчин и женщин, закаленных годами труда в каменоломне. Бандиты бежали с пустыми руками, заработав несколько синяков, и больше никогда не возвращались.

— Что там, папа? — спросила Мири.

— Солдаты.

Мири спряталась за его спиной и выглянула из-под локтя. Солдаты разошлись попарно, освещая себе дорогу факелами. Двое приблизились к их дому. Мири разглядела при свете факела их лица: один был старше ее отца, высокий, суровый, а второй казался зеленым мальчишкой, нарядившимся в чужую форму.

— Мы пришли забрать ваших девушек, — сказал старший и сверился с выжженными на тонкой деревянной доске пометками, в которых Мири не разобралась. — Марду и Мири.

Марда стояла по другую руку отца. Он обнял обеих дочерей за плечи.

Солдат прищурился, глядя на Мир и:

— Тебе сколько лет, девочка?

— Четырнадцать, — ответила она, сердито сверкнув глазами.

— Точно? А выглядишь ты…

— Мне четырнадцать.

Юный солдат ухмыльнулся своему напарнику:

— Должно быть, жиденький горный воздух.

— Ну а ты? — Старший солдат с сомнением посмотрел на Марду.

— Мне исполнится восемнадцать в третьем месяце.

Он пошлепал губами:

— Тогда пролетаешь. Принцу будет восемнадцать в пятом месяце этого года, а претендентка не должна быть старше принца. Мы заберем только Мири.

Солдаты застыли в ожидании, переминаясь на каменных осколках. Мири посмотрела на отца.

— Нет, — наконец произнес он.

Молодой солдат фыркнул и бросил взгляд на старшего:

— А я думал, ты шутил, когда сказал, что они могут не согласиться. Он говорит «нет», как будто у него есть выбор. — Солдат даже согнулся от смеха.

Мири громко расхохоталась ему в лицо, и от удивления он умолк. Она не желала, чтобы какой-то житель равнины насмехался над ее отцом.

— Отличная шутка, мальчик притворяется солдатом, — язвительно произнесла Мири. — И как только мамочка отпустила тебя от своей юбки?

Он сердито посмотрел на нее:

— Мне семнадцать и…

— В самом деле? Видимо, загрязненный воздух равнины сдерживает рост.

Молодой солдат подался вперед, словно собираясь ударить Мири, но отец загородил ее собой, а второй солдат оттянул своего напарника назад и злобно зашептал ему что-то на ухо. Мири была рада отомстить за обиду, но сейчас она почувствовала холод и усталость. Она прислонилась к отцу, стараясь не расплакаться.

— Послушайте, — вежливо заговорил старый солдат, — мы здесь для того, чтобы благополучно доставить девушек в академию. Это приказ короля. Мы не хотим никому причинять неприятности, но у меня приказ отправлять прямо в столицу любого, кто окажет сопротивление.

Мири уставилась на него, не веря своим ушам.

— Папа, я не хочу, чтобы тебя арестовали, — прошептала она.

— Ларен! — окликнул отца Оз, один из жителей деревни. — Выходи на собрание.

Солдаты последовали за ними в центр деревни. Пока взрослые и солдаты переговаривались, Мири и Марда присоединились к другим девушкам и парням, которые наблюдали в сторонке, ожидания решения. Взрослые спорили с солдатами, а те, в свою очередь, пытались их успокоить и заверить, что девушкам ничего не грозит, о них будут хорошо заботиться, к тому же и уедут они не очень далеко, на расстояние трехчасовой ходьбы.

— Но как мы обойдемся без помощи девочек в каменоломне? — спросила мама Фрид.

Разумеется, никто не сказал: «Как мы обойдемся без Мири?» Она сложила худенькие руки на груди и отвела взгляд.

Шел жаркий спор о девушках, которые нужны в деревне, о скудных припасах на зиму, об угрозе ареста и неизвестности, ожидающей девушек в академии. Солдаты продолжали отвечать на вопросы, утверждая, что учеба в академии — это честь, а не наказание. Мири видела, как Оз задал вопрос отцу и тот, подумав немного, согласно кивнул. Ее охватила дрожь.

— Девушки, подойдите сюда! — крикнул Оз.

Девушки отошли от юношей и приблизились к взрослым. Мири заметила, что Марда держится поодаль.

— Девушки… — Оз окинул их взглядом и потер бороду тыльной стороной ладони. Он был крупный мужчина, известный крутым нравом, но сейчас его глаза излучали доброту. — Мы все согласились, что вам лучше пойти учиться в новоиспеченную академию, о которой талдычил делегат с равнины.

В толпе раздались вздохи и стоны.

— Только не волнуйтесь. Я верю этим солдатам, что с вами все будет хорошо. Мы хотим, чтобы вы прилежно занимались, прилагали все старания и проявляли уважение, когда понадобится. Идите собирать вещи, и поживее, не плетитесь нога за ногу. Покажите этим пришельцам с равнины стойкость жителей горы Эскель.

Неожиданно рядом с Мири оказался Петер.

— Пойдешь? — спросил он.

— Наверное, да. Не знаю. — Она покачала головой, пытаясь привести мысли в порядок. — А ты: То есть, конечно, не пойдешь… ты ведь мальчик. Я про другое: хочешь, чтобы я не пошла? Ладно, не отвечай.

Он озорно улыбнулся:

— Ты хочешь от меня услышать, что я буду по тебе скучать.

— А вот я буду скучать по тебе. Кто еще способен так запутать любое дело?

Уходя, Мири пожалела, что не может взять свои слова обратно и сказать вместо них что-нибудь хорошее, искреннее. Она повернулась к Петеру, но он уже разговаривал с Беной и Лианой.

Тут из дома возвратилась Марда с узелком одежды и мешком продуктов для Мири. Отец обнял обеих дочерей. Мири прижалась к его груди, и он закрыл собой свет факелов и тех, кто прощался рядом. Разумеется, объятие означало, что он любит ее, хотя отец ни разу не говорил об этом вслух. Разумеется, он будет скучать по ней. Но Мири невольно спросила себя, как бы он отреагировал, если бы в академию сейчас отправлялась не она, а Марда, дочь, работающая с ним бок о бок в каменоломне. Стал бы он протестовать сильнее? Отказался бы ее отпустить?

«Скажи, что будешь по мне сильно скучать, — подумала она. — Заставь меня остаться».

Отец только крепче ее обнял.

Мири почувствовала, что ее разрывают пополам, как старую рубаху, которая годится лишь на тряпки. Как ей вынести разлуку с родными и то, что придется подчиняться какому-то незнакомцу с равнины? Как ей смириться с тем, что отцу все равно, останется она или уедет?

Отец ослабил объятия, и Мири отстранилась. Скрип гравия говорил о том, что почти все девушки уже отправились в путь.

— И мне пора, — сказала Мири.

Марда в последний раз обняла сестру. Отец только кивнул. Мири уходила не спеша — все надеялась, что он окликнет ее, попросит вернуться.

Покидая деревню, Мир и остановилась и оглянулась. Четыре десятка домов приткнулись к ободранным стенам мертвой каменоломни. На краю деревни стояла каменная часовня, ее старую деревянную дверь украшала резьба с библейским сюжетом о первом обращении Бога-Создателя к людям. Небо на востоке окрасилось в рыжий и желтый цвет, освещая деревню, словно пожаром.

Мири разглядела склон холма, на котором проводила вторую половину дня с козами, и удивилась, почувствовав облегчение оттого, что сегодня ей не придется там сидеть, наблюдая за работой в каменоломне. Хруст камней под ногами девушек дарил обещание чего-то другого — нового места, новых возможностей.

— Поторопись, — велел солдат, замыкавший шествие, и Мири подчинилась.

Девушки рассредоточились по мелким группам, но Мири не решила, к кому присоединиться. Последние несколько лет все ее друзья детства постепенно переходили работать в каменоломню, и Мири привыкла к одиночеству и у себя дома, и на вершине холма с козами. В иное время рядом с ней обычно держалась сестра Марда.

Впереди шагали Эса и Фрид. Мири пробежалась трусцой, чтобы поравняться с ними. После давнишнего несчастного случая Эса не владела левой рукой, но все же работала в каменоломне, когда особенно сильно не хватало людей, а Фрид вообще выполняла самую сложную работу среди каменотесов. Мири восхищалась обеими девушками. Даже если они считают ее обузой для остальной деревни, она не подаст виду, что ее это задевает.

Терзаясь неуверенностью, Мири все-таки взяла Эсу за руку Деревенские девушки всегда делали так на прогулке. Дотер, мама Эсы, как-то раз сказала, что этот обычай зародился в старину: девушки держались за руки, чтобы не соскользнуть со скалы. Впрочем, Мири в одиночку скакала по горе Эскель лет с пяти и делала это ловко, как козочка.

— Как вы думаете, к чему все это на самом деле? — спросила Мири.

Эса и Фрид покачали головами. Мири внимательно посмотрела на обеих, пытаясь прочесть в их глазах, не хотят ли они, чтобы она ушла.

— Я уверена, эта выдумка про принцессу — уловка торговцев, — продолжила Мири.

— Мама ни за что бы не отпустила меня, если бы думала, что здесь нас ждет беда, — сказала Эса. — Но она тоже ничего не понимает.

Фрид уставилась вперед, словно перед ней возникла сама смерть:

— А как принц собирается решать, на ком жениться? Устроит соревнования, как на празднике, когда мы бегаем, поднимаем камни или швыряем их, кто дальше?

Мири расхохоталась, слишком поздно сообразив, что, судя по серьезному выражению лица, Фрид не шутит. Тогда Мири прокашлялась.

— Не знаю, но мне трудно поверить, что на равнинах женятся по любви.

— Да любят ли они вообще хоть что-то? — с сомнением произнесла Фрид.

— Свой собственный запах, наверное, — пошутила Мири.

— По крайней мере, в моем доме будет на один рот меньше, — заключила Эса и оглянулась, вспомнив о родных. — Глядите, вон идет Бритта. Глазам своим не верю, что и она с нами.

— Она родилась на равнине, — заметила Фрид.

— Но прожила на горе все лето, так что, наверное, собирается здесь остаться, — сказала Эса.

Мири бросила взгляд через плечо и увидела, что Бритта не присоединилась ни к одной компании и идет одна. Девушке с равнины было пятнадцать лет, и она отличалась особой хрупкостью, словно ни разу в жизни не пасла коз и не приготовила ни одной головки сыра. Щеки ее напоминали румяное яблочко, особенно когда она изредка улыбалась, становясь необычайно хорошенькой.

— Я еще ни разу с ней не говорила, — призналась Мири.

— Да она почти ни с кем не разговаривает, — заметила Эса. — По-моему, она просто не замечает никого вокруг, даже если к ней обращаются.

— Она и в каменоломне так себя вела, — подхватила Фрид. — Таскала воду этим летом, но, когда рабочие просили напиться, вела себя словно глухая. Спустя пару недель Оз сказал: «Какой с нее толк?» — и отправил домой.

В деревне поговаривали, что родители Бритты погибли в результате несчастного случая, а единственные родственники, как оказалось, жили на горе Эскель. Поэтому однажды весенним утром Бритта приехала в повозке торговца, привезя с собою мешок с одеждой и продукты, купленные на деньги, вырученные от продажи родительского имущества. Но сейчас она ходила в рубахе и рейтузах, как и остальные деревенские девушки, а не в платьях из крашеных тканей.

— Поверить не могу, что Петер считает ее хорошенькой, — сказала Эса.

У Мири запершило в горле.

— Правда? А мне она не кажется хорошенькой. То есть ведет она себя заносчиво, словно мы ее не достойны.

— Все, кто живет на равнинах, считают себя выше нас, — подхватила Фрид.

— Это мы живем на горе, — сказала Мири, — так разве не мы выше их?

Эса ухмыльнулась, глядя на солдат, а Фрид сжала кулаки. У Мири потеплело на душе оттого, что они разделяют ее чувства.

Три часа они шли по дороге, обходя лужи, рытвины и валуны, оставшиеся от давно заброшенных карьеров, пока наконец не заметили крышу академии. Мири видела ее шесть лет назад, когда деревня устроила в этих каменных стенах весенний праздник. Но позже все решили, что добираться туда слишком долго, и больше этот дом не использовался.

Его называли каменным домом министра, и жители деревни предполагали, что когда-то здесь жил придворный министр, надзиравший за разработкой каменоломни. Теперь на горе не было такого начальства, но дом вызвал у Мири желание узнать, какие еще чудеса встречаются на равнине, которую отсюда не видать.

Даже издалека девочка разглядела белый блестящий линдер, заложенный в цоколе, — это был единственный обработанный линдер, какой она видела в своей жизни. Остальная часть дома была выстроена из серого бута, причем каждый камень имел правильную форму — обтесанные гладкие кубы в идеальной кладке. К главному входу вели три ступени, резной фронтон поддерживался колоннами. На крыше несколько человек устраняли последствия бурь. Другие рабочие с равнины вставляли в пустые оконные рамы стекла, выдергивали траву, выросшую между каменными плитами и ступенями, и сметали накопившуюся за много лет грязь.

Девушки разбрелись в разные стороны: кто заглядывал в повозки, кто смотрел на суету. Всего их было двадцать; Герти, самой младшей, едва исполнилось двенадцать, а старшей, Бене, — семнадцать с половиной.

В дверях здания появилась женщина. Высокая и худая, с впалыми щеками и жидкими волосами. Она ждала, и Мири стало неловко, что она, как невежественная простушка, стоит здесь и глазеет по сторонам, не зная, что делать.

— Подойдите ближе, — велела женщина.

Мири попыталась встать в строй с остальными, но девушки не поняли ее намерений и образовали маленькую толпу, а не прямую линию.

— Теперь я вижу, что правильно оценила ситуацию. Работа с горянками предстоит большая. — Женщина поджала губы. — Я Олана, дочь Манса. Вы будете называть меня наставница Олана. Я слышала об отдаленных территориях Данленда — ни тебе городов, ни рынков, ни благородных семейств. Что ж. Как только вы пройдете меж этими колоннами и окажетесь в здании, вы тем самым дадите согласие подчиняться мне во всем. Если я должна превратить необразованных девушек в утонченных особ, мне необходим строгий порядок в академии. Это понятно?

Фрид покосилась на Олану:

— То есть вы хотите сказать, что нам необязательно ходить в академию, если мы не желаем?

Олана прищелкнула языком:

— Это еще хуже, чем я ожидала. С тем же успехом я могла бы учредить академию в амбаре.

Фрид заволновалась и принялась озираться, пытаясь понять, какую оплошность она допустила.

— Простите нашу грубость, наставница Олана, — шагнула вперед Кэтар. Ее кудрявые волосы были того же рыжего оттенка, что и залежи глины по берегам деревенского ручья. Она уступала ростом только Бене, но держалась так, словно была выше и решительнее любого мужчины. — Мы, наверное, кажемся вам деревенскими простушками, но мы готовы ходить в академию, учить правила и стараться.

Некоторые девушки, по-видимому, не разделяли ее энтузиазма, они робко переглядывались и переминались с ноги на ногу, но Оз высказался вполне определенно. Поэтому большинство закивали или пробормотали согласие.

У Оланы остались сомнения, но она сказала:

— Тогда больше никаких глупостей, ступайте в дом.

Как только наставница отошла на почтительное расстояние, Кэтар сердито посмотрела на девушек.

— И постарайтесь не казаться такими дремучими, — прошипела она.

Переступив порог академии, Мири не отрывала взгляда от пола, даже провела носком ботинка по белым, как сливки, плитам с бледно-розовыми прожилками. Удивительно, что камень за столько десятилетий не потерял своего блеска, хотя за ним никто не ухаживал. Деревянные двери часовни жителям деревни приходилось регулярно чистить и натирать маслом.

Олана повела девушек по гулкому дому, предупредив, чтобы не шумели, голос Оланы и стук ее каблуков отражались от голых стен и пола и окружали Мири эхом со всех сторон.

— Здание слишком велико для наших нужд, — сказала Олана и добавила, что большинство из двенадцати комнат останутся закрытыми, чтобы не протапливать их зимой, а академия разместится в трех главных залах.

Девушки последовали за наставницей в длинное помещение, которому предстояло служить спальней. На полу в несколько рядов лежали тюфяки. У противоположной стены с одним окошком, смотрящим в сторону деревни, разместился очаг для тепла. Мири подумала, что те, кому достанутся самые дальние от очага места, наверное, будут мерзнуть.

— У меня отдельная спальня дальше по коридору, и если я услышу ночью какой-то шум, я… — Олана замолчала и брезгливо скривилась. — Какое зловоние! Вы что, пускаете коз в свои жилища?

Разумеется, коз на ночь загоняли в дома. Строить для них отдельный сарай не хватало времени, а так и козам, и людям зимой было теплее. «Неужели от меня и вправду воняет?» Мири отвела взгляд, надеясь, что наставнице никто не ответит.

— Ну что ж, через несколько дней запах, наверное, выветрится. Остается только надеяться.

Затем они посетили просторный зал в центре здания, отведенный под столовую. Огромный очаг с резным украшением из линдера свидетельствовал о том, что когда-то зал отличался роскошным убранством. Теперь же здесь ничего не было, кроме простых деревянных столов и скамеек.

— Это Нат, мастер на все руки, — сказала Олана.

Из соседней кухни вышел мужчина и скользнул взглядом по девушкам, словно не решаясь посмотреть им в глаза. Легкая седина коснулась его висков и бороды, в правой руке он держал поварскую ложку, и это напомнило Мири ее отца с колотушкой.

— У него, как и у вас, будет много дел, — продолжала Олана, — так что по пустякам к нему не обращайтесь.

Церемония знакомства показалась Мири резковатой, поэтому, уходя, она улыбнулась Нату, и в ответ на его лице промелькнула улыбка.

Олана снова провела своих подопечных по главному коридору, и они оказались в большой комнате с тремя застекленными окнами и двумя очагами. Дрова были редкой роскошью в деревне, поэтому дымок показался девушкам сладким и манящим. Почти все пространство в комнате занимали шесть рядов стульев с деревянными досками, прикрепленными к подлокотникам. У одной стены стояли стол и стул, а над ними висела полка с книгами в кожаных переплетах.

Олана велела девушкам рассесться по возрасту. Мири заняла место в ряду вместе с Эсой и двумя другими девушками четырнадцати лет, сложила руки на коленях и попыталась принять вид внимательной ученицы.

— Начну с правил, — объявила Олана. — Во время уроков не допускаются никакие разговоры. Если у вас возникнут вопросы, держите их при себе, пока я сама не спрошу, что непонятно. Любая проказа, шалость или неподчинение повлекут за собой наказание. Занять этот преподавательский пост считалось честью. Хочу вам заметить, что я оставила королевский дворец, где обучала двоюродных братьев принца, чтобы забраться на эту гору и нянчиться с пыльными девчонками, пасущими коз. Хотя, наверное, вы даже не знаете, что такое королевский дворец.

Мири приосанилась. Она знала, что королевский дворец — это очень большой дом с множеством комнат, где живет король.

— Заслуженно или нет, но вы стали частью исторического события. Последние два столетия академия принцесс была лишь формальностью: девушки из благородных семейств избранного города собирались на несколько дней вместе, а потом устраивался бал принца. Так как гора Эскель — это всего лишь территория, а не провинция Данленда и вы не можете похвастать какими-нибудь благородными семействами, главный посланник считает необходимым, чтобы к занятиям в академии отнеслись со всей серьезностью. До сих пор оракулы ни разу не называли территорию как место проживания избранницы. Королю и министрам не по душе, что принц должен выбрать простую девушку из далекого края. Поэтому король возложил на меня большую ответственность — убедиться, что каждая девушка, пришедшая на бал, годится на роль принцессы. Те из вас, кто не усвоит мои уроки за этот год, не пойдут на бал, не увидят принца и с позором вернутся в свою деревню. Итак, насколько я знаю, среди нас есть одна истинная представительница Данленда?

Наступила тишина, и Олана вздохнула:

— Я прошу ответить. Если кто-то из вас родился не на этой горе, я позволяю вам говорить.

Почти все девушки посмотрели на Бритту, сидевшую в ряду пятнадцатилетних, и только тогда она подняла руку:

— Я родилась в городе Лонуэй, наставница Олана.

Олана улыбнулась:

— Да, в тебе чувствуется порода. Имя?

— Бритта.

— И все? Как зовут твоего отца? я бы поняла, если бы мне так ответила какая-нибудь деревенская девушка, но только не жительница Лонуэя.

Мири заерзала. Не такие уж они и темные: девочка брала имя отца, а мальчик — имя матери, чтобы отличаться от других детей с такими же именами, данными при рождении. Как видно, на горе Эскель соблюдались те же традиции, что и во всем Данленде.

— В этом году я осталась сиротой, наставница Олана, — пояснила Бритта.

— Ну что ж, — сказала Олана, слегка растерявшись. — Такие вещи случаются. Я, разумеется, ожидаю от тебя больших успехов в учебе. Ты должна стать лучшей ученицей.

Взгляды, устремленные на Бритту, загорелись недобрым огнем.

— Слушаюсь, наставница Олана.

Бритта не отрываясь смотрела на свои руки. Мири заподозрила, что девушка злорадствует.

Затем начался урок. Олана взяла в руки плоскую коробку, наполненную желтой глиной, и короткой палочкой, называвшейся «стило», нарисовала на глине три линии.

— Кто-нибудь знает, что это такое?

Мири нахмурилась. Это явно была буква, имеющая отношение к чтению, но какая именно, Мири не представляла. Ей стало немного легче оттого, что никто не ответил на вопрос.

— Бритта, — сказала Олана, — объясни классу, что это.

Мири ждала, что сейчас девушка выдаст блестящий ответ, гордясь своим знанием, но Бритта смущенно покачала головой.

— Наверняка ты знаешь, Бритта, поэтому отвечай, пока я не потеряла терпение.

— Простите, наставница Олана, но я не знаю.

Олана нахмурилась:

— Ладно. Выходит, Бритте не служить примером для всего класса. Мне даже любопытно, кто вырвется вперед, чтобы занять ее место.

Кэтар села прямее.

Пока Олана объясняла основы чтения, Мири невольно возвращалась мыслями к Бритте. Однажды летом, в торговый день, Мири случайно услышала, как Бритта читает слова, выжженные на крышке бочонка. Выходит, сейчас она притворялась несведущей, чтобы позже поразить Олану своими успехами в учении? «Жители равнин не только умные, но и коварные», — решила Мири.

Она перестала думать о Бритте, когда Герти, самая младшая ученица, подняла руку и перебила преподавателя:

— Я не поняла.

— Что такое? — возмутилась Олана.

Герти сглотнула, сообразив, что нарушила правило не разговаривать без разрешения. Девочка оглядела комнату, словно искала поддержки.

— Что такое? — повторила Олана, растягивая гласные.

— Я сказала… просто… извините… Извините.

— Как тебя зовут?

— Герти, — выдохнула та.

— Встань, Герти.

Она медленно поднялась, словно не желая покидать надежную опору.

— Эта девочка дает мне возможность продемонстрировать, какие вас ждут последствия, если вы нарушите правила. Даже родственников принца ждет наказание, когда они плохо себя ведут, хотя на этот раз я, наверное, воспользуюсь другим методом. Следуй за мной, Герти.

Наставница повела Герти из класса. Остальные девушки даже не шелохнулись, пока Олана не вернулась с двумя солдатами.

— Герти сидит в кладовке и обдумывает свой проступок. В следующий раз она не будет говорить на уроке без разрешения. Эти отличные солдаты пробудут здесь всю зиму. Если вдруг у кого-то возникнет сомнение насчет моих полномочий, они сразу все разъяснят. Каждую неделю, в течение которой вы покажете заметные успехи, вам будет позволено провести дома выходной, поэтому продолжим наши занятия и не станем больше отвлекаться.

На закате работники на крыше перестали стучать молотками, и Мири только теперь, когда наступила тишина, обратила внимание на этот шум. Она представила, как отец и Марда возвращаются домой, белые от пыли после целого дня работы. Марда скажет, что ей не хватает Мири, ее разговоров, может, даже приготовленного ею капустного супа. А что, интересно, скажет отец?

В столовой девушек ждала жареная селедка, фаршированная ячменной кашей, луком и незнакомыми приправами. Мири заподозрила, что это был праздничный обед в честь особого случая, но незнакомые приправы сделали блюдо чужим и невкусным, лишним напоминанием о том, как далеко она от дома.

Никто не разговаривал, в зале с голыми каменными стенами слышалось лишь, как девушки жуют и прихлебывают. Олана ужинала в своей комнате, но все опасались, что она подслушивает и при первом же звуке появится вместе с солдатами.

Позже, в спальне, напряжение так возросло, что вылилось в бесконечный поток перешептываний. Герти рассказала о кладовке и о шорохах, которые она слышала, сидя в темноте. Две самые юные девушки расплакались и стали проситься домой.

— По-моему, Олана обращается с нами несправедливо, — прошептала Мири Эсе и Фрид.

— Моя мама нашла бы что ей сказать, — заметила Эса.

— Наверное, нам стоит вернуться домой, — сказала Мири. — Знай наши родители, что здесь происходит, они, возможно, не стали бы заставлять нас учиться.

— Прекрати подобные речи, Мири, — сказала Кэтар. — Если Олана услышит, она велит солдатам выпороть всех нас.

Беседа потекла медленнее, а затем вообще затихла, но Мири слишком устала и переволновалась, и сон не шел к ней. Она наблюдала, как ночные тени ползают по потолку, и слушала сонное дыхание остальных девушек. В виске застучал пульс, и она попыталась найти в этом утешение, словно каменоломня и дом были так же близко, как сердце.

Глава четвертая

Скажите маме и отцу, чтоб ели без меня,

Ведь я до дома доберусь, дай бог, к исходу дня.

Гора камнями застит путь, мешает мне шагать,

И пыли наглотаюсь я — вовек не прожевать.

На следующий день рабочие закончили ремонт и покинули академию, оставив там Олану, Ната, двух солдат и непривычную тишину. Мири не хватало стука и скрежета — звуков, означавших, что работа в каменоломне идет своим чередом и никто не пострадал. Тишина преследовала ее всю неделю.

По утрам до начала уроков девушки целый час трудились по дому — подметали, убирали, запасали дрова и воду, помогали Нату на кухне. Мири замечала, как некоторые, укрывшись за поленницей или позади академии, украдкой болтают по несколько минут. Возможно, они вовсе не сторонятся ее, подумала Мири, а просто привыкли друг к другу еще с того времени, как работали вместе в каменоломне. Она вдруг поняла, что ей отчаянно не хватает рядом Марды или Петера, который оставался ее другом многие годы.

Она увидела Бритту, несущую ведро с водой на кухню, и впервые задумалась, не кроется ли в ее молчании нечто большее, чем просто гордыня. Кроме всего прочего, Бритта родилась на равнине.

К концу недели девушки едва следили за объяснениями на уроках, настолько сильно их тянуло домой, где можно было заснуть у родного очага, сходить в часовню, пообщаться с родными и рассказать все, что они выстрадали и выучили.

— Вечером пойдем домой, — прошептала Эса своей подруге Фрид, когда Олана на минутку вышла из класса. Потом она повернулась к Мири, полная радостного предчувствия: — Мне все равно, насколько поздно, зато завтра у нас будет весь день!

Мири кивнула, радуясь, что наконец обратились и к ней.

Олана продолжила урок чтения, но тут Мири заметила, что Герти трет себе лоб, словно размышление доставляет ей боль. Из-за того что первый день занятий девочка провела в кладовке, она явно отстала от класса. Придется ей помочь, чтобы она догнала подруг.

Одно из деревенских высказываний Мир и теперь вспоминала особенно часто: «Несправедливость обжигает не хуже крапивы». Несправедливо, что Олана позволила Герти отстать, а теперь ничего не предпринимает. Внутренний голос подталкивал Мири что-то сделать, поэтому она подошла к Герти и присела на корточки рядом с партой, цепляясь за дикую надежду, что Олана сочтет ее действия правильными и оставит ее в покое.

— Я помогу тебе, Герти, — тихо сказала Мир и и нарисовала на дощечке Герти первую букву — Знаешь, что это?

— Что происходит? — спросила Олана.

— Герти пропустила первый урок, — ответила Мири. — Ей нужна помощь.

— Идите сюда, обе, — велела Олана.

Герти в ужасе открыла рот и вцепилась в края парты.

— Герти ничего не сделала, — сказала Мири, поднимаясь.

Она хотела найти слова в свою защиту, но Олана не нуждалась в объяснениях. Она взяла струганую палку длиной с собственную руку.

— Вытяни руку ладонью вверх, Мири.

Мири протянула руку и с ужасом заметила, что рука дрожит. Олана подняла палку.

— Погодите, — сказала Мири, убирая руку. — Я всего лишь помогала. Разве можно наказывать за помощь?

— Ты заговорила без спросу, — ответила Олана. — И продолжаешь это делать, так что не будет тебе никакого прощения.

— Это несправедливо, — заявила Мири.

— В первый день занятий я предупредила всех, что нарушение правил ведет к наказанию. Если я не сдержу собственного слова, вот это действительно будет несправедливо. Вытяни руку.

Мири не нашлась что ответить. И раскрыла ладонь. Олана больно щелкнула по ней палкой, и Мири стоило большого труда не отдернуть руку Потом последовал второй удар и третий. Мири уставилась в потолок, притворяясь, что ничего не чувствует.

— А теперь мы займемся тобой, — сказала Олана, повернувшись к самой юной ученице.

— Герти не просила о помощи. — Мири сглотнула, пытаясь успокоиться, чтобы голос не дрожал. — Виновата только я.

— Вот именно. Теперь все усвоят, что наказание ждет не только того, кто заговорит без разрешения, но и любого, к кому обращаются.

— Выходит, если я заговорю с вами, наставница Олана, вас тоже ждет наказание палкой?

Мири надеялась вызвать этими словами смех и таким образом сгладить конфликт, но девушки затаились, как загнанная дичь. Олана злобно скривила губы:

— Этим ты заработала три удара по левой руке.

Герти вытерпела свои три удара, а Мири — новую порцию ударов по другой руке. Урок продолжался, но Мири с трудом удерживала палочку в руке. Не поднимая головы, она сосредоточенно выводила буквы. Иногда до нее доносились прерывистые вздохи Герти.

В класс заглянул солдат:

— Олана, тут пришли из деревни.

Олана ушла вместе с солдатами, из коридора донеслось эхо ее голоса:

— Что тебе надо?

— Меня прислали из деревни узнать, когда девушки вернутся домой, — ответил мальчишеский голос.

Лицо Эсы озарилось радостным ожиданием, а Бена и Лиана зашептались, хихикая. У Мири подпрыгнуло и затрепетало сердце. Петер всего в двух шагах, за дверью.

— Скажи в деревне, что у нас все в порядке. Солдаты все объяснили их родителям. Я должна иметь абсолютную свободу в обучении и воспитании девушек, если мы хотим добиться успеха.

Они навестят родных, когда заслужат выходной, а прерывать мои занятия вопросами бесполезно, это не поможет.

Олана вернулась в класс и возобновила урок. Мири увидела в окно Петера, который стоял перед академией, пытаясь хоть что-то разглядеть сквозь стекла, сияющие солнечными бликами. Потом он пнул носком ботинка землю, подобрал кусок линдера размером с кулак и побежал обратно в деревню.

В полдень, когда Олана отпустила учениц в столовую, на ладонях у Мири по-прежнему виднелись красные рубцы. Ей не давали покоя разные мысли. Почему ее нужно было наказывать за помощь Герти? Почему ее здесь не замечают и унижают? Почему Петера, проделавшего такой долгий путь из деревни, отослали прочь и она даже не смогла помахать ему рукой? И ко всему этому примешивался непроходящий стыд за собственную бесполезность.

— Это глупо, — сказала Мири, как только они вышли из класса.

Кэтар, шагавшая рядом, шикнула на нее и боязливо оглянулась — не слышит ли Олана.

— Давайте вернемся домой, — произнесла Мири чуть громче. Внутри по-прежнему ощущалась пустота после ухода Петера, а саднившие ладони заставляли забыть об осторожности. — Мы можем уйти так, что солдаты даже не заметят, а если мы все пустимся бежать одновременно, им ни за что нас не поймать.

— Стоять! — раздался повелительный голос.

Мири замерла на месте. Все остальные — тоже. Стук каблуков Оланы раздавался все ближе.

— Это Мири сейчас говорила?

Мири не ответила. Она побоялась, что если скажет хоть слово, то расплачется. Но Кэтар кивнула.

— Ну вот, — сказала Олана, — еще одно нарушение. Я ведь говорила, что разговоры без разрешения наказуемы для обеих сторон, верно?

Кое — кто из девушек закивал, а Кэтар зло сверкнула глазами.

— Завтра никто из вас не вернется к своим семьям, — объявила Олана. — Выходной день вам придется посвятить самостоятельным занятиям.

Мири показалось, будто она получила пощечину. У нее вырвался протестующий крик.

— Тишина! — Олана подняла трость. — Тут нечего спорить. Вам давно пора усвоить, что вы живете в стране законов и правил и любое непослушание имеет свои последствия. А теперь ступайте обратно в класс. Обед отменяется.

Рассаживаясь по местам, девушки шумели громче, чем обычно, словно давая выход своему гневу: скрежетали ножками кресел по каменному полу, гремели глиняными табличками. В наступившей тишине Мири услышала, как заурчало от голода в животе Фрид. При других обстоятельствах она рассмеялась бы, но теперь с такой силой вдавила стило в глину, что сломала палочку пополам.

Ближе к вечеру Олана позволила девушкам выйти из академии и размяться. Они надели накидки и шапки, но, оказавшись за дверью, Мири сразу стянула шапку с головы. После целого дня, проведенного в жарко натопленном классе, холод казался бодрящим и свежим. Ей захотелось убежать, как кролику, такому маленькому и легкому, что после него не остается никаких следов.

Через какое-то время Мири заметила, что стоит одна, а остальные девушки сбились в группу и не отрываясь смотрят на нее. Старшая из них вышла вперед, скрестив руки на груди. Мири вдруг поняла, как чувствует себя потерявшаяся коза при встрече со стаей волков.

— Я не виновата, — сказала Мири, боясь, что если начнет извиняться, то оправдает этим действия Оланы. — Ее правила несправедливы.

Фрид и Эса оглянулись, нет ли поблизости Оланы, хотя сейчас они находились не в академии и могли свободно говорить.

— Не спеши извиняться, — сказала Кэтар, высвобождая из-под накидки свою рыжую копну.

У Мири начал подрагивать подбородок, тогда она прикрыла его рукой и попыталась изобразить невозмутимость. Если все считают ее слишком слабой для работы в каменоломне, то она хотя бы покажет им, что у нее хватает сил не плакать.

— Я хотела заступиться за всех нас. Этот случай лишь подтверждает, что жители равнин ни в грош не ставят тех, кто живет в горах.

Бена сердито взглянула на нее:

— Тебя же предупреждали, Мири. Почему ты не можешь просто следовать правилам?

— Даже если они несправедливы? Мы могли бы убежать домой прямо сейчас. Совсем необязательно оставаться здесь, мириться с кладовками, розгами и оскорблениями. Наши родители должны знать, что происходит.

Ей хотелось найти подходящие слова, чтобы выразить свой гнев, страх и тоску, но даже для ее ушей эти доводы прозвучали неубедительно.

— И не пытайся, — сказала Кэтар, сложив руки на груди. — Убежишь — и тогда академию закроют, а оракулы назовут другое место, где проживает будущая принцесса. Из-за тебя, Мири, мы все потеряем наш шанс.

Мири внимательно посмотрела на девушек. Никто не смеялся.

— Вы и впрямь думаете, что одной из нас позволят стать принцессой? — сухо спросила она.

— Конечно, при таком поведении Мири никогда не выберут, но почему бы остальным не испытать свою судьбу? — Кэтар, обычно такая уверенная, заговорила на высоких тонах, словно по какой-то причине, о которой Мири не догадывалась, ей отчаянно хотелось убедить других девушек. — Стать принцессой — это не только выйти замуж за принца. Принцесса увидит все королевство, будет жить во дворце, есть досыта несколько раз в день и греться у яркого огня всю зиму. А кроме того, принцесса сможет принимать важные решения, которые повлияют на все королевство.

«Быть исключительной, важной, счастливой и не знать нужды». Вот что предлагала Кэтар своим призывом остаться. Кое-кто из девушек подвинулся ближе, слегка наклонился к Кэтар, словно ощутив притягательность ее слов. Мири смутилась, почувствовав, как у нее по коже побежали мурашки. Что подумает о ней отец, если из всех девушек именно ее выберут в принцессы?

Это была прекрасная идея и красивая сказка, и Мири на секунду захотелось поверить в нее, но она понимала: ни один житель равнины не позволит, чтобы корона досталась горянке.

— Этого не случится… — прошептала Мири.

— Да помолчи ты, — огрызнулась Кэтар. — Из-за тебя мы остались голодными и не попали домой. Так не смей губить наши шансы стать принцессой.

Раздалась команда Оланы, и все девушки, даже Герти, повернулись к Мири спиной и пошли в дом. Мири смотрела себе под ноги, надеясь, что никто не заметит, как горит ее лицо. Она замыкала процессию.

По коридору Бритта шагала чуть впереди Мири. Перед тем как войти в класс, девушка с равнины повернулась и послала ей улыбку. Мири хотела улыбнуться ей в ответ, но вовремя поняла, что Бритта, скорее всего, радуется ее позору. Она нахмурилась и отвела взгляд.

Следующий день показался всем невыносимым. Хотя Олана утверждала, что походы в деревню на выходной должны быть редкой привилегией, она вдруг объявила, что должна отдохнуть от девушек, чтобы не сойти с ума. Поэтому ученицы провели весь день в классе без присмотра. Мири сидела одна, понимая, что ее не приглашают присоединиться к общей болтовне. Когда разговор зашел об Олане, Мири изобразила наставницу, как ей показалось, очень похоже поджав губы. Но никто не рассмеялся. Пришлось Мири одной тренироваться в написании букв.

Следующую неделю она считала часы до выходного дня, надеясь, что после того, как девушки получат возможность выспаться у родного очага, напряжение в классе спадет. Возможно, когда она расскажет отцу о дурацких правилах и телесных наказаниях, он признает, что совершил ошибку и что она нужна дома не меньше, чем Марда. До свободы оставалось всего три дня, затем два, один.

А ночью выпал снег.

Академия проснулась среди белых сугробов, которые не хуже каменных обломков завалили все кругом, грозя добраться до подоконников. Выглянув в окно, ученицы притихли. Они представили дорогу до деревни, скрытые рытвины и валуны, невидимые под снегом, и невольно задумались, что перевешивает: опасность или желание попасть домой.

— Ну-ка, ступайте в класс, — сказала Олана, отгоняя их от окна спальни. — Никто не пойдет домой в такую погоду, и если то, что я слышала об этой горе, верно, мы останемся здесь до весенней оттепели.

В классе Олана встала перед ученицами, сцепив руки за спиной. Под взглядом наставницы Мири невольно выпрямила спину.

— Кэтар сообщила мне, что некоторые из вас сомневаются в законности нашей академии. Я бы ни за что не рискнула представлять его высочеству в следующем году кучку пустоголовых девчонок, поэтому позвольте вас заверить, что принц выберет одну из вас в жены и она будет жить во дворце, называться принцессой и носить корону.

Олана позвала Ната, и тот вошел в класс, держа в руках что-то серебристое. Олана забрала у него эту вещь и встряхнула, расправляя. Это оказалось платье, и такое красивое, что Мири могла бы сравнить его только с горным пейзажем. Подобной ткани — гладкой, легкой, похожей на струящийся ручей — она до сих пор не видела. Платье казалось серым в глубине складок и переливалось серебром там, где на него падал свет из окна. На плечах и на талии ткань была присобрана бледно-розовыми лентами, длинную пышную юбку усеивали крошечные розовые бутоны.

— Вот такое платье надела бы принцесса, — сказала Олана. — Придворная портниха сшила его для девушки, которая закончит этот год с лучшими отметками.

Девушки охали, ахали и вздыхали, обсуждая платье, и впервые Олана их не одергивала.

— Посмотрим, кто сильнее других захочет получить этот подарок. Победительницу представят принцу как принцессу академии, она наденет это платье и исполнит первый танец. Невесту принц, разумеется, выберет сам, но принцесса академии наверняка произведет большое впечатление.

Говоря это, Олана мельком взглянула на Фрид, и Мири подумала, что наставница надеется увидеть победительницей другую девушку, а не эту, широкую в кости, на которую платье не налезет. Но по лицу Фрид было видно, что ее нимало не заботит размер наряда. Она жадно рассматривала серебристое чудо, широко раскрыв и без того огромные глаза. Мири постаралась принять равнодушный вид, но все равно невольно спросила себя: «Интересно, каково это — надеть такое платье?»

— Предупреждаю: соответствовать моим требованиям нелегко, — сказала Олана. — Я серьезно сомневаюсь в том, что девушки с гор не уступают остальным жителям Данленда. Насколько я знаю, мозги у вас от природы меньше, чем у других. Наверное, из-за разреженного горного воздуха?

Мири сердито посмотрела на наставницу. Даже если обещания Оланы окажутся не пустыми, Мири не хотелось выходить замуж за жителя равнины, который стал бы презирать и ее, и гору. И неважно, принц он или нет, все равно он окажется таким же, как Олана, Энрик и другие торговцы, как главный делегат Данленда, который хмуро оглядывал жителей горы, а сам только и думал, как бы поскорее забраться обратно в карету и уехать.

Мири потерла глаза, глина с пальцев попала под веки, и глаза защипало. Ей надоело, что пришельцы с равнины принижают ее, ей надоело спрашивать себя, а вдруг они правы. Она решила доказать Олане, что ничуть не глупее любого жителя Данленда. Она решила стать принцессой академии.

Глава пятая

Все знают, что последочки милее,

Вот почему всегда хожу в рванье я,

Объедками питаюсь, да и в реке купаюсь

Всех ниже по теченью, где грязнее.

Когда-то слова оставались невидимыми для Мири, такими же неизвестными и неинтересными, как перемещения паука внутри каменной стены. Теперь же они появлялись повсюду — на переплетах книг в классе, на бочонках в кухне и кладовой, вырезанные по линдеру на каменном цоколе академии: «В тринадцатый год правления короля Йоргана» — и сразу бросались в глаза, требуя, чтобы их заметили.

Однажды Олана выбросила пергамент, а Мири выхватила его из мусорной кучи и спрятала под тюфяк, а потом тренировалась читать при свете очага, под сонное сопение остальных девушек. Там перечислялись имена учениц и их возраст. Мири почувствовала радостное волнение, когда прочла собственное имя, написанное чернилами. Там было также имя Марды, дочери Ларена, но его вычеркнули. В списке имя Бритты осталось без имени отца.

Мири с головой ушла в учебу — так было легче переносить болезненный холодок отчуждения. Прошли две недели зимы, потом три и четыре, а Мири все переживала свой промах. Она раздумывала, не попробовать ли еще раз наладить отношения с девушками, но их молчание означало, что они не забыли, как Мири лишила их последнего визита домой перед снегопадом. Даже Эса больше не занимала место в столовой для Мири; даже Фрид больше ей не улыбалась. Мири гнала от себя обиду, ведь они никогда не были ее настоящими подругами.

Она скучала по Петеру. Ей не хватало той легкости, с какой она всегда угадывала, что он хочет сказать, и не хватало радостного волнения от его присутствия рядом, когда пальцы становятся неловкими и во рту пересыхает. Ей так нравилось наблюдать, как он размахивает колотушкой или швыряет камни, ей так нравился его приятный голос с хрипотцой и готовность рассмеяться в ответ на ее смех. Ее тянуло к нему, как тянет к огню, когда хочешь согреться.

А за окном классной комнаты продолжал падать снег. Мири отвела взгляд, почувствовав, как сильно забилось сердце. Она поймала себя на том, что тоскует по весне, когда можно будет вернуться домой, и вдруг ее кольнула такая мысль: вот она скучает по Марде, отцу и Петеру, но скучают ли они по ней? Мири сосредоточилась на глиняной табличке и принялась заниматься с удвоенным рвением.

Однажды ближе к вечеру Олана отпустила девушек прогуляться. Они весь день провели за партами, если не считать двух коротких перерывов на поход в туалет во дворе и скучный обед, приготовленный Натом: соленая рыба, переваренная до состояния каши, и картофель без единой капли жира и щепотки соли. Фрид получила взбучку за то, что уснула во время самостоятельных занятий, а Герти провела целый час в кладовой, когда захныкала, не сумев нарисовать последнюю букву алфавита.

Девушки высыпали во двор, и Мири подумала, не присоединиться ли к ним. Ей очень хотелось забыть, что она лишила их визита домой, и выйти, улыбаясь и смеясь, или даже пробежаться по снежку одной, наслаждаясь морозным воздухом, обжигающим щеки.

Зато, если она останется в академии, классная комната будет в полном ее распоряжении. Она целую неделю ждала, чтобы ей выпал этот шанс.

Когда в коридоре затихли последние шаги, Мири поднялась со стула. Над столом Оланы висела книжная полка с тринадцатью книгами. Мири давно их пересчитала, выучила названия на корешках и гадала, что там может оказаться внутри. Привстав на цыпочки, она вытянула одну книгу.

На темном кожаном корешке были выведены белым слова «История Данленда». Книга пахла пылью и старостью, а еще чем-то сладковатым, манящим. Мири открыла первую страницу и начала читать, произнося слова благоговейным шепотом.

Но ничего не поняла.

Она прочитала первое предложение три раза и, хотя каждое слово в отдельности было ей знакомо, так и не смогла взять с толк, что они означают все вместе. Мири захлопнула книгу и открыла другую, «Коммерция Данленда». Что это за коммерция такая? Она вернула книгу на полку и взяла третью, потом еще одну, понемногу закипая от желания начать швыряться ими. Она как раз сняла с полки книгу потоньше, озаглавленную просто «Сказки», и тут вдруг услышала стук каблуков по каменным плитам. Мири не знала, полагается ли наказание за то, что она без спросу шарит на полке, а возвращать книгу на место было уже поздно. Она сунула книгу под рубаху.

— Мири, — сказала Олана, входя в класс. — Что, сегодня без прогулки? Неужели другие девушки так сильно тебя ненавидят?

Слова Оланы причинили острую боль. Мири даже не подозревала, что ее отчуждение от остальных так очевидно. Она прижала книгу к боку и потихоньку вышла из класса.

Следующие две недели, когда все уходили гулять, Мири устраивалась в уголке спальни с книжкой сказок на коленях. Поначалу было трудно, но вскоре слова начали обретать смысл, объединяясь между собой в предложения, которые, в свою очередь, составляли страницы, а из страниц получалась история. Это было чудо. Оказывается, те скучные буквы, которые они учили с утра до вечера, хранили целые истории вроде тех, что она слышала на весенних праздниках или от дедушки Петера, когда он рассказывал их перед огнем холодными вечерами. И вот теперь она сама могла их прочесть.

Несколько дней спустя Олана сняла с полки книгу и протянула одной из старших девушек. Хотя Кэтар читала лучше остальных, она то и дело спотыкалась на незнакомых словах и с трудом ворочала языком. Бритта тоже едва справилась с одним предложением. Ее румяные щеки стали еще румянее. Мири даже подумала, что ошиблась: видимо, Бритта действительно не умела читать.

— Какая жалость, — сказала Олана, забрала книгу у Бритты и повернулась к Мири. — Что ж, ты младше, но зато в последнее время усердно занимаешься.

Книга оказалась «Историей Данленда», тем самым темно-коричневым томом, который Мири пыталась читать раньше, но безуспешно. Олана открыла его на второй странице и ткнула в абзац. Мири показалось, что язык у нее как из глины. Она прокашлялась, вцепилась в книгу и начала:

— «Наши предки пришли с севера и освоили плодородные центральные равнины. Они также разводили крупный рогатый скот, лошадей, горных коз, овец и домашнюю птицу. Вдоль побережья важнейшим промыслом стало рыболовство, каким оно остается и сегодня».

Слова прямо-таки соскальзывали с языка, и каждое занимало свое место. Мири не видела этого отрывка прежде, но внимательное изучение сказок явно облегчило ее теперешнюю задачу. Она слегка запнулась на паре слов, но все равно правильно их произнесла.

— Ну, девушки, — сказала Олана, когда Мири закончила, — если бы принц приехал завтра, то вы сами понимаете, кто надел бы серебряное платье.

Мири невольно заулыбалась, ей даже захотелось обнять Олану Но тут она поймала хмурый, злой взгляд Кэтар. Мири сглотнула и попыталась умерить свою радость, но было слишком поздно. Кэтар считалась лучшей ученицей в классе, и она наверняка восприняла улыбку Мири как злорадство. Одержанная победа быстро скисала, словно позабытое молоко.

В тот вечер, возвращаясь из туалета, Мири услышала приглушенные голоса девушек, стоящих у входа в академию. Она замерла, потом попятилась на несколько шагов, осторожно ступая по твердому насту. Шепот означал тайны, и от любопытства у Мири по коже пробежали мурашки. Она прижалась к стене и напряженно вслушалась, пытаясь разобрать отдельные слова в монотонном гуле. Услышав собственное имя, она почувствовала легкую дурноту.

— Терпеть не могу Мири… ведет себя, словно самая умная… — Этот голос принадлежал Бене. — Мне никогда не нравилось, как она бегает за Петером… с каждым днем становится все невыносимее…

— Сегодня ей просто повезло, — сказала Лиана. — Но она не сможет…

— Ей всего четырнадцать, — произнесла Кэтар гораздо громче остальных. — О чем вы волнуетесь?

Бена что-то пробормотала. Кэтар фыркнула:

— Никакого шанса. Победа достанется кому-нибудь из девушек постарше.

— По — моему, Кэтар, ты считаешь, что принцессой должна стать ты, — сказала Бена тонким пронзительным голоском. — Но если…

Тут она снова зашептала, и Мири больше ничего не расслышала.

Мири продолжила свой путь, и девушки, увидев ее, затихли. Лиана неловко улыбалась, Бена сердито смотрела в землю, а Кэтар уставилась на Мири совершенно невозмутимо. Мири ответила таким же прямым взглядом, словно бросая вызов. Она даже дерзко приподняла брови, но в ту же секунду споткнулась о ступеньку крыльца и шлепнулась в снег. Она вскочила и побежала внутрь, а вслед ей летели смешки старших девушек.

В ту ночь Мири лежала без сна, вдыхая темноту. Ее успокаивало сознание того, что она бодрствует, пока другие спят, — как будто она сама предпочла одиночество, как будто ей нравилось быть одной. Огонь в спальне горел недостаточно ярко, его тепло не доходило в дальний конец комнаты, и Мири дрожала на своем тюфяке. Чтобы как-нибудь утешиться, она закрыла глаза и тут же представила, как играют и переливаются складки серебристого платья. Мечты о том, чтобы стать принцессой академии, окутали ее со всех сторон и прогнали холод.

Глава шестая

Оскалены зубы, прижаты усы,

Дыханье неровное, ужас о глазах…

Зима продолжала наметать сугробы — они почти достигли подоконников — и расползалась морозными узорами по стеклу. Когда облака не давали солнцу растопить иней на окнах, мир снаружи казался Мири размытым серым пятном. Она много времени проводила в четырех стенах и очень давно ни с кем не разговаривала, а потому чувствовала себя несчастной. Все ее тело болело и чесалось, как будто ее плотно обернули шерстью, не давая возможности потянуться.

В следующий раз, когда Олана отпустила девушек погулять, Эса, выходя из класса, обернулась к Мири и поманила ее рукой. Мири вздохнула от радости. Если ее простила Эса, то, наверное, и остальные простят. Решение обходиться без подруг растаяло, как только вспыхнула надежда наладить с ними отношения.

Но сначала одно маленькое дело. Подождав, пока все девушки выйдут из класса, Мири подошла к книжной полке, чтобы вернуть томик сказок. Она стояла на цыпочках, пропихивая книжку на место, когда ее спугнул звук открывшейся двери. Мири подпрыгнула и выронила книгу.

— Что ты делаешь? — спросила Олана.

— Простите, — сказала Мири, поднимая книгу с пола и смахивая с нее пыль. — Я просто…

— Просто роняешь мои книги на пол? Ты что, задумала украсть одну? Разумеется. Я бы разрешила тебе почитать книгу, Мири, но воровства я не потерплю. Немедленно ступай в кладовку.

— Кладовку? — изумилась Мири. — Но я не…

— Ступай, — повторила Олана, подгоняя девочку, как упрямую козу.

Мири знала, о чем идет речь, хотя никогда не видела кладовой. Переступая порог, она оглянулась:

— Надолго?

Вместо ответа Олана закрыла за ней дверь и щелкнула замком.

Внезапно наступившая темнота привела девочку в ужас. Ей еще ни разу не доводилось сидеть в такой тьме. Зимой Марда, отец и Мири спали у кухонного огня, а летом — под звездами. Мири легла на пол и вперилась взглядом под дверь, откуда пробивалась тонкая полоска серого света. Но она разглядела только выступающие каменные плиты. Снаружи доносились веселые крики и визг — это девушки играли в снежки. Теперь Эса решит, что Мири пренебрегла приглашением, что она вовсе не хочет с ней дружить. Мири резко втянула воздух и закашлялась от пыли.

Послышался непонятный звук, и Мири вскочила на ноги. Звук повторился — так коготки постукивают по гладкой поверхности. Мири прижалась к стене. Вот снова. Должно быть, здесь, в темноте, рядом с ней находится какое-то мелкое животное. Скорее всего, простая мышь, но незнание порождает страхи. Глаза Мири успели привыкнуть к темноте, она начала различать какие-то предметы, однако света все равно не хватало.

Шорох прекратился, но Мири продолжала стоять, пока у нее не заныла спина и голова не стала тяжелой. Девочка устала вглядываться в темноту, воображая, будто на нее смотрят чьи-то лица, а по углам мечутся маленькие существа. Скука навеяла сон. В конце концов Мири опять улеглась на пол, подложив руку под голову, и стала следить за щелью под дверью — не появится ли Олана, чтобы освободить ее. Холод камня проник сквозь шерстяную рубашку, по коже побежали мурашки, и Мири задрожала и начала икать. Наконец она уснула, но сон не подарил отдыха.

Мири проснулась от ужасного ощущения, что ее тянут за волосы. Неужели кто-то пытается ее разбудить? Свет, пробивавшийся из-под двери, стал совсем тусклым, а онемение во всем теле означало, что она провела на полу несколько часов.

И тут ее снова дернули за волосы. Что-то запуталось в косе. Она хотела закричать, но страх не давал ей вздохнуть. Она даже боялась подумать, что за существо до нее дотрагивается. Видимо, сильное и большое, явно не мышь.

По щеке мазнул кончик хвоста. Крыса!

Мири беззвучно всхлипнула, вспомнив, как несколько лет назад в деревне от укуса крысы погиб младенец. Она не осмелилась позвать на помощь, чтобы не вспугнуть животное. За волосы больше никто не дергал, и Мири затаилась. «Высвободилась? Ушла?»

В ту же секунду неизвестное существо вновь принялось вырываться, причем сильнее. У самого уха Мири раздался надрывный писк.

Девочка не могла пошевелиться, не могла говорить. Сколько еще ей придется здесь пролежать, прежде чем за ней придут? Путаясь в мыслях, она стала искать хоть какой-то выход, какое-то утешение.

— «Отвес качается, весенний ястреб кружит, гора Эскель с песней дружит», — прошептала она едва слышно.

Это была праздничная песня о весне, об утяжеленном шнуре, что используют при обработке добытого камня, о ястребе, парящем высоко в небе, о том, что работа спорится и мир прекрасен. Напевая, Мири постукивала по каменным плитам линдера подушечками пальцев, словно работала в каменоломне и разговаривала на языке горы с подругой неподалеку.

— Гора Эскель поет-распевает, — прошептала она и начала менять слова: — Но Мири в кладовке плачет-рыдает. Крыса на нее нападает.

Девочка чуть не рассмеялась, но повторившийся писк заставил позабыть о смехе. Боясь теперь даже прошептать хоть слово, она пела мысленно, по-прежнему постукивая пальцами в такт мелодии и умоляя в песне, чтобы о ней вспомнили.

Дверь распахнулась, и в глаза ударил свет свечи.

— Крыса! — Олана подняла трость и ткнула ею в волосы Мири.

— Быстрее, быстрее, — бормотала девочка, зажмурившись.

Она услышала писк, возню, потом крыса убежала, а Мир и вскочила с пола и обняла Олану Она так сильно дрожала, что не удержалась бы на ногах.

— Все в порядке, достаточно, — сказала Олана, отрывая от себя ученицу.

От холода и страха Мири едва слышала наставницу. Она обхватила себя руками, чтобы унять дрожь, сотрясавшую все тело.

— Я просидела взаперти несколько часов, — прохрипела она. — Вы забыли обо мне.

— Да, наверное, — признала Олана, но не извинилась, хотя по морщинке между бровей было видно, что она обеспокоена появлением крысы. — Хорошо, что Герти вспомнила о тебе, а то ведь я не пришла бы до утра. Ладно, иди спать.

Только теперь Мири увидела Герти. Девочка стояла с широко открытыми глазами, уставившись в зияющий дверной проем темной кладовки. Олана забрала у нее свечу и ушла, поэтому Мири и Герти поспешили вернуться в спальню.

— Там была крыса, — испуганно произнесла Герти.

— Да. — Мири по-прежнему дрожала, словно промерзла до костей. — Спасибо, что вспомнила обо мне, Герти. Я бы умерла, если бы провела там еще минуту.

— Вообще-то, странно, что я подумала о тебе, — сказала Герти. — Когда мы вернулись после перерыва, тебя нигде не было. Олана ничего не говорила, а спросить мне было боязно. Потом, готовясь ко сну, я вдруг вспомнила тот ужас, когда меня заперли в кладовой и я слышала какой-то шорох. Я была абсолютно уверена, что ты тоже там заперта, и… не знаю почему, но я была уверена, что там крыса. Это было очень похоже на… Впрочем, неважно.

— На что похоже?

— Наверное, я догадалась, что ты в кладовой, потому что где еще ты могла быть: И. мне показалось, что я слышала крысу, когда сама там сидела, вот так я и поняла. Кстати, думая об этом, я очень ясно представила и тебя, и крысу, как будто мы с тобой разговаривали на языке горы.

У Мири снова по коже пробежали мурашки.

— На языке горы? Но…

— Я знаю, это глупо. Какой язык горы, если мы не в каменоломне. Я просто рада, что не случилось беды. Когда я пошла в спальню к наставнице Олане и попросила ее выпустить тебя из кладовки, она пригрозила мне всяческими наказаниями.

Мири больше ничего не сказала. Во мраке спальни перед нею нарисовались новые возможности.

Глава седьмая

Для бандита — ломик,

А для крысы — долото.

Для волчицы — колотушка,

А для кошки — молоток.

Однажды днем, два или три года назад, Мири и Петер сидели на пастбищном холме. Они были еще совсем юные, и Мири тогда не волновало, что ногти у нее грязные и обломанные или что Петеру скучно ее слушать. Он работал в каменоломне по шесть дней в неделю, и Мири выведывала у него подробности.

— Это тебе не огонь развести или обработать шкуру козы, Мири. Это не похоже ни на одну домашнюю работу. Когда я тружусь в каменоломне, я словно слушаю линдер. И нечего тут ухмыляться. Я не могу лучше объяснить.

— А ты попробуй.

Петер прищурился, рассматривая обломок линдера. Он обтачивал этот камень маленьким ножиком, придавая ему форму козы.

— Когда работа спорится, это все равно что песни, которые мы поем по праздникам: мужчины одним голосом, женщины — другим. Знаешь, как звучит аккорд? Вот это и получается, если работаешь с линдером. Может показаться глупым, но мне представляется, будто линдер всегда поет, и когда я удачно вбиваю клин в щель колотушкой, я словно отвечаю ему песней. Рабочие в каменоломне поют свои песни вслух, чтобы не сбиться с ритма. Но по-настоящему песня звучит внутри.

— Как это — внутри? — спросила Мири. Она заплетала стебли цветков мири в косичку, чтобы не выдавать своего интереса. — Как она звучит?

Примечания

1

Здесь и далее стихи в переводе В. Гуляевой.

Конец бесплатного ознакомительного фрагмента.