Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Прошу к нашему шалашу (сборник)

ModernLib.Net / Отечественная проза / Савин Виктор Афанасьевич / Прошу к нашему шалашу (сборник) - Чтение (стр. 4)
Автор: Савин Виктор Афанасьевич
Жанр: Отечественная проза

 

 


      Сейчас проверим! Встаю, надеваю холодную мокрую шапку и трогаюсь дальше по следу. Иду, не оглядываюсь. Миновал лесную поляну, зашел за густую елку и за нею притаился. А сам сквозь ветки наблюдаю за противоположной опушкой поляны, через которую прошел, оставив четкие следы.
      Стою, смотрю, затаил дыхание. Вскоре показался и заяц. Подошел к опушке. Оглядел елань. Увидел, конечно, на ней мой след. Встал на задние лапы, уши торчком, вертит головой из стороны в сторону. Потом присел. Сидит, словно прирос к месту.
      Я стоял, ждал, полагая, что заяц и дальше пойдет за мной. А как выйдет на открытое место, я его угощу свинцовым горохом.
      Прошло минут пятнадцать, двадцать. Мое терпение подходит к концу. А заяц скусил под корень торчавшую из снега метличку и не спеша жует ее, постепенно упрятывая в рот, и словно помахивает мне метелочкой. И тут меня взорвало:
      - Хватит играть в прятки!
      Выстрелил в его сторону, плюнул и пошел домой.
      Давно я мечтаю о гончей собаке. Одному-то без нее больно плохо.
      КАЧКАНАРСКИЙ ПРОКАЗНИК
      Про Качканар теперь какая слава пошла! Народищу съехалось к горе. Ветку железнодорожную подвели. Комбинат строят, громадные корпуса, дома в несколько этажей, как в большом городе. А все из-за руды. Гора-то магнитная. На сотню лет хватит нашим уральским домнам.
      Под Качканаром я вырос и состарился. Глухое, гиблое было место. От прииска Косья до горы рукой подать. Стоит в полнеба, как туча, высокая, синяя. Чуть не до полдня загораживает солнце.
      Как-то на воскресенье собрались мы на гору. Закоперщик похода, вожак приисковых ребят Ванька Вехтев и говорит мне:
      - Эх, Евлашка, живем мы тут, как в яме. Роемся в земле, добываем золото и платину графу Шувалову, а сами света не видим. На Качканаре хоть отдохнем, взберемся под самое солнце. С горы-то весь Урал, как на ладони. А какой простор! А воздух! Крикнешь, а он звенит, будто стеклянный.
      Ваньку я понимал и без слов. Работали мы с ним на конях гонщиками. Подвозили на таратайках3 золотоносные пески к вашгердам. Это такие приспособления, на которых пески промывают и улавливают драгоценный металл. Подростками были, а чертомелили по двенадцать часов. За день до того наломаешься в забое, что ничему на свете не рад. А Качканар для нас, ребят, был вроде отдушины, где можно было легко вздохнуть, взглянуть на большой светлый мир, ну и вдоволь наесться малины, брусники. Ягод было полно. В ином месте гора от них красной кажется. И даже зимой в рябинниках, будто флаги развешаны.
      Ну, значит, собрались на гору. Человек пять-шесть. Все в лаптях. В сапогах-то опасно было. Можно без подметок остаться. Магниты в горе сильные, большими кусками. Гвозди или скобки, особенно на старой обуви, будто гвоздодером повытаскивают. Честное слово!
      Подъем в гору от самого прииска начинается. Сначала пологий, а потом глянешь кверху - фуражка свалится. Идем так-то по тропе. Дело к ночи. Солнышко вот-вот закатится. Все небо над лесом возле него пылает пожаром. А три вершины Качканара - шиханы, особенно Рог Полуденный, самый высокий утес, словно весь в крови. Даже как-то жутко.
      Наконец, подошли к россыпям камней перед подъемом на вершину. Ночевать решили на макушке горы. Там безопаснее. Внизу, в камнях, полно змей. Даже, сказывают, полозы водятся. Дескать, вроде удавов, саженной длины.
      Стали взбираться вверх, с камня на камень, с глыбы на глыбу. Лезем друг за дружкой, молчим, пыхтим. Вдруг с кручи перед Рогом Полуденным на нас полетели палки, камни. Мы опешили, остановились, притаились за скалой. А с горы, смотрим, с отвесной высоты полетели уже огромные глыбы. Летят, грохочут, как гром, и высекают искры-молнии.
      У нас мурашки забегали по спине. Вначале мы подумали, что кто-то раньше нас пришел на гору по ягоды и вот пугает. А тут видим, понимаем, не человеческих рук дело. Кто-то из ребят шепнул:
      - Это леший камни ворочает, хозяин горы. Рассердился, что мы его потревожили.
      У нас и вовсе сердце в пятки ускочило. Стоим под скалой, ни живые ни мертвые. И белые, как полотно. Простояли так час, может, полтора. Кругом стало темно и тихо. Только тут мы начали приходить в себя. А Ванька Вехтев вспомнил, что у него в кармане лежит пугач, заряженный пробкой, вытащил его и выпалил в воздух.
      - Эй, кто там балует - кричит. - Сейчас застрелю. - И опять грохнул из пугача.
      Ему ответило только эхо в камнях.
      Подыматься дальше в гору мы не посмели. Вдобавок к нашим страхам где-то в стороне от Рога Полуденного закричал филин: сердито, приглушенно. Потом ни с того ни с сего поднялся, зашумел ветер. Застонал, заскрипел лес. И тут мы не устояли. Как по команде начали пятиться назад с камня на камень, а как вышли на тропу - дай бог ноги. Кинулись обратно на прииск. Бежим, спотыкаемся, падаем. Впереди всех нас вожак Ванька Вехтев.
      На прииске всполошили народ. Дескать, встретили на Качканаре лешего, хозяина горы. Он чуть не убил, швырялся камнями, кричал страшным голосом, а потом напустил ветер, бурю.
      Среди старателей на прииске жил тогда Потап Зимогор. Старый уже. Седой. Ни в бога, ни в черта не верил. Его даже шуваловские казаки-стражники побаивались. Услышал он про лешего и говорит нам:
      - Ну-те ведите меня на гору. Посмотрю я, что за хозяин на Качканаре объявился.
      А сам голенище сапога пощупал. За голенищем-то он нож носил. За одним голенищем нож, хлеб резать, за другим - ложка деревянная хлебальная, под лаковой краской.
      На другой день, при светле, при солнце, и нам стало интересно сходить снова на Качканар. Любопытно, кто же швырял в нас камнями с Рога Полуденного? Если люди, так Зимогор в обиду нас не даст. Да и лешему дорогу не уступит. Это такой человек, завсегда стоял за справедливость.
      Опять идем на Качканар, к Рогу Полуденному. Только на этот раз поднимаемся к шихану не в лоб, а от седловины горы. Впереди - Потап. Суровый, серьезный, А мы за ним, ниточкой. Не шумим, не разговариваем. Крадемся, будто кошки.
      Но вот и южная вершина горы. Огромные камни, утесы с многоэтажные дома. Под Качканаром стелются сплошные дремучие леса, стоят невысокие горки, словно островки. Вдали виднеются дымки от заводских труб Кушвы, Нижнего Тагила и от поездов, проходящих по Горнозаводской дороге. Зимогор присел под скалой на камне, покрытом толстым слоем серого лишайника, и начал закручивать цигарку. Мы расселись возле него. Ждем, что он дальше будет делать.
      Сидим так-то. Словно воды в рот набрали. Вдруг слышим: где-то камешек-плитнячок сбрякал. Зимогор насторожился и дал нам знак: дескать, не шевелитесь, молчок. А сам быстро спрятал кисет в карман и опять пощупал голенище. Прошло сколько-то времени, Потом неподалеку от нас под кручей горы загремел камень, где-то упал и будто взорвался. Наш Потап поднялся на цыпочки и стал выглядывать из-за скалы. А мы следим за ним. Затем он повернулся к нам и пальцем поманил к себе: мол, идите-ка сюда. Смотрим мы из-за его спины и видим: на краю обрыва медведь. Большущий, рыжий, лохматый. Топчется возле каменной глыбы, облапил ее и старается столкнуть под утес. Вскоре глыба чуть сдвинулась с места. Медведь нажал на нее плечом, и она свалилась под гору, запрыгала по камням, загремела, будто гору начали взрывать динамитом. Потом все стихло. Медведь с любопытством поглядел вниз и принялся сталкивать следующую глыбу, раза в два-три большую, чем сам.
      Медведь забавлялся. Мы наблюдали за ним с раскрытыми ртами. И страха у нас почему-то не было. Будто это не грозный зверь, а теленок, разыгравшийся бычок. Зимогор тоже спокойно стоял и улыбался в бороду. Затем он достал кисет и начал закуривать. Ожили и мы, начали перешептываться. Ванька Вехтев вытянул из кармана пугач и показал Потапу. Тот одобрительно кивнул головой:
      - Пальни!
      Выстрел шарахнулся между скал, расплескался эхом. Медведь прекратил свое занятие и повернулся в нашу сторону. Глаза маленькие, круглые, злые. Увидел нас под скалой, разинул пасть и рявкнул. Да так рявкнул, что не знаю, как у других, а у меня волосы на голове поднялись.
      Зимогор вытащил из-за голенища нож, показал его медведю и грозно приказал:
      - А ну-ка, Михаил Потапыч, улепетывай отсюда, пока я тебе брюхо не распорол. Хватит безобразничать, угланов да баб пугать. Ишь ты, нашелся проказник!
      И вдобавок свистнул, вложив в рот два заскорузлых пальца. Медведь припал на лапы и, косясь на нас, пошел наутек вдоль отвесных скал, прыгая с камня на камень.
      Тут и мы на него заорали все, припоминая ему вчерашнее. А потом вдоволь наелись малины. Да еще домой в фуражках принесли.
      Нынче-то на Качканаре спокойно. Народу вокруг, как в муравейнике. От графов Шуваловых и духу не осталось. Пришли новые люди, советские. Боевые. Веселые. Обогатительный комбинат строят, жилые дома, магазины. Гору рвут аммоналом. Руду из нее выбирают. Новый, настоящий хозяин на гору пришел.
      НА РОЖОН
      Почти двести километров от стойбища Бахари шел старый охотник Родя со своим сыном Степаном к промысловой избушке. Шел и радовался. Богатая должна быть нынче охота. А как же. На кедраче уродилось много орехов. От рябиновых ягод красно в глазах. Ого! Все звери, все птицы пожалуют в промысловые угодья Роди. Председатель колхоза потом скажет:
      - Молодец Родион! Ты у нас лучший добытчик. А на этот раз ты самый самейший. Получай обещанную премию - ружье-тройник.
      Шутка ли? Два ствола гладких, третий витой. Из витого ствола пулей бей сохатого наповал, медведя бей. Не бегай по пятам за лисой, за песцом. Не жди, пока попадут в капкан. Увидел вдалеке и бери на мушку. Плохо ли?
      Степан вместе с лайками, Цыльмой и Щугором, тянул узкие на высоких копыльях тяжело нагруженные нарты. На них в мешках сухари, крупа, мука, сливочное и топленое масло, боеприпасы и два меховых одеяла.
      Шедший налегке Родя тоже впрягся в лямку.
      - Поживее, Степашка! Звери-то, птицы-то ждут, поди, нас, а?
      - Знамо, ждут,
      - Вот-вот. Я тоже думаю. С утра пораньше станем выходить на промысел. Много спать тебе не дам. Будить стану, сразу подымайся. Ты спать ой какой здоровый. Уснешь, медведь под ухо рявкнет - не пробудишься.
      - С утра до ночи ходим по лесу, вот и спится.
      - Дома будем отсыпаться. Смотри-ка, зима пришла. Выпал снег, нынче немного снега. Шибко хорошо. На снегу про зверей все написано. Не ленись только. Мы с тобой, Степша, обязательство взяли добыть пушнины больше всех.
      - Взяли.
      - О-о. Тройник-то, премия, кому достанется? Нам?
      - Нам. Если все будет хорошо.
      - А когда у нас было плохо? В верховьях реки Ильмы угодья всегда добычливые. Вот как!
      Безусый, большой, кривоногий, будто рожденный для того, чтобы волочить грузы, сын Роди вначале во всем поддакивал отцу, хотя ему было не до разговора. Ременная лямка резала плечо, нарты то и дело застревали на пнях-колодинах, их приходилось приподнимать, толкать сзади, подбадривать собак. Парень устал, вспотел в меховой одежде. А размечтавшийся старый охотник допекал его разговорами. Потом сын совсем не стал обращать внимания на отцовскую болтовню. И чтобы не обидеть старика, занялся собаками: то упряжь подправит, то вицей шевельнет собаку, которая лениво тянет.
      Родя на сына не обиделся. Молодой ведь. Свое на уме. Зазноба в стойбище осталась. Жалко, поди-ка, оставлять было. А у старого душа поет. Иначе-то как. Пошел на Ильму, на промысел. Всю весну и лето околачивался возле дома. Скукота. А в парме, в глухих лесных местах, на водоразделе двух рек, птицы выводили птенцов, звери - зверят. Сколько их теперь там? Много, ох, много, наверное!
      Помогая сыну везти поклажу, Родя посматривает по сторонам. Все на глаз попадает и все радует. Вот березка потеряла листочки и оделась в иней. Рябинку чуть не до земли склонили подмороженные, но никем не тронутые ягоды.
      Посыпанная снегом, в тулупе до пят, стоит елка. Ей тепло. И пустит она за пазуху, спрячет, пригреет белку, рябка. А кедр! О, добрый, пушистый кедр всех примет, накормит, приютит.
      Прежде чем добраться до становища, охотникам четырежды пришлось ночевать в глухом лесу, прикорнув к костру, к тлеющим, поваленным друг на друга сухарам.
      Но вот и промысловый стан. Избушка стоит на заснеженном бугре под стеной старого седого, но вечно кудрявого кедрача. Завидев ее, собаки поднатужились и лихо подтащили нарты к дверям, подпертым палкой. Пока Степан выпрягал собак и развязывал воз, Родя деловито оглядел холодное, подернутое куржаком, жилище. В нем все было так же, как оставлено весной. На подоконнике банка с солью, пара деревянных расписных, под лаком, кировских ложек и коробка спичек. В закопченном ведре, подвешенном к потолку, лежала в мешочках остатки круп, сухари. Затем старый охотник проложил след под бугор к незамерзающему, парящему ключу. Ладошкой зачерпнул воды, попил, крякнул, рукавом обтирая бороду:
      - Хороша водичка, будто с сахаром!
      От живого искристого родника, положившего начало реке Ильме, старик прошел в кедровник к лабазу. Высоко над землей на четырех столбах стоит бревенчатая амбарушка с приставной лестницей. Поднявшись наверх, Родя всунул туловище в узкое отверстие кладовой, потом начал выкидывать на снег потертые лосиные шкуры, старые изношенные одежды, служившие постелью.
      Вскоре над крышей избушки тоненькой струйкой взвился сизый дымок. Охотничий стан на Ильме выглядел обжитым.
      По утрам, еще до свету, подымался старый охотник, разжигал огонь в каменушке и при красноватом отблеске пламени готовил еду. Промысловикам сразу же повезло. В первый день охоты они добыли матерого сохатого. Вот как! За три поездки на нартах еле приволокли мясо. Теперь можно было не скупиться. Есть досыта. И собак кормить.
      Когда по избушке распространялся ароматный запах вареной лосятины, Родя будил сына:
      - Степша! Гляди-ко ты, как разоспался. Вставай. Лиса была, в окошко стучала, хвостом вильнула, звала. А ты дрыхнешь. Эх, ма!
      Растормошенный Степан поднимался на нарах. Сидел и снова сидя засыпал. Родя зажимал ему нос. Тогда парень раскрывал глаза и окончательно просыпался, выходил за дверь избушки, Умывался снегом. И вместе с отцом принимался за еду.
      Уже сытые, накормленные, большие серые собаки лежали у порога и поглядывали на хозяев. Дескать, скоро ли вы? Мы готовы. Берите ружья.
      А собаки, Щугор и Цыльма, были отменные лайки. С азартом шли за птицей и зверем. На птицу лаяли настойчиво, но не спеша, на зверя - с приступом, зло. На охоту Цыльма ходила с Родей, Щугор - со Степаном.
      Старый охотник промышлял обычно к северу от избушки, молодой - к югу. И оба каждый день возвращались с богатой добычей. В кедровом бору и примыкающих к нему ельниках, осинниках и рябинниках много было белок, куниц, лисиц, зайцев. А в середине зимы нередко попадались и песцы, прикочевавшие из тундры.
      Однажды, возвратившись, с охоты, старик сказал:
      - Беда пришла, Степша. Росомахи появились в угодье. Два зверя. Спаренные. В Клюквенном болотце разметали пасть, песца, из ловушки выволокли. Погляди-ка.
      Родя достал из сумки клочья песцовой шкурки.
      - Ова-а! - сказал изумленный Степан. И сделал большие круглые глаза.
      - Так-то житья не будет от грабителей, - продолжал Родя. - Что станем делать, парень, а? Вот напасть!
      На другой день оба охотника отправились на Клюквенное болотце, нашли развороченную ловушку и пустили собак по следу росомах. Шарьте-ка. Да на деревья заглядывайте. Следы были уже старые, и лайки скоро сошли с них. Вокруг было много горячих следов всяких зверей. Они куда интереснее!
      Взяв на поводки Цыльму и Щугора, охотники продолжали идти по следу. Раз росомахи появились в кедраче, нашли поживу, скоро отсюда не уйдут. Спаренный след петлял возле еланок, кустов и пней, где звери доставали мышей, по местам жировок зайцев и кормежек птиц на рябинниках.
      Исходив десятка два километров, охотники уже впотьмах ни с чем вернулись на стан. А когда старик полез на лабаз за мясом, ахнул:
      - Степашка, эй! Неси скорее бересту.
      Когда в ночи загорел дымный факел, обнаружилось, что амбарушка на высоких столбах разграблена. Росомахи расшвыряли крышу, добрались до лосятины, до специально заготовленных и замороженных глухарей и рябчиков.
      В этот вечер отец и сын не жгли в каменушке большого яркого огня. Молча сидели в полутьме и медленно, нехотя, жевали плохо проваренное мясо. До еды ли? На-ко вот тебе и тройник - премия! Все может пойти прахом.
      - Караулить надо грабителей у лабаза,- первым заговорил Степан.
      - Укараулишь ли? Не скоро придут. Смекают тоже. Дескать, ждать будут хозяева с ружьем.
      - Где теперь мясо прятать? Куда девать дичину, заготовленную пушнину? Где возьмем управу на разбойников?
      - Найдем, Степша, есть управа и на росомах. Пусть-ка слазят на рожон.
      Целый день потом ушел на устройство ловушек для росомах. Неподалеку от лабаза охотники с лестницы наполовину спилили несколько нестарых кедров, гладко обтесали их, а вершины пней-столбов сплющили и заострили тремя зубцами, ребрами один к другому вроде ножей. На средний зубец, самый высокий, торчащий пикой, насадили куски лосятины. То ли не приманка! Приходи, зверь, доставай.
      Минуло сколько-то дней. Росомахи снова появились возле лабаза. Сразу не пошли к нему. Стали ходить около, присматриваться, принюхиваться. И вдруг увидели на столбах большие куски мяса. Ого! Кинулись одна на один столб, другая на другой. Чтобы добраться до лакомства, пришлось засовывать передние лапы в щели между зубцами. А как же, за что держаться? Но лапы тут же застряли в пазах. Стало больно. Росомахи хотели их вытащить, но еще глубже всадили в щели.
      Когда пришли охотники, лохматые, неуклюжие на вид хищники сидели на столбах, яростно крутили короткими волосатыми хвостами, щерились, злобно сверкая налитыми кровью глазами.
      - Ова, смотри-ка ты! - сказал Степан, с опаской разглядывая зверей.
      Родя был доволен. Словно в ответ на злобное рычание зверей, он наставительно молвил:
      - Ага, не глянется. Не лезь на рожон. Полезешь, так головы не сносишь.
      И стал приподнимать ружье, нацеливаясь в короткое ухо зверя. Два ствола, оба гладкие.
      Третий, витой, ствол все же будет, наверное, у Роди в награду за таежных хищников.
      ЕВСТИГНЕЙ ПОЛИКАРПОВИЧ
      Работал я тогда в областной газете. Редактор вызвал меня в свой кабинет и говорит:
      - Надо бы написать очерк о лучшем нашем охотнике. Давно начался сезон. Люди ушли на промысел в леса, в горы. Добывают и сдают кооперации птицу, пушнину. Это ваша тема. Займитесь-ка.
      Ага, понятно. Нужно отыскать где-нибудь в районе самого маститого охотника. Так сказать, лесного богатыря. Описать его нелегкий, полный романтики самоотверженный труд. Есть такое дело!
      И вот я в одном из северных районов. Захожу в контору, называется она "Живзаготпушнина". Во дворе под навесом каменные кладовые, двери открыты. Заглядываю. В одном из помещений вижу под потолком на отдельных шестах висят хвостами вниз шкуры волков, лисиц, рысей, куниц. А на широких полках, сложенные в стопки, лежат иссиня-серые беличьи шубки, белоснежные, с черными кисточками на хвостах шкурки горностаев.
      - Вы кладовщик? - спрашиваю коренастого краснощекого мужчину в полушубке, разбиравшего сваленные в кучу на полу охотничьи трофеи.
      - Да, кладовщик, меховщик, - отвечает. - А вы, собственно, по какому делу?
      Я назвался и говорю:
      - Скажите, пожалуйста, кто из местных охотников сдал государству больше всего пушнины?
      - О, у нас есть замечательные мастера своего дела! - оживился меховщик. - Вот, например, Евстигней Поликарпович Шомполов. Потомственный промысловик. Больше его у нас никто не добывает птицы и зверя. В Москве на выставке достижений народного хозяйства ему присуждена медаль.
      - Шомполов, говорите? Сейчас я запишу его фамилию.
      - Да, да, Шомполов. Евстигней Поликарпову.
      - А как его найти? Где он живет?
      - Найти его очень просто. Идите к райисполкому, там спросите Шомполовых, каждый укажет. Пятистенный дом, голубые ставни и наличники, а над коньком крыши - большой алюминиевый флюгер. Когда в селе у нас еще не было электроэнергии, так Евстигней Поликарпович через этот флюгер добывал энергию для электролампочки и радиоприемника. Свет-то от ГРЭС дали в позапрошлом году.
      Шел я по селу и думал об этом Шомполове. Какой он из себя? Наверное, уже не молодой и не очень старый. Чтобы за волками ходить, за медведями, надо обладать крепкими, здоровыми нервами. Подумать только, за один прошлый год человек добыл двенадцать волков, медведя, тридцать лисиц, сколько-то куниц, горностаев, больше пяти тысяч кротов, а глухарей, тетеревов - этих и не считают... Застану ли его дома? Такие на печке не лежат. Потом, таких людей не скоро заставишь разговориться. Будет сидеть с тобой и молчать, пощипывая дремучую бороду. Знаю я этих лесных богатырей! Мало чем отличаются от медведей. Да оно и неудивительно. Неделями живут в лесу, в задымленных избушках, словом перекинуться не с кем. Кругом тайга, глушь, безмолвие. Откуда тут быть разговорчивым? Человек волей-неволей становится нелюдимым.
      Перед воротами дома Шомполовых остановился в нерешительности. Надо, наверно, постучать в окно, а то войдешь во двор, а там собаки. Да и ни шнурка, ни щеколды не видно у ворот. Значит, без стука не входи. Постоял, потоптался, наступил на какую-то дощечку у подворотни. Дощечка качнулась и ворота вдруг сами по себе открылись.
      - Вот так штука! Механика какая-то!
      Вошел во двор, огляделся. Никаких признаков собак. Выходит, Евстигней Поликарпович в лесу и собаки с ним, иначе подняли бы гвалт. Досадно, что придется "загорать" тут в ожидании возвращения охотника с промысла.
      Миновав дощатые сени и переступив порог дома, очутился в большой светлой комнате. Над головой полати, слева русская печь, вдоль передней стены у окон крашеная лавка, стол, накрытый синей клеенкой. У шестка что-то делает пожилая женщина, а за столом сидит белобрысый, чуть курносый, узкоплечий паренек с челкой. Ясно, ученик седьмого или восьмого класса. Перед ним тарелка с ароматными щами и горка хлеба ломтями. Видимо, пришел из школы и обедает.
      Я поздоровался и обращаюсь к женщине:
      - Евстигней Поликарпович, вероятно, в лесу, на охоте?
      - Нет, дома, - отвечает, разглядывая меня.
      - Мне бы увидеть его.
      - А вот он, за столом.
      Подросток вдруг вспыхнул, покраснел. Мочки ушей налились и светятся, словно ягодки переспевшей малины. Отложив ложку, он встал, смутился и, одергивая рубаху-косоворотку, сказал:
      - Вот он я, Шомполов.
      С Евстигнеем Поликарповичем мы быстро познакомились. Он увел в горницу с горшочными цветами, похожую на сад. Сел рядом со мной и не знал, куда девать большие, широкие руки. Да, это был он. Знаменитый охотник. Только сам он никак не хотел признавать этого.
      - Ну, какой я охотник! - протестовал он. - Помаленьку промышляю. Отец занимался этим делом. Ну и я... Отец на фронте погиб. Мать в колхозе, свинарка. Мне надо чем-то заниматься в свободное от уроков время, вот я и добываю птиц, зверей.
      - Серьезное это дело, сложное.
      - А что тут сложного? Не примеры по арифметике решать. По математике у меня пятерки, а иной раз нарвешься на задачку, с первого взгляда простая, а начнешь решать - не выходит. Вот и пыхтишь, ломаешь голову. А птицы, звери - они ведь доверчивые, их легко обмануть. Я за ними шибко-то не бегаю, не ищу их. Они сами ко мне в руки лезут. Смекать только надо, как их лучше взять.
      - Вот-вот, в этом и дело!.. Покажи-ка мне свое ружье. Хорошее, наверное?
      - У меня его нету... Отцовское ружье мать продала еще в войну.
      - Как нет?
      - Ну, не купил. На что оно мне? Таскаться с ним. Наши первобытные предки не имели ружей, да с голоду не помирали. Жили, питались.
      - Но ведь теперь не каменный век, милый! Как тебя попросту звать-то?
      - Стежка.
      - Ну вот, Стежка. К старому-то у нас позарастали стежки-дорожки. Как же без ружья-то?
      - Обхожусь вот. Я ведь несовершеннолетний. Может, и куплю потом.
      - Интересно! Ну, расскажи, как же ты охотишься без ружья?
      - Как вам рассказывать-то? Пойдемте со мной - сами увидите. Мне как раз сейчас надо осмотреть свое охотничье хозяйство.
      Я с удовольствием согласился. И мы со Стежкой вышли из дома. Во дворе я его спросил:
      - Охотничьи собаки у тебя есть?
      - Какие собаки? На собак надеются те, у кого своей смекалки не хватает. Собака ему найдет, укажет, где зверь, где птица. Я и без собаки знаю, кто где живет в лесу. Здешние места я изучил как свои пять пальцев.
      ТЕТЕРЕВА В КОРЗИНКЕ
      Шли по селу. Оно кругом в лесу, в горах. Самое типичное село горнозаводского Урала. Стежка шагал впереди, в черном дубленом полушубке, в шапке-ушанке, в подшитых валенках. Брюки выпущены на голенища. Сам высокий, но по-детски худенький.
      Возле каменной трансформаторной будки, откуда, словно паутины, во все стороны расходятся провода, Стежка обернулся и сказал:
      - Пойдемте в этот проулок, тут до овина ближе.
      Вышли в открытое заснеженное поле, а за ним - седой кудрявый березник. А этот березник, гляжу, почти весь усыпан черными точками, похожими на грачиные гнезда.
      - Там что, косачи, на березах-то? - спрашиваю парня.
      - Они, поляши. Тут их сотни. В стаи собираются на зимовье-то. Все равно что домашние. Я уже их ладно поубавил. Смотрите, сидят, нахохлились. Видят нас, а лететь не собираются.
      "И верно, какие смирные!" - подумал я, еле поспевая за длинноногим Стежкой. По узкой тропинке, переметенной поземкой и чуть взгорбленной, парень шагал твердо, уверенно. А я чуть ступлю неправильно, в сторону от снежного гребня, так нога сразу увязнет почти до колена. Но иду, балансирую, как на жердочке, и потею, хотя морозец изрядный. Мирюсь со всем. Надо же посмотреть, как охотится Евстигней Поликарпович, первейший промысловик в здешней округе.
      За березовой кулисой снова было поле, круглое, как чаша. А в этой чаше - длинные ометы соломы, большой крытый ток, а чуть в сторонке помещение зерносушилки.
      - Вот и пришли, - повернувшись ко мне, сказал раскрасневшийся парень. - Тут я и ловлю поляшей.
      - Косачи, так их у нас называют, - заметил я.
      - А правильно-то - тетерева, - поправил меня Стёжка. - Всяк по-своему богу молится.
      - Ты что же, в бога веруешь?
      - Ну, какой там бог! Это отцова поговорка. Бог всему - человек, я так думаю. Для бога теперь местечка нигде не осталось - ни на земле, ни на небе.
      - А в сердце?
      - Если у кого сердце как кисель, там могут и бактерии завестись.
      Парень подошел к первому омету. Возле него в ряд стояли глубокие ивовые корзины, похожие на кадки, с крышками, сплетенными из лозы. Все эти корзины образовали как бы залавок, затрушенный пшеничной соломой с необмолоченными колосьями. Возле крайних корзин на шестах, точно метелки, маячили тугие тяжелые снопы.
      Окинув взглядом "залавок", Стежка взял меня за руку и повел. На третьей от левого края корзине соломы не было, крышка оказалась голой.
      - Здесь сидит поляш, - сказал он и чуть приоткрыл вращающуюся на оси крышку. - Смотрите!
      Я заглянул в корзину: черный, с красными бровями косач притаился, прижался ко дну западни и косит на меня взглядом. Стежка выхватил птицу оттуда и живую, трепещущую подает мне.
      - Возьмите себе, чучело сделаете. Посмотрите, какой у нее хвост, чисто лира!
      От Стежкиного подарка я отказался и спросил:
      - Как же косач оказался в корзине?
      - А очень просто, - засовывая живую птицу в охотничью сетку, проговорил парень. - Утром и вечером тетерева слетаются сюда на кормежку. А на корзинах для нее приманка. Крышки-то видите, на оси, как повертушки, Поляш, поляшка ли, как сядет с налету на крышку, она перевернется на другую сторону и прикроет тут же провалившуюся в ловушку птицу.
      - Хитро! заметил я.
      - Никакой хитрости, - сказал Стежка. - Закон механики.
      Из других корзин тут же, при мне, парень вытащил еще двух косачей и одну тетерку, серую, чуть срыжа.
      КТО В ЗАПАДНЕ?
      От колхозного тока Стежка повел меня в кондовый сосновый бор, опушенный рыжими сосеночками, запорошенными снегом. В соснячке перед бором я увидел заячьи следы. "Ну, - думаю, - сейчас мой охотник станет добывать из петель беляков. Это я знаю. Сам когда-то в детстве увлекался такой охотой. Насобираешь проволоки, обожжешь ее, а петли ставишь - натрешь их пихтовыми ветками. Было дело, было! Чего греха таить".
      - У тебя, Стежка, тут, наверно, петли наставлены? - спрашиваю парня.
      Тот чуть повернул голову в мою сторону и как-то брезгливо молвил:
      - Такими делами не занимаюсь.
      - Почему?
      - Гм! Пустяк. Не стоит марать охотничью честь. Да и вообще ловить зайцев петлями запрещено. На это каждый способен. Глупее зайца есть ли кто из зверей? Все время по одним и тем же своим тропам бегает. Ну и лезет сам в петлю, будто жить надоело.
      - Так ты куда же меня повел?
      - Пойдемте - увидите. А не хотите - можете вернуться. Не больно далеко от дома ушли.
      "Ершистый, оказывается, Евстигней Поликарпович!"
      Бор неожиданно кончился, за ним началось болото. И не иначе клюквенное. Это видно по карликовым искривленным березкам, по тощим сосенкам, по высоким изгнившим пням, обросшим мхом до самых верхушек. То справа, то слева от тропы стали попадаться небольшие накаты из жердей, похожие на открытые пасти какого-то огромного животного. А в пасти вверху, к нёбу, подвешены гроздья рябиновых ягод.
      "Ба! Так это приманка! - начинаю соображать. - Такие "пасти" только из бревен, Устраиваются на Крайнем Севере, в них ловят песцов, соболей. Только там на приманку приспосабливают не ягоды, а мясо или рыбу. На кого же тогда настроил эти "пасти" Стежка? Интересно!"
      А он идет по тропе и весело поглядывает из стороны в сторону. Но вот он вдруг резко свернул вправо и пошел, по колено утопая в рыхлом снегу, к захлопнутой "пасти".
      - Ну, кто попал? - спрашивает меня.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11