Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Анатолий Федорович Кони в Петербурге-Петрограде-Ленинграде

ModernLib.Net / Публицистика / Сашонко В. / Анатолий Федорович Кони в Петербурге-Петрограде-Ленинграде - Чтение (стр. 2)
Автор: Сашонко В.
Жанр: Публицистика

 

 


      - Послушайте, что я вам прочту! - радостно воскликнул Майков. - Это нечто удивительное!
      Жил он очень замкнуто, но умел и любил знакомить своих редких посетителей с лучшими произведениями современных писателей.
      3аперев дверь кабинета, чтобы никто не мешал, Майков прочел Анатолию Федоровичу знаменитый рассказ Мармеладова в питейном заведении, а затем отдал ему на несколько дней и саму книжку журнала.
      "До сих пор, по прошествии стольких лет, - писал Кони в 1908 году, - при воспоминании о первом знакомстве с этим произведением оживает во мне испытанное тогда и ничем не затемненное и не измененное чувство восторженного умиления, вынесенного из знакомства с этой трогательной вещью... Созданные Достоевским в этом романе образы не умрут не только по художественной силе изображения, но и как пример удивительного умения находить "душу живу" под самой грубой, мрачной, обезображенной формой - и, раскрыв ее, с состраданием и трепетом показывать в ней то тихо тлеющую, то распространяющую яркий, примиряющий свет искру божию".
      С середины 1860-х годов Анатолий Федорович следил за творчеством Достоевского и жадно прочитывал каждое новое произведение, выходившее из-под его пера.
      И вот в апреле 1874 года они встретились - сперва в квартире Кони, который жил тогда на Фурштатской, в доме Кононова (ныне - улица Петра Лаврова, 33), а затем ответный. визит Достоевскому нанес Анатолий Федорович. Он, по его словам, убедился воочию, в какой скромной и даже бедной обстановке жил, мыслил и творил один из величайших русских писателей. Достоевский снимал тогда квартиру в большом доходном доме купца Сливчанского на углу Лиговской улицы и Гусева переулка (ныне это дом 25 по Литовскому проспекту). Окна его квартиры на втором этаже выходили на шумную уже тогда Лиговку. "Выбор квартиры был неудачен, - свидетельствует жена писателя, - комнаты были небольшие и неудобно расположенные, но так как мы переехали среди зимы, то пришлось примириться со многими неудобствами".
      При этом свидании Федор Михайлович вел "довольно долгую беседу, очень интересуясь судом присяжных и разницею в оценке преступления со стороны городских и уездных присяжных".
      Вскоре после обмена визитами Достоевский обратился к Кони с просьбой ознакомить его с заключенными в тюрьму малолетними преступниками. Внимание к ним писателя было вызвано его новым творческим замыслом - создать роман о детях, об их изломанных жестокой действительностью судьбах.
      Откликаясь на просьбу, Кони 8 мая 1874 года возил Достоевского в Литовский тюремный замок, где они посетили отделение малолетних. А полтора года спустя они совершили еще одну совместную поездку - в колонию малолетних преступников на Охте, за пороховыми заводами.
      Писатель внимательно осмотрел колонию, а потом, собрав колонистов вокруг себя, задавал им вопросы, расспрашивал о мельчайших подробностях быта, сам отвечал на вопросы детей. "Он произвел сильное впечатление на всех собравшихся вокруг него, - вспоминал Кони, - лица многих, уже хлебнувших отравы большого города, стали серьезными и утратили напускное выражение насмешки и того молодечества, которому "на все наплевать"; глаза некоторых затуманились. Когда мы вышли, чтобы пойти осмотреть церковь, все пошли гурьбою с нами, тесно окружив Достоевского и наперерыв сообщая ему о своих житейских приключениях... Чувствовалось, что между автором скорбных сказаний о жизни и ее юными бессознательными жертвами установилась душевная связь и что они почуяли в нем не любопытствующего только писателя, но и скорбящего друга".
      Дети провожали писателя шумно, в радостном возбуждении. Окружив извозчичью коляску, в которую усаживались Достоевский и. Кони, они кричали Федору Михайловичу:
      - Приезжайте опять! Непременно приезжайте! Мы вас очень будем ждать!
      Кстати, осматривая церковь в колонии, Достоевский обратил внимание на неумеренно большое количество икон в ней. Когда Федор Михайлович и Кони возвращались с Охты в Петербург, Достоевский сказал Анатолию Федоровичу:
      - Не нравится мне их церковь. Это музей какой-то! К чему такое обилие образов? Для того чтобы подействовать на душу входящего, нужно лишь несколько изображений, но строгих, даже суровых, как строга должна быть вера и суров долг христианина. Да и напоминать они должны мальчику, попавшему в столичный омут и успевшему в нем загрязниться, далекую деревню, где он был в свое время чист. А там в иконостасе обыкновенно образа неискусного, но верного преданиям письма. Тут же в нем все какая-то расфранченная итальянщина. Нет, не нравится мне церковь.
      Думается, это глубокое замечание очень характерно для Ф. М. Достоевского, великого психолога и знатока человеческой души, не исключая детской.
      Роман о детях Федор Михайлович так и не написал, к сожалению, однако его замысел все же был частично реализован в десятой книге "Братьев Карамазовых", озаглавленной "Мальчики". В набросках романа встречаются записи о фабричных детях.
      Достоевский стал бывать в Министерстве юстиции у Кони - обычно с просьбами помочь то одному, то другому из числа униженных и оскорбленных, появлялся он и в окружном суде на процессах, по тем или иным причинам привлекших его внимание. Анатолий Федорович и Федор Михайлович встречались также на литературных вечерах и в литературных салонах, у общих знакомых и в редакциях журналов.
      Весть о смерти Достоевского застала Анатолия Федоровича в его служебном кабинете. Он пригласил одного из своих секретарей для доклада вновь поступивших бумаг. Молодой правовед, докладывая, начал вдруг запинаться, голос его дрогнул, и он замолчал на полуслове. Глаза его были полны слез.
      - Что с вами? Вы больны? - обеспокоенно спросил Кони.
      - Достоевский. Достоевский умер! - вскрикнул молодой правовед и расплакался.
      Анатолий Федорович был поражен известием. Ведь именно на этот день в зале Кононовой был назначен вечер в пользу Литературного фонда, на котором должен был выступать также Достоевский. А вместо этого - трагическая весть о его кончине.
      Кони немедленно отправился в Кузнечный переулок, где в доме No 5 проживали тогда Достоевские, поклониться праху Федора Михайловича. "На лестнице невзрачного, хотя и большого дома, напоминающего собою каменный ящик, пред дверью, обитой старой, местами прорванной клеенкой, толпились люди с грустными и взволнованными лицами. Постоянно подходили новые посетители". За дверью темная передняя и комната со скудной и неприхотливой обстановкой, где Федор Михайлович лежал на невысоком катафалке, так что лицо его было видно всем.
      "Какое лицо! Его нельзя забыть... - писал А. Ф. Кони. - На нем не было ни того как бы удивленного, ни того окаменело-спокойного выражения, которое бывает у мертвых, окончивших жизнь не от своей или чужой руки. Оно говорило, это лицо, оно казалось одухотворенным и прекрасным... Не печать смерти виднелась на нем, а заря иной, лучшей жизни как будто бросала на него свой отблеск... Я долго не мог оторваться от созерцания этого лица... Вблизи гроба стояла девочка, дочь покойного, и раздавала цветы и листья со все прибывавших венков, и это чрезвычайно трогало приходивших проститься с прахом человека, умевшего так тонко и с такой "проникновенной" любовью изображать детскую душу".
      Похороны Достоевского стали настоящим общественным событием, отмечал Кони. Анатолий Федорович сохранил для потомков их подробное описание, а самому Федору Михайловичу посвятил несколько своих работ, включенных затем во второй том его книги "На жизненном пути".
      Приобщение А. Ф. Кони к современной ему русской литературе нашло свое выражение и в том, что в 1876 году он стал оДним из заседателей "круглого стола" при журнале М. М. Стасюлевича "Вестник Европы".
      Михаил Матвеевич Стасюлевич оставил заметный след в истории русской культуры второй половины XIX и начала XX века. Историк, журналист и публицист, общественный деятель либерального направления, он в конце 50-х годов был профессором Петербургского университета и в 1861 году наряду с некоторыми другими профессорами покинул его в знак протеста против жестоких репрессий правительства в отношении студенчества. Пятью годами позже он стал издавать и редактировать журна-л "Вестник Европы".
      Сближение Кони с журналом Стасюлевича и с теми, кто также считал его своим, было вполне естественным и закономерным. "Вестник Европы" являлся не только одним из наиболее распространенных в России "толстых" ежемесячников, но и рекордсменом долголетия: он просуществовал пятьдесят два года - с 1866-го по 1917-й. Журнал твердо и неуклонно проводил в жизнь взятую им с первого же номера линию на защиту конституционности и законности, ратовал за европеизацию общественной жизни, что предполагало критическое отношение к самодержавию. "Это лучший журнал из всех толстых" - так отозвался о нем А. П. Чехов в письме к писателю И. Л. Леонтьеву-Щеглову от 5 января 1897 года.
      "Положив в основу своей программы начала здоровой гражданской жизни, заключающиеся в господстве законности и прочих гарантиях прав личности, в независимом суде, возможно широком развитии местного самоуправления, господстве веротерпимости, свободе слова и печати, разумно и широко поставленном образовании народа, законодательной охране интересов трудящихся масс, журнал г. Стасюлевича проводит эту программу среди меняющихся настроений русского общества" - так писали о "Вестнике Европы" известный критик Н. Ф. Анненский и В. Г. Короленко на страницах "Русского богатства" (журнала либеральных народников) в 1897 году.
      Кони не только стал надежным сотрудником и постоянным автором "Вестника Европы" - между ним и Стасюлевичем установились тесные дружеские отношения, переплетавшиеся, по его словам, нитями взаимного доверия, участия и нравственной поддержки в переживаемые каждым из них трудные, тревожные и радостные минуты жизни.
      По понедельникам, а затем по субботам к обеду у редактора-издателя "Вестника Европы" собирался, под предводительством гостеприимной хозяйки дома Л. И. Стасюлевич, небольшой и довольно замкнутый круг людей, связанных с ним сотрудничеством и личными дружескими отношениями. Неизменным участником этих трапез стал также Кони. "Рыцари круглого стола короля Артура" - так шутливо называли себя постоянные гости Стасюлевича, образовавшие своего рода общественно-литературный кружок.
      "...В течение почти тридцати лет, садясь за гостеприимный "круглый стол", я чувствовал себя в области идей и начал другого, высшего порядка: мне дышалось легче и свободней, и бодрость снова развертывала крылья в моей душе, - писал Кони в очерке "Вестник Европы". - И теперь, когда перед моим мысленным взором проходят образы людей, встречавшихся за этим столом; я не могу не быть признательным им за то "ambiente" (окружение, обстановка - итал.), за ту нравственную атмосферу, в которой провел я с ними и благодаря им многие часы... Для меня, столь часто чувствовавшего себя чужим в области своей прямой деятельности и своим в этом кружке, он был своего рода нравственным ареопагом. Мысль о нем не могла не убивать соблазнов компромисса. Вот за эту нравственную поддержку, столь важную для того, "чтоб человек не баловался", как сказал Некрасов, я на восьмом десятке своей жизни не могу не сказать спасибо..."
      Редакция "Вестника Европы" размещалась в доме известного петербургского банкира-предпринимателя И. О. Утина на Галерной улице, 20 (ныне - Красная улица, 20). Там же проживал и сам Стасюлевич, женатый на дочери хозяина дома. Так что этот адрес по праву надо отнести к памятным литературным местам Ленинграда, представляющим для нас немалый интерес. Ведь там бывали И. С. Тургенев и И. А. Гончаров, А. Н. Островский и А. Н. Плещеев, В. В. Стасов и Н. И. Костомаров, В. С. Соловьев и Я. П. Полонский, М. Е. Салтыков-Щедрин и Г. П. Данилевский, П. Д. Боборыкин и Д. Н. Мамин-Сибиряк. Длинен этот список. Легче, пожалуй, перечислить тех русских писателей, кто никогда не переступал порог дома 20 по Галерной улице, чем тех, кто был там своим человеком. Рассчитанный на серьезного читателя-интеллигента, "Вестник Европы" сыграл важную роль в развитии отечественной литературы второй половины прошлого и начала нынешнего века.
      Следует отметить, что высококачественное полиграфическое исполнение "Вестника Европы" также выделяло его среди других журналов того времени. И что не менее важно - выходил он регулярно и славился в авторской среде аккуратностью в выплате гонораров. Большая заслуга в этом принадлежала не только самому Стасюлевичу, но и его заместителю - крупнейшему литературоведу А. Н. Пыпину, тоже одному из тех профессоров, что покинули Петербургский университет в 1861 году (А. Н. Пыпин, кстати, был двоюродным братом Н. Г. Чернышевского), а также секретарю редакции экономисту и публицисту Л. 3. Слонимскому.
      Литература стала для Кони его второй стихией, вторым призванием, а писательская среда - основным миром его духовного общения. И так - уже до конца дней.
      .
      * * *
      Буржуазные преобразования в России, начатые реформами 60-х годов, не устранили пережитков феодализма, которые становились все более и более нетерпимыми, ибо тормозили ход этих преобразований. Самодержавие по-прежнему закрывало путь прогресса, путь демократического преобразования русского общества. Даже те реформы, на которые оно вынуждено было пойти после Крымской войны, ему уже казались либеральным излишеством, и царизм стал предпринимать усилия для того, чтобы постепенно свести их на нет. Однако сделать это было не так-то просто. Какой бы "мерзостью" (как называли ее лучшие люди эпохи) ни была крестьянская реформа, ограбившая крестьян в пользу помещиков, сколь бы ни нападало правительство на новые судебные уставы, ставшие ему поперек горла, тем не менее они так сильно подъели, по словам видного общественного деятеля и публициста прошлого века Н. В. Шелгунова, устои старого общества, что они, эти устои, рушились безвозвратно. Россия перестала быть "востоком" и круто повернула на западноевропейский путь. Капитал сделался главной силой и "истинным двигателем общественной жизни". "С освобождением крестьян, - писал Шелгунов в статье "Дума на 1869 год", - в нашем народном быту произошел такой же перелом, какой случился в экономическом быте Европы с изобретением машин. Патриархальность отношений кончилась".
      Обостряющееся противоречие между самодержавием и развивающимся по капиталистическому пути обществом сделало неизбежным новый революционный подъем, причем его социально-экономическая база значительно расширилась. Заявили о себе рабочие, число которых стало заметно увеличиваться вместе с бурным ростом заводов и фабрик, строительством железных и шоссейных дорог, сооружением мостов, жилых зданий. Но массы еще не были готовы к тому, чтобы сознательно участвовать в революционной борьбе. Отстаивать их интересы и чаяния - такую миссию взяла на себя разночинская, народническая интеллигенция, эта, по выражению того же Шелгунова, "поднимающаяся кверху часть народа, имеющая в нем свои корни".
      Первой приметой нового революционного подъема стали студенческие волнения зимой 1868/69 года, совпавшие с выступлениями крестьян. А далее он все нарастал и нарастал, пока в конце 70-х годов в России не сложилась снова революционная ситуация. Началось так называемое хождение в народ разночинской интеллигенции, причем движение это приняло массовый характер. Призыв, впервые прозвучавший со страниц герценовского "Колокола": "В народ! К народу!", нашел широкий отклик. Идея приобрела реальную силу.
      Естественно, все это обеспокоило и напугало правительство, которое и так после неудавшегося покушения Каракозова на Александра II пребывало в постоянной тревоге. 7 июня 1872 года царь утвердил проект графа Палена об учреждении Особого присутствия правительствующего Сената для рассмотрения всех серьезных политических дел. С этого дня проект получил силу закона. Он стал важным шагом в судебной контрреформе. Большая часть политических дел была изъята из общего порядка судопроизводства. За 1873-1878 годы из 52 политических процессов 37 проходили в Особом присутствии Сената.
      Однако ни предпринятые правительством строгие карательные меры, ни крайнее ужесточение приговоров, выносимых обвиняемым на политических процессах, не смогли унять мощную революционную волну, испугать и укротить тех, кого Герцен назвал молодыми штурманами будущей бури. Они еще не составляли массу, но это уже были не одиночки, как в начале века декабристы. Сотни и тысячи революционеров поколения 70-х годов противостояли царизму, вели мужественную, самоотверженную борьбу за уничтожение самодержавия и остатков крепостничества.
      Хотя народники 70-х, как, впрочем, и 60-х, ошибались в своих поисках путей к социализму через крестьянскую общину, хотя непосредственной цели своей они не достигли, да и не могли достичь, они были глубоко убеждены в том, что единственное средство достижения поставленной цели - в революции, и только в ней. Несомненно, их "жертвы пали не напрасно, - писал В. И. Ленин, несомненно, они способствовали - прямо или косвенно - последующему революционному воспитанию русского народа".
      6 декабря 1876 года на площади у Казанского собора состоялась демонстрация, возбудившая немало толков и споров в столице. Она была организована членами революционной организации "Земля и воля", делавшими тогда свои первые шаги. Ее цель - публично выразить протест против карательных мер правительства, заявить о создании новой революционной организации. В демонстрации участвовали человек триста - четыреста учащихся и рабочих, причем последних было большинство. С речью выступил совсем еще молодой Г. В. Плеханов. Полиция разогнала демонстрантов. Тридцать два человека были арестованы, в том числе бывший студент А. П. Боголюбов (революционный псевдоним А. С. Емельянова).
      Дело о демонстрации на площади у Казанского собора разбирало Особое присутствие Сената. Перед судом, проходившим в течение недели, с 18 по 25 января 1877 года, предстали двадцать один человек, из них четверо, включая Боголюбова, получили большой срок каторжных работ (десять-пятнадцать лет), а одиннадцать человек были приговорены к ссылке в Сибирь.
      Месяц спустя то же Особое присутствие разбирало дело революционеров-народников, названное процессом 50-ти. Процесс этот произвел огромное впечатление на общество, особенно произнесенными на суде речами рабочего-ткача Петра Алексеева и Софьи Бардиной - членов "Всероссийской социально-революционной организации". Общественное мнение явно склонялось на сторону обвиняемых. Интересно, что адвокат А. Л. Боровиковский, который был также талантливым поэтом, друг и коллега А. Ф. Кони, посвятил женщинам, проходившим по этому процессу, стихотворение, Тургенев целовал фотографические карточки "святых", а умирающий Некрасов посвятил участникам процесса строки: "Смолкли честные, доблестно павшие, смолкли их голоса одинокие".
      О том, как выглядело судоразбирательство в Особом присутствии Сената, каковы были его "объективность" и "беспристрастность", свидетельствует такой характерный эпизод, описанный Анатолием Федоровичем Кони в его воспоминаниях.
      В феврале 1877 года у принца П. Г. Ольденбургского состоялся вечер для воспитанников и преподавателей учебных заведений, состоявших под его покровительством. Присутствовали Александр II и все министры. К Анатолию Федоровичу подошел сенатор Б. Н. Хвостов, взял его за локоть.
      - Как я рад, что вас вижу, - сказал он. - Мне хочется спросить вашего совета. Ведь дело-то очень плохо! - Какое дело?
      - Да процесс пятидесяти... Я сижу в составе Особого присутствия, и мы просто не знаем, что делать. Ведь против многих нет никаких улик. Как тут быть?
      - Коли нет улик-так оправдать.
      - Нет, не шутите, я вас серьезно спрашиваю - что нам делать?
      - А я серьезно отвечаю - оправдать!
      - Ах, боже мой, я у вас прошу совета, а вы мне твердите одно и то же -оправдать да оправдать. А коли оправдать-то неудобно?!
      - Ваше превосходительство, - выведенный из себя, раздраженно произнес Кони, - вы сенатор, судья, как можете вы спрашивать, что вам делать, если нет улик против обвиняемого, то есть если он невиновен? Разве вы не знаете, что единственный ответ на этот вопрос может состоять лишь в одном слове-оправдать! И какое неудобство это может представлять для вас? Ведь вы не административный чиновник, вы судья, вы сенатор!
      - Да, - сказал Хвостов, нисколько не смущаясь, - хорошо вам так, вчуже-то, говорить, а что скажет он? - И сенатор мотнул головою в сторону императора, беседовавшего с министром юстиции графом Паленом.
      - Кто, государь? - спросил Кони.
      - Ах, нет, какой государь! Какой государь? Что скажет граф Пален?!
      Вот так. Где уж там законность, где правосудие, если непременно надо было угодить - и даже не государю, а господину министру!
      13 июля 1877 года произошло событие, которому суждено было иметь весьма серьезные последствия - и для причастных к нему людей, и для истории страны. Когда в тот день Кони вернулся из Петергофа, где жил на даче, к себе домой, в здание Министерства юстиции, ему сказали, что дважды приезжал и спрашивал его генерал-адъютант Трепов, поджидал довольно подолгу и в конце концов уехал, оставив записку, с просьбой, если возможно, приехать к нему откушать в пять часов.
      Федор Федорович Трепов был в то время петербургским градоначальником, которого ненавидел едва ли не весь Петербург. Кони удивился: какая срочная необходимость возникла у градоначальника видеть его? Но вскоре к нему зашел один из знакомых юристов и рассказал, что произошло в тот день утром в доме предварительного заключения на Шпалерной.
      Приехав туда часов в десять по каким-то делам, градоначальник встретил во дворе гуляющими вместе арестантов Кадьяна, Петропавловского и Боголюбова (Емельянова) -того самого, что был схвачен после Казанской демонстрации и затем приговорен к пятнадцати годам каторги. Он ожидал исполнения приговора. Все трое поклонились градоначальнику, но тот этого не заметил (или не захотел заметить).
      - Почему подсудимые гуляют вместе? - раздраженно спросил он майора Курнеева, управляющего домом предварительного заключения. - Разве могут лица, сидящие по одному и тому же делу, гулять вместе?
      Тогда Боголюбов, приподняв шапку, вежливо сказал: - Я по другому делу.
      - Не с тобой говорят! - отрывисто крикнул Трепов.
      - Как его фамилия? - снова обратился он к майору.
      - Боголюбов.
      - Осужденный?
      - Да, так точно.
      - В карцер его! - распорядился градоначальник, вызвав таким распоряжением недоумение даже у сопровождавших его лиц, и проследовал дальше.
      А Боголюбов пошел на другую сторону прогулочного круга - так что они неизбежно должны были встретиться вновь. И когда он поравнялся с градоначальником, тот, увидев его, закричал:
      - В карцер! В карцер! Шапку долой! - и выбросил вперед руку, чтобы сбить шапку с головы заключенного.
      Боголюбов, полагая, что генерал хочет его ударить, резко отпрянул. Шапка с его головы отлетела в сторону, а Боголюбов, потеряв равновесие, пошатнулся и едва не упал.
      Эту сцену видели из окон многие заключенные, почти сплошь политические. Им показалось, что градоначальник ударил Боголюбова: со стороны все выглядело именно так.
      Существует несколько версий эпизода "с шапкой". По одной из них, Трепов все же действительно ударил Боголюбова. Сопоставив разные версии и обстоятельства, автор остановился на той, что приведена выше, как более вероятной. Главное здесь, однако, не в отдельных деталях, а в самом факте возмутительного поведения градоначальника и дальнейших его действий, не имеющих никакого оправдания и даже объяснения.
      Реакция заключенных была немедленной и бурной. Не успел Трепов сделать и шагу, как в воздухе уже стон стоял от негодующих криков заключенных, свидетельствует один из очевидцев - Сергей Глаголь (Голоушев), пропагандист-народник, арестованный еще в 1874 году и проходивший по процессу 193-х, и все, что можно было просунуть сквозь решетку: жестяные кружки, книги и т. п. - все это полетело во двор в Трепова.
      Тогда рассвирепевший градоначальник велел высечь Боголюбова, а сам, отдав какие-то распоряжения, уехал. Экзекуция состоялась, однако, не сразу, причем о приготовлениях к ней было оглашено по всему дому предварительного заключения. Более того, служители демонстративно на виду у арестантов таскали пучки лозы в карцер, куда заперли Боголюбова, готовя расправу над ним, что еще больше подогревало и без того накаленную атмосферу. Когда же экзекуция под руководством полицеймейстера Дворжицкого закончилась, то нервное возбуждение арестантов, преимущественно женщин, дошло до крайнего предела. У многих началась настоящая истерика.
      Кони был подавлен и огорчен всем услышанным. "Я пережил в этот печальный день тяжкие минуты, - пишет он в "Воспоминаниях о деле Веры Засулич", перечувствовал те ощущения отчаяния и бессильного негодования, которые должны были овладеть невольными свидетелями истязания Боголюбова при виде грубого надругательства силы и власти над беззащитным человеком... Я ясно сознавал, что все это вызовет бесконечное ожесточение в молодежи..."
      Анатолий Федорович пошел к графу Палену. Министр юстиции уже был осведомлен о случившемся, а в ответ на вопрос Кони, известно ли ему, что наделал Трепов, запальчиво сказал:
      - Знаю и нахожу, что он поступил очень хорошо. Он был у меня, советовался, и я ему разрешил высечь Боголюбова. Надо этих мошенников так! - Пален сделал энергичный жест рукой.
      - Но знаете ли, граф, что там теперь происходит? - Кони пересказал все, о чем только что узнал сам.
      - Ах, - продолжал горячиться Пален, размахивая сигарой. - Ну, что ж из этого? Надо послать пожарную трубу и обливать этих... - он употребил здесь нецензурное словцо, - холодною водою, а если беспорядки будут продолжаться, то по всей этой дряни надо стрелять! Надо положить конец всему этому. Я не могу этого более терпеть, они мне надоели, эти мошенники!
      - Это не конец, а начало, - возразил Анатолий Федорович.
      .
      С того дня давно уже натянутые отношения между Кони и Паленом обострились окончательно. Министр давно начал понимать, что его советник в противовес общей линии открыто становится в оппозицию большинству деятелей, составляющих верхушку при Министерстве юстиции. И хотя после смерти директора департамента Адамова Кони на некоторое время было поручено исполнять его обязанности, Пален уже готовил перемещение слишком либерального и независимого в своих суждениях советника на другую работу.
      "Анатолий не ладит с министром, не соглашаясь на некоторые его взгляды, противные его убеждениям, - сообщал Федор Алексеевич в письме одной своей близкой знакомой. - Он покидает министерство и поступает председателем здешнего окружного суда".
      Самое любопытное в этом свидетельстве то, что письмо Кони-старшего датировано 17 мая 1877 года. Уже тогда, как явствует из него, был по существу предрешен уход Анатолия Федоровича из министерства, а главное, было уже известно и куда именно, хотя прошло еще более полугода, прежде чем он фактически переместился из генерал-прокурорского дома в дом судебных установлений на Литейном.
      На следующий день после описанных выше событий, едва не вылившихся в бунт арестантов, генерал Трепов сам приехал в Министерство юстиции к Кони узнать, отчего тот не захотел отобедать у него накануне. Между ними состоялся откровенный разговор: Кони выложил градоначальнику все, что думал об этих событиях. Трепов защищаться не стал, а начал лишь уверять Кони, что и сам сомневался в законности своих действий, потому именно и не тотчас велел сечь Боголюбова, который ему будто бы нагрубил, а поехал советоваться. Не застав Кони на месте, он вынужден был обратиться непосредственно к графу Палену, и тот принял решение выпороть Боголюбова.
      История с Боголюбовым не осталась безвестной. О ней в подробностях (хотя, естественно, и не во всем точных - информация из-за тюремных стен проникала с трудом) поведала газета "Новое время", ее статью перепечатали другие газеты. А вскоре стало известно, что начальство дома предварительного заключения, ободренное сечением Боголюбова, устроило повальную расправу с политическими арестантами. Их сажали в карцер, при этом многих били - жестоко и с разными ухищрениями, надевая, к примеру, на головы мешки, чтоб заглушить крики. Вести о вопиющих безобразиях в доме предварительного заключения, соединенные с сообщениями о предстоящем громадном процессе 193-х, вызвали в столице тревогу и уныние.
      24 декабря 1877 года А. Ф. Кони был назначен председателем Санкт-Петербургского окружного суда с производством в чин статского советника, а ровно через месяц, закончив все дела по министерству, вступил в новую должность. Это было 24 января 1878 года. И, по странной прихоти истории, именно в тот день прозвучал выстрел, мишенью для которого стал не кто иной, как генерал-адъютант Трепов.
      Приехав утром в столь хорошо знакомый ему дом на Литейном, где размещались судебные учреждения, Кони начал свой первый рабочий день в новой должности с приема чинов канцелярии, судебных приставов (судебный пристав - должностное лицо, чиновник, на которого возлагались различные обязанности по исполнению требований уставов гражданского и уголовного судопроизводства, к примеру проверка явки свидетелей и т. п.) и нотариусов. Его предшественник, совсем не занимавшийся внутренним распорядком суда, изрядно их распустил, почему Кони считал необходимым сразу же в самой решительной форме взяться за исправление положения. Завершив эту церемонию, Анатолий Федорович собрал в кабинете членов суда - для продолжения разговора, но тут принесли весть, что какая-то девушка час назад стреляла в градоначальника и, кажется, смертельно ранила его.
      О том, что было дальше, обстоятельно рассказал сам Кони.
      "Окончив неотложные занятия по суду, я поехал к Трепову, который незадолго перед тем переселился в новый дом против Адмиралтейства. Я нашел у него в приемной массу чиновного и военного народа, разных сановников и полицейских, врачей. Старику только что произвели опыт извлечения пули, но опыт неудачный, так как, несмотря на повторение его затем, пуля осталась неизвлеченной... Старик был слаб, но ввиду его железной натуры опасности не предвиделось.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6