ПРЕДИСЛОВИЕ

Я не раз писал о том, что верю в огромную роль случая; не припомню ни одного сколько-нибудь крутого поворота в моей жизни, на который не подтолкнула бы меня случайность.

По воле случая набрёл я на морскую тему, из-за случайного письма оказался в высоких широтах, чудом попал в Антарктиду. Заканчивая книгу, я привык не очень задумываться о следующей, ибо верил, что случай подскажет мне тему.

Так получилось и с этой книгой.

На сей раз началось с телефонного звонка. Тамара Александровна Ворошилова, ответственный секретарь пресс-клуба «01» Главного управления пожарной охраны, сказала, что с интересом относится к моим полярным книгам, но думает, что на главную свою тему я ещё не вышел. Таковой же, по её глубокому убеждению, является тема пожарная, в которой я найду экстремальных ситуаций больше, чем на обоих полюсах Земли.

Честно говоря, писать о пожарных мне не очень хотелось, и на какое-то время об этом звонке я забыл. Но вот, перечитывая вёрстку переиздававшейся повести «За тех, кто в дрейфе!», те страницы, на которых был описан пожар на Льдине, я вдруг совершенно неожиданно для себя почувствовал, что от льда и снегов меня потянуло к огню. Неделю я убеждал себя, что это пройдёт, что грех уходить из полярных широт, с которыми связаны лучшие годы жизни, а на восьмой день не выдержал и бросился разыскивать Ворошилову.

Демонов-искусителей оказалось двое: Тамара Алекгнндровна и её муж Владимир Тимофеевич Потёмкин, тоже беспредельно преданный пожарной теме журналист. Встреча состоялась, и после нескольких часов первой нашей беседы я уже твёрдо знал, что иду к пожарным надолго и всерьёз. Потом были вторая, третья, пятая — и я был отправлен на выучку к пожарным.

Теперь о том, ради чего написано это предисловие.

Во время первых же бесед выяснилось, что мои представления о пожарных отличаются вопиющим, из ряда вон выходящим невежеством. Я был уличён в том, что абсолютно не понимаю элементарного — ни масштабов пожаров, ни причин, их вызывающих, ни людей, которые ценой жизни своей и здоровья эти пожары тушат. Явления, казавшиеся мне «простыми, как мычание», обернулись сложнейшими и сверхактуальными проблемами. Хотя читателей обижать не принято, бьюсь об заклад, что и ваши понятия от моих тогдашних далеко не ушли: уверен, 98 из 100 читателей о проблеме пожаров имеют смутное и, добавлю, легкомысленное представление — за исключением тех, кого пожары коснулись непосредственно, и, разумеется, профессионалов.

Народная мудрость афористична: «Моя хата с краю». Человеку свойственно испытывать беспокойство и тревогу тогда, когда события затрагивают его лично. Землетрясения и ураганы, лавины, сели и цунами — все эти стихийные бедствия, о которых мы каждый день читаем и которые показывает нам телевидение, у людей, не испытавших их на себе, вызывают лишь сочувствие и минутное волнение; это вполне закономерно и согласуется с человеческой природой. Ну ладно, от этих бедствий страдает лишь меньшая часть населения нашей планеты, здесь все объяснимо, но ведь совсем другое дело — пожары!

От них страдают все, без исключения все народы и государства. Нет таких городов, таких поселений на Земле, которые не пострадали и не продолжают страдать от опустошительных пожаров. Знаете ли вы, что в миллионном городе случаются за сутки десятки небольших, средних и крупных пожаров? А если знаете, представляете ли вы себе, что буквально рядом с вами гибнут люди — ваши соседи! — что превращается в пепел личное и государственное имущество? А знаете ли вы о муках жертв пожаров в ожоговых центрах, о сиротах, оставшихся без родителей, и родителях, оставшихся без детей?

Знаете так же, как знал я: понаслышке. В какой-то газете прочитали, когда-то увидели на экране, от кого-то услышали — ужаснулись, повздыхали и забыли. Это случилось где-то, это случилось не со мной…

Отвернуться от опасности — это не значит её устранить. В том-то и дело, что пожары в современном мире — это не изолированные случаи, это — проблема. ПРОБЛЕМА. Общечеловеческая проблема.

Американскиве специалисты по пожарной безопасности опубликовали труд под названием «Горящая Америка». Цитирую: «По имеющимся статистическим данным, существует вероятность того, что в течение ближайшего часа где-то в нашей стране произойдёт более трехсот разрушительных пожаров. Когда они будут ликвидированы, по меньшей мере один человек погибнет, а 34 получат ожоги и травмы, причём некоторые из этих людей станут инвалидами и будут обезображены на всю жизнь… Шрамы и память об ужасах сохранятся у трехсот тысяч американцев, которые ежегодно получают травмы и ожоги на пожарах»

От таких цифр не отвернёшься — проблема!

О ней уже существует целая литература — к сожалению, почти исключительно специальная, для узкого круга профессионалов. Мы же, как я говорил, 98 человек из 100 продолжаем относиться к ней с потрясающей легкомысленностью. То, что по статистике в мире ежегодно случаются пять с половиной миллионов пожаров — каждые пять секунд где-то что-то горит! — то, что гибнет имущества на неисчислимые миллиарды и, главное, гибнут десятки тысяч людей — эти цифры кажутся какимито абстрактными, далёкими, не имеющими к нам прямого отношения.

А между тем они звучат грозно, как набат! Они предупреждают: люди, задумайтесь! Учтите, что стремительное развитие цивилизации, вводящей в нашу жизнь все новые машины и вещи, столь же стремительно повышает опасность пожаров. Учтите — потому что угроза пожаров растёт быстрее, чем средства защиты от них, и посему нельзя допустить нарушения извечного равновесия — чтобы снаряд был сильнее брони.

Развитие цивилизации не притормозишь: в наш быт будут входить все новые материалы и новая технология, и города будут расти вширь и вверх, и все большей будет концентрация создаваемых рукой человека ценностей на квадратный метр площади. А это значит, что пожары могут стать ещё более жестокими, они будут ещё дороже обходиться обществу — если мы всем миром не осознаем этой грядущей опасности и не примем против неё самых решительных мер, не осознаем, что чужого горя не бывает: каждый пожар — несчастье для каждого из нас.

Пойдя на выучку к пожарным, я многое понял и многое переосмыслил.

Я увидел, как живут и работают эти люди, и поразился тому, как мало их знал, в каком кривом зеркале представлялись мне и они сами, и их работа.

И ещё я поразился тому, как мало мы знаем этих людей, которые, бывает, очень дорогой ценой покрывают наши грехи, нашу беспечность.

В мирное время, спустя десятилетия после войны, они каждый день встречаются лицом к лицу со смертельной опасностью, сражаются и побеждают, получают травмы, ожоги и гибнут — в мирное время!

И день за днём, месяц за месяцем я проникался все большим уважением к этим прекрасным людям, скромным, нисколько не претендующим на внимание, не ожидающим почестей и признания, преданным своей профессии, бесстрашным перед грозным ликом огня.

О них эта книга.

И если вы, увидев, мчащиеся по улицам пожарные машины, остановитесь, посмотрите им вослед и скажете хотя бы про себя: «Удачи вам, ребята» — я буду считать, что написал «Большой Пожар» не зря.

АВТОР

НЕСТЕРОВ — МЛАДШИЙ

С того вечера прошло больше месяца, а мы, затянутые в водоворот воспоминаний, никак не можем из него выбраться. Воспоминания — зеркало прошлого, и, нужно сказать, зеркало весьма своеобразное: каждый видит в нем не только то, что было на самом деле, но и то, что ему хотелось бы увидеть. Поэтому иногда за неизменным и крепчайшим чаем мы схватываемся, спорим и кричим друг на друга, пока Дед не выгоняет «ораторов» на кухню, чтобы не мешали Бублику спать.

— В хореографию первым прорвался Чепурин! — настаивает Дима Рагозин.

— Суходольский в это время ещё лестничную клетку тушил.

— Память у тебя дырявая, — горячится Слава Нилин. — Вася, подтверди, ты же был наверху!

Вася, Василий Нестеров-младший, это я. И я не видел, кто первым прорвался в хореографию, Чепурин или Суходольский. Более того, рассказывали, что двери выломал Паша Говорухин. Я закрываю глаза и представляю себе широченную спину человека, который со стволом в руках подбегает к двери, вышибает её плечом, и явственно слышу громовой голос: «Прошу без паники!» Это любимое словечко Говорухина… А может, это было на другом этаже?

— Паша? — Рагозин морщит лоб. — Ты точно помнишь?

Я признаюсь, что поклясться не могу, а кажется — Ольгу это не устраивает. Она записывает в свою тетрадку: «Хореографическая студия Чепурин, Суходольский или Говорухин?» И тут же подбрасывает нам очередную шараду:

— А кто придумал — поставить на козырёк трехколенную лестницу? Ну, в первые минуты?

— Кто, кто… — ворчит Нилин. — Ангелы небесные…

— Гулин, — уверенно говорю я. — Когда мы прибыли, с трехколенки уже работали. Работали, Дима?

— Ведьма ты рыжая, — вздыхает Рагозин. — Втявула нас в историю.

Поразительно, до чего все в нашем мире завязано! Человеческие дела и судьбы переплетены, как паутина: один случайный поворот головы — и паутина разорвана, случайный шаг в сторону — наоборот, узелок завязался покрепче. Случайный — в этом все дело. Судите сами: не закури полотёр, не швырни он спичку в груду тряпок, не окажись я в тот день дежурным по городу, не отправь нас Кожухов в разведку на восьмой этаж — и вряд ли состоялся бы тот разговор, которым ошеломила нас Ольга. Впрочем, никаких «вряд ли» — не состоялся бы тот разговор наверняка. Но, поскольку указанная цепочка имела место и Микулин остался жив-здоров, узелку суждено было завязаться.

Произошло это так. Придя с работы и застав всю нашу компанию в сборе, Ольга потрепала по вихрам Бублика, который с преувеличенным отвращением доедал манную кашу, и с какой-то особой интонацией в голосе сказала:

— Вот хорошо, вы-то мне и нужны! Вопрос из кроссворда — как звали музу истории? Раз… два…

— Клио? — неуверенно спросил Нилин.

— Молодец, — похвалила Ольга. — Согласны на несколько месяцев стать служителями Клио? Предупреждаю, должности неоплачиваемые, зато работать придётся до седьмого пота.

— Заманчиво, — Рагозин изобразил на лице радость, — люблю трудиться на общественных началах. Народ требует разъяснений.

— Чаю бы предложили, рыцари. — Ольга села за стол, взяла бутерброд.

— Напомню, Клио, любимая дочь Зевса, была мудрой женщиной. Она учила, что чем дальше от нас событие, тем больше оно обрастает легендами и небылицами, и что крупные последствия вызываются зачастую ничтожными причинами. Ну, помните: «Не было гвоздя — лошадь захромала, лошадь захромала — командир убит…» Ребятки, слушайте меня внимательно, потому что я волнуюсь и могу сбиться… Даже не знаю, с чего начать…

— Ты покушай, — заботливо прогудел Дед, — мы подождём.

— Нет, сначала расскажу… Утром в музее подходит ко мне одна дама, из тех, которые не знают ни одной строчки Пушкина, но зато напичканы сведениями о его интимной жизни и поклонниках Натальи Николаевны. И спрашивает доверительным полушёпотом: «Говорят, вы пострадали на Большом Пожаре? — Да.

— Значит, вы тогда здесь были? — Иначе мне трудно было бы пострадать. — Руки, да? — Да. — Ах, ах, а это правда, что в тот жуткий день погибло двести человек?» Кажется, она была разочарована, когда я по возможности тактично ответила, что она…

— …разносчица сплетён? — подсказал Нилин.

— Я ответила чуточку мягче — положение обязывало. Итак, считайте этот короткий и маловыразительный диалог завязкой. Далее меня посетила неожиданная мысль. Я вспомнила, как вчера Дед привёл домой Бублика с разбитым носом…

— Поцарапанным, — проворчал Бублик.

— Поправка принимается, — согласилась Ольга. — Свидетелями драки Бублика с Костей из третьего подъезда оказались три старушки, вот их показания: одна утверждала, что зачинщиком был Бублик, вторая обвиняла Костю, а третья заявила, что никакой драки не было, Бублик спустился во двор уже с разбитым носом.

— Поцарапанным, — сердито уточнил Бублик.

— Конечно, поцарапанным, — спохватилась Ольга. — Таким образом, если даже о заурядной драке, которая случилась вчера, три свидетеля дают столь противоречивые показания, то можно ли объективно разобраться в том, что происходило много лет назад?

— А документы? — возразил Нилин. — Мемуары?

Ольга покачала годовой.

— Их пишут те же люди, с их пристрастиями и собственным взглядом на вещи, зачастую довольно узким: взять хотя бы до крайности тёмную версию о приглашении варягов на Русь. Даже воспетый Пушкиным Пимен — и тот судил царя Бориса на основе не слишком проверенных слухов; ещё лучший пример — Ричард III, которого Шекспир на века ославил, как чудовищного негодяя и который, как полагает сегодняшняя наука, вовсе таковым не был.

— Это горбатый король, которого Ульянов по телевизору играл? — поинтересовался Дед.

— Шекспир наделил его физическим недостатком для большей выразительности, — пояснила Ольга, — Ричард III, судя по его прижизненному портрету и воспоминаниям современников, был довольно приятным молодым человеком и вовсе неплохим королём — неудачливым, правда. Но все это от нас довольно далеко. Досадно другое: то, что мы, очевидцы, своими ушами слышим досужие вымыслы и пальцем о палец не ударяем, чтобы раз и навсегда установить истину. В данном случае у нас перед Пименом одно огромное преимущество: он, главным образом, слышал, а мы — видели. Правда, и задача перед нами куда более узкая.

— В каком данном случае? — не понял Рагозин, да и мы тоже. — Какая задача?

— Минутку, дай собраться с мыслями… — Ольга допила чай, пощёлкала пальцами. — Новость слышали? У нас будет издаваться литературный альманах, не такой толстый, как столичные журналы, но зато свой, доморощенный! Уже готовят первый номер, главным редактором назначен наш Микулин. — Ольга прищурилась. — Помнишь, Вася? Ты познакомился с ним при не совсем обычных обстоятельствах.

Я кивнул. Обстоятельства и в самом деле были не из обычных: Микулин порывался выпрыгнуть в окно, а мы с Лёшей ему доказывали, что свободное падение с восьмого этажа может вредно отразиться на здоровье: Лёша облапил Микулина и нежно прижимал его к груди, а я слегка хлестал его по щекам — для снятия стресса, это медициной рекомендовано. Тогда, сразу после пожара, Микулин сердечно меня благодарил и даже трижды облобызал, но потом при встречах старался не узнавать: не очень-то приятно раскланиваться с человеком, который пусть во спасение, но все-таки набил тебе морду.

— К вечеру, ну буквально час назад Микулин зашёл в музей, — заметно волнуясь, продолжила Ольга. — Я думала, проконсультироваться, он работает над исторической повестью, но оказалось совсем другое. Сначала он спросил, как дела, я, между прочим, рассказала ему о глупых вопросах дамы, потом мы стали беседовать на эту тему, вспоминали другие нелепые слухи и сплетни, которые до сих пор, шесть лет спустя, распускают обыватели, и вдруг Микулин сделал мне совершенно неожиданное предложение! Он сказал, что сегодня на редколлегии… Словом, он предложил мне написать про Большой Пожар.

Не знаю, кто так первым его назвал, да это и не имеет значения. Один человек сказал, другой повторил, третий подхватил — и по городу пошло гулять: Большой Пожар. А ведь горело только одно здание! Ну, не совсем обычное здание, но все-таки одно-единственное. А запомнилось, и как! Наверное, потому, что, хотя за свои четыре века повидал наш город всякого, на памяти последних поколений более впечатляющего зрелища не оказалось. В войну немецкие самолёты до нашего города не долетали, опустошительных наводнений, землетрясений у нас не бывает, катастрофические пожары, когда город выгорал дотла, случались в те далёкие времена, когда был он ещё деревянным, а обычные, локальные пожары на горожан особого впечатления не производили — и видели те пожары немногие, и тушили их быстро. Другое дело Большой Пожар, который как фейерверк в честь праздника виден был с любой точки города. Потому и запомнился. Если в жизни каждого человека есть какаято веха, от которой он ведёт дальнейший отсчёт времеви, то почему бы такой вехе не быть и в жизни города? И у нас на улице запросто можно услышать: «Это когда было, до Большого Пожара?» — «Нет, месяца через два…»

Конечно, в документах, на разборах и в описании мы указывали точный адрес и официальное наименование здания — Дворец искусств, но между собой, вспоминая, так и говорили — Большой Пожар. Вкипепо в память, в сердце. Уже потом, когда в наш гарнизон прибывали для прохождения службы видавшие виды ребята, они поначалу даже обижались: «Торфяные пожары по месяцу тушили, а у вас один дом горел, за несколько часов справились — подумаешь, пожар века!» Но через месяцдругой ребята обживались, вникали в суть и честно признавались» «Мы-то думали, всяк кулик своё болото хвалит… Ничего не скажешь — Большой Пожар!»

В нашей семье главный его знаток — Бублик. Правда, в тот день ему ещё двух лет не исполнилось, но, во-первых, как говорит Дед, «лучше всего человек запоминает своей шкурой», а к Бублику это относится в полной мере, и, во-вторых, у него вообще потрясающая память. Живём мы неподалёку от УПО (управление пожарной охраны), дня не проходит, чтобы на чаек не заскочили приятели; чаек, бывает, растягивается до позднего вечера, мы сидим, вспоминаем, спорим, и вдруг из спальни доносится: «Дядя Коля не с шестнадцатого, а с четырнадцатого этажа ту тётю спас!»

И хотя Дед тут же бежит ругаться и плотно прикрывает двери, для Бублика нет большего удовольствия, чем уличить нас в ошибке. А когда ему внушают, что это нехорошо — вмешиваться в разговор взрослых, — он резонно возражает: «А зачем вы говорите неправду?» Тут и сам Макаренко развёл бы руками…

Если Бублик в свои восемь лет слывёт знатоком спасательных операций, то о том, что происходило в самом здании до и в разгар боевых действий, лучше многих других знает Ольга. Может, кое-кому из этих других довелось повидать побольше её, но видеть и знать — разные вещи. Иной видел много, а знает мало, а другому одной детали достаточно, чтобы уловить суть — так учёные по чудом сохранившейся кости восстанавливают облик доисторического животного (из Ольгиного лексикона — она заместитель директора краеведческого музея по научной части).

Что же касается нас, то о Большом Пожаре мы тоже знаем не понаслышке. Несколько слов о нас.

Дед (так отец приказал себя величать после «выхлопа на пенсию»), в миру Василий Кузьмич Нестеров, прославился в пожарной охране сногсшибательной карьерой: за тридцать семь лет беспорочной службы вырос от рядового ствольщика до старшего сержанта. Это нашло своё отражение в одном первоапрельском капустнике, где про Деда было сказано: «Главный недостаток — склонён к карьеризму». Лет пятнадцать Дед прослужил командиром отделения газодымозащитников, а уж газодымозащитники, поверьте на слово, на пожаре в гамаках не отдыхают.

Про меня, своего единственного сына, Дед любит говорить, что я «рождён на каланче и воспитан в казарме». Словом, потомственный пожарный, который, опять же по Деду, «семь лет набивал себе голову всякой требухой» — имеется в виду учёба в пожарно-техническом училище и в нашей Высшей школе. Последние семь лет работаю в УПО оперативным дежурным по городу, звание — майор. Видывали на улицах красную «Волгу»? На ней мы, оперативная группа пожаротушения, и выезжаем в город на проверки и пожары — я, мой начальник штаба капитан Рагозин, начальник тыла капитан Нилин и связной, сержант Лёша Рудаков.

С Димой и Славой мы одногодки (нам по тридцать два), вместе учились, женихались, спасали друг друга от огня и начальства — словом, друзья. Объединяет нас и то, что «на заре туманной юности» все трое мы бурно ухаживали за Ольгой, а досталась она другому, и то, что моя первая жена Ася, которая родила Бублика и умерла при родах, Димина двоюродная сестра. Кстати, Бублик — это потому, что первые слова, с которыми мой Саша обратился к миру, были «бу-бу-бу», «Эх, ты, Бублик», — умилился Дед. Так и осталось.

Ещё об одной кличке: нашу неразлучную троицу в УПО прозвали «пьедестал почёта». Не потому, что мы слишком часто на нем оказываемся — наоборот, полковник Кожухов и его зам Чепурин куда чаще нас ругают, чтоб не зазнавались, — а из-за нашей комплекции. Если я среднего роста и такого же сложения, то Дима высокий, белый и гладкий, а Слава — коротышка с круглым лицом, нелепыми пшеничными усами и плечами боксератяжеловеса.

Как раз в наше дежурство — а дежурим мы сутки, потом сменяемся — и случился Большой Пожар. Не забыть нам его! И потому, сколько сил стоило его потушить, и ещё потому, что у Бублика на спине рубцы от ожогов размером с чайное блюдце, а у Ольги, как хирурги ни старались, заметные шрамы на руках. Но если Бублик носит своё блюдце как боевое отличие (все мальчишки на пляже завидуют!), то Ольга не любит, когда её шрамы привлекают внимание, хотя они, по мнению друзей, нисколько не мешают ей слыть красавицей. Дед, во всяком случае, может нахамить, а то и накостылять по шее тому, кто усомнится, что его любимая Леля — не вторая красавица города (первое место, как признает даже Дед, правда, без особой охоты, остаётся за Дашей Метельской, с которой вы ещё познакомитесь). Что же касается меня, то в связи с возможным обвинением в субъективности (мы с Ольгой поженились около шести лет назад), я своего мнения высказывать не стану.

Дед искоса следил за Бубликом, который с безразличным видом поглаживал будильник, пытаясь улучить момент и перевести стрелку назад — фокус, который он не раз с успехом проделывал. Встретившись глазами с Дедом, Бублик отдёрнул руку и тоскливо вздохнул: уж он-то знал, что у привыкшего за долгую жизнь к расписаниям, предписаниям и строгому режиму Деда каменное сердце. С минуту Бублик негодовал, взывал к лучшим чувствам, но в конце концов, согнувшись в три погибели и по-стариковски шаркая тапочками, в сопровождении Деда поплёлся в спальню.

— Написать про Большой Пожар? — удивлённо переспросил Дима. — Подумаешь, бином Ньютона, как говорил Коровьев. Возьми в нашем архиве описание и перепиши своими словами.

— Читала я ваши описания, — отмахнулась Ольга, — они дают такое же представление о пожаре, как газетная рецензия о классическом балете. На Колю Клевцова из Москвы приезжали посмотреть, руками потрогать, его цепочка штурмовых лестниц даже в учебник попала, а в описании о нем, точно помню, две строчки! Да и о Гулине и Лаврове не больше, а ваши фамилии просто перечислены, хорошо ещё, что не в разделе «недостатки и просчёты». Обыкновеннейший и скучнейший протокол — ваши описания.

— Мы их, Оленька, не для истории пишем, а для начальства, — возразил Рагозин. — Дабы оно знало, что мы работаем, а не в шахматы играем.

— По-моему, в дежурства по ночам вы только этим и занимаетесь, — неодобрительно заметила Ольга. — Лучше бы классику читали, не таким суконным языком пивали бы свои бумаги. Чуть не каждый день экстремальные ситуации, а читаешь, как вы о них пишете в своих рапортах, и плечами пожимаешь. Не описания мне нужны, а живые свидетельства, воспоминания участников, очевидцев.

— Зачем? — удивился Нилин. — Ну, был пожар, ну, потушили, чего ещё?

— В самом деле, — поддержал Рагозин, — зачем? Кому интересно читать про рукава и гидранты?

— Слепцы, — сердито сказала Ольга, — тушилы песчастные! Вы когда-нибудь задумывались над тем, что о вашей работе никто ничего не знает? О моряках романы пишут, космонавтов прославляют, лётчиков и полярников на руках носят, а про вас — что? Эстрада над вами хихикает, даже Аркадий Райкин, в кино из вас делают посмешище — усатый дядя спит, а вокруг него все горит, анекдоты сочиняют, сплетни разносят… Замкнулись в своём кругу, ничего, кроме пожаров, пожаров, пожаров… — Ольга вскинула голову. — Знаете, что говорили про Деда? Что художник Зубов погиб из-за его трусости. Это наш Дед — трус! А о тебе, Вася, я сама слышала, что ты вместо того, чтобы спасать людей из скульптурной мастерской, полпожара просидел с Лёшей в буфете и бесплатно дул пиво! Каково? Молва! А когда припрёшь болтуна к стене, откуда взял, так божится, что слышал, «слухи такие ходят, а дыма без огня не бывает» — гнуснейшая поговорка в устах доносчика и клеветника!

Ольга отдышалась.

— Но все это частности, ерунда. Куда хуже другое: до сих пор гуляет мнение — никем не опровергаемое, вот в чем вся горечь! — что на Большой Пожар приехали поздно, тушили из рук вон плохо, с оглядкой, берегли себя и в огонь не шли, на мольбы о спасении не отзывались…

— Плевать, — со злостью сказал Дима Рагозин. — Мы к этому привыкли.

— А мне не плевать! — горячо возразила Ольга. — К чему вы привыкли? Что «пожарные, как всегда, проспали»? Что «приехали, как всегда, к концу пожара»?

— Леля, — выходя из спальни, с упрёком произнёс Дед. — Ребёнку спать не даёте, ораторы.

— За вас обидно, — остывая, тихо проговорила Ольга. — Какие-то вы… беспомощные… Дымом насквозь пропахли, кого ни возьми — обожжённый, битый, а постоять за себя… Дима, чем ты отмечен за Большой Пожар?

— Пятьдесят рублей и замечание. — Рагозин повеселел. — За грубый ответ старшему по званию. А вот Вася и Слава — орлы, из такого дыма без выговора выйти — в сорочке надо родиться!

— А я сто целковых, — не без удовольствия припомнил Дед. — Отродясь таких наградных не получал.

— По двенадцать с полтиной за душу, — подсчитал в уме Слава. — Ты ведь восьмерых вынес, Дед?

— Вася, включай, — спохватился Дима. — Через пять минут футбол начинается, не прозевать бы.

Под полным немого укора взглядом Ольги все притихли.

— Не могу понять, неужели у вас нет хоть капельки честолюбия? — спросила она. — Неужели вы… ну пусть не вслух, а про себя, не мечтаете о том, чтобы о вас, о ваших товарищах узнали? Я-то думала, вы обрадуетесь, поддержите… Позвонить Микулину и сказать, что я отказываюсь?

— Ты, Леля, не обижайся, — примирительно сказал Дед. — У нас так: если за пожар не намылили шею, и на том спасибо. Мы только тогда, когда пламя, заметные, и то для начальства, а потушим — от чужих глаз домой поскорее, копоть отмывать. Некрасивые мы на виду. А звонить Микулину не надо, раз уж ты так настроилась, пиши, что вспомним — расскажем.

Мы переглянулись.

— Дед, как всегда, железно прав, — сказал Дима. — Благословляем Ольгу, ребята?

Ольга впервые за вечер улыбнулась, подошла к письменному столу и достала из ящика толстую тетрадь.

— С чего начнём? — спросила она. — Давайте с Кожухова и 01.

Так была затверждена эта идея — написать про Большой Пожар.

ПОЛКОВНИК КОЖУХОВ — ШЕСТЬ ЛЕТ НАЗАД

Морякам снятся шторма, полярникам — льды и снега, пожарным — дым и огонь.

Кожухову, хотя по годам своим войны он не видел, чаще всего снились разрывы снарядов.

Много всего пережил он за двадцать с лишним лет службы, но один пожар был самый страшный — горели склады боеприпасов на полигоне, километрах в шестидесяти от города. Когда Кожухов приехал туда, он мгновенно понял, что не знает, как тушить этот пожар: с раздирающим небо грохотом рвались снаряды, гранаты и мины, по всему полигону со свистом разлетались осколки. Автоцистерна и автонасос, закреплённые за полигоном, уже пытались добраться до очага пожара, но были опрокинуты, изувечены воздушной волной; повторять их манёвр было бы безумием.

А огонь подбирался к главному складу, пожар следовало остановить во что бы то ни стало.

Кожухов стоял, смотрел на огонь и думал, разрешив себе тем самым непозволительную роскошь.

Выход был один — пойти на смертельный риск.

— Я с тобой, — сказал старый генерал, начальник полигона. — Забудь про мои погоны, рядовым.

Кожухов многое слышал о генерале, верил, что тот говорит искренне, но для задуманного нужны были профессионалы — лучшие из лучших. Из шагнувших вперёд добровольцев он выбрал троих, все взяли ручные стволы и поползли по-пластунски: впереди Кожухов, за ним Нестеров-старший, лейтенант Гулин и сержант Лавров. Метр за метром, всем телом вжимаясь в колею, они ползли, думая только об одном: как можно ближе подобраться к очагу.

Первым выбыл из строя Гулин — осколок врезался ему в предплечье, и Кожухов отправил лейтенанта назад, другой осколок попал Кожухову по каске и, скользнув, чудом её не пробил; третий, к счастью, небольшой и на излёте, распорол сапог Лаврову.

И тогда Кожухов, с горечью осознав, что дальше двигаться вперёд бессмысленно, приказал отступить.

Они вернулись. Кожухов увидел полные отчаяния глаза генерала, и ему вдруг явилась чрезвычайно дерзкая мысль. Даже кровь вскипела от неожиданной этой мысли.

В стороне стоял тяжёлый танк. А что, если снять с пожарной машины мощный лафетный ствол — тридцать литров воды в секунду, водяная пушка! — и приспособить, привязать его к танковому орудию?

— Шанс, — подумав, подтвердил Нестеров, который всю войну провёл механиком-водителем тридцатьчетверки. — Шанс! — убеждённо повторил он.

Так и сделали. Привязали капроновой верёвкой лафетный ствол рядом с орудием, нарастили рукава, Нестеров сел за рычаги, Кожухов и Лавров скорчились за башней, чтобы держать рукав — и тяжёлый танк пошёл в атаку на огонь!

По броне лупили осколки, но их Кожухов теперь не боялся — лишь бы ходовую часть не повредило, а когда крупным осколком гусеницу все-таки заклинило и танк развернуло, очаг пожара был уже в сфере действия лафетного ствола и за несколько минут огонь был потушен…

— Сынки, — сказал тогда генерал, и на глазах у него появились слезы,

— родные…

— Опять синяков наставил, — жаловалась наутро Люба. — Хоть бы во сне пожары не тушил!

— Постараюсь, — пообещал Кожухов, — мне и наяву их хватает. Юра звонил?

— Завтра с Ветой в театр идут. Ты бы, Миша, не так с ним строго, а то бросил сына в омут…

— Выкарабкается, — уверенно оказал Кожухов. — Ну, завтракать.

Он позвонил в УПО, узнал, что ночь прошла относительно спокойно, позавтракал и привычно поцеловал на прощанье жену.

— Мне сегодня как-то тревожно, — призналась она. — Береги себя.

— Любаша, — улыбнулся Кожухов, — самое опасное место — это постель. Чаще всего где люди умирают? В постели!

Город стремительно расползался, окрестные деревни исчезали, оставляя древние свои названия микрорайонам, и центр, жить в котором считалось когда-то удобным и престижным, терял понемногу былую привлекательность. суетливо, шумно, загазованно — окон не открыть. В прошлом двух-трехэтажный, центр вырос, как растут нынешние акселераты: дома в пятнадцать-семнадцать этажей, умилявшие некогда горожан и считавшиеся достопримечательностями, возвышались теперь повсюду, и потоки людей, какие раньше видели разве что в праздники, заполняли улицы в любое время дня. И потому стало возможным то, что лишь одно поколение назад считалось невероятным и даже фантастичным: старые горожане охотно меняли центр на свежий воздух окраин, с их лесопарками, пляжами и отдельными квартирами со всеми удобствами.

Так бы и оделся весь древний центр в стекло и бетон, если бы городские власти не спохватились: несколько улиц объявили заповедными, и уцелевшие старинные особнячки, доходные дома, купеческие конторы, церквушки остались в первозданном виде. На некоторых домах теперь виднелись мемориальные доски, сообщавшие прохожему об известных людях, здесь проживавших, и о событиях, здесь происходивших, и, гуляя по этим счастливо уцелевшим улочкам, горожанин как бы окунался в прошлое, представляя, что эти дома видели его отец, дед и прадед.

К одному из таких особняков и направлялся Кожухов. Жил он в двадцати минутах ходьбы от УПО — предмет зависти многих товарищей, добиравшихся до работы на электричках, троллейбусах и автобусах; если обстоятельства того не требовали, машину не вызывал — потому что вообще любил прогуливаться, и, главным образом, потому, что это время принадлежало не работе, а ему лично. В «Волге» же с её радиостанцией — даже в гости едешь, а вроде бы на работе, в любой момент могут вызвать. Впрочем, «Волга» на всякий пожарный случай ждала его на полпути до УПО — мало ли что…

Перейдя широкую магистраль, за которой начинались заповедные улочки, он неприязненно посматривал на высотные дома, то здесь, то там устремившие в небо железобетонные этажи, и привычно думал о том, что лучше бы люди ограничивали свою фантазию. Как только население города перевалило за миллион, началось повальное увлечение высотками. Конечно, они современны, экономичны и на чей-то вкус даже красивы, но… Вот, скажем, красавец НИИ на девятнадцать этажей — кошмарный сон пожарного! Лучше бы вместо этого красавца построили комплекс из малоэтажных корпусов, а если с местом, с землёй плохо — постройте там, где хорошо. Так нет, все ведомства льнут поближе к центру, и каждое проектирует для себя пирамиду, чтобы перещеголять соседа. Или Дворец искусств, куда со всего города переселились студии, ансамбли, выставки, организации — зачем был нужен этот бетонный монстр? Лет десять назад, когда бывший начальник УПО Савицкий отказывался подписывать проект, главный архитектор на него кричал: «Вы — враг технического прогресса, вы тащитесь в карете прошлого! Вы — главный тормоз на пути развития города!»

Не будь наших тормозов, далеко бы вы уехали со своим прогрессом…

Ветер подутих, морозный воздух бодрил, приятно пощипывал лицо, и Кожухов шёл улыбаясь. Начались любимые его переулки и улочки, не по-современному узкие, немноголюдные, прибранные. Вот старенькая школа, где почти четверть века назад на выпускном вечере они с Галей дали друг другу нерушимую клятву — на всю жизнь, а вот здесь жил Витька Гусаров, за которого осенью того же года Галка вышла замуж — после того, как узнала, что Кожухов поступил в пожарно-техничеекое училище. Тогда так ещё не говорили, это теперь у всех на языке — не престижно…

Кожухов нахмурился: это модное словечко он терпеть не мог, и не столько само словечко, сколько то, что оно реально и прочно вросло в быт. Престижные институты, знакомства, профессии, одежда… Какой-то массовый гипноз! Престижным, по глубокому убеждению Кожухова, было только одно: чего человек в самом деле стоит, а не его положение, связи и вещи. Рано или поздно поймёт это и Юра, хотя пока уж слишком болезненно реагирует на ухмылки обывателей… Конечно, нелегко начинающему начальнику караула, на его долю выпадает больше шишек, чем пышек, но в конце концов разберётся сынок, поможем… «Бросил сына в омут», — припомнил Кожухов слова жены. Будто мой Юра согласился бы после училища перебирать бумаги, носить их из кабинета в кабинет и протирать штаны за письменным столом! Омут — он и есть самая лучшая школа, только через него и происходит естественный отбор. Жестокая, но необходимая штука — омут, женщине это понять трудно, даже такой преданной и умной, как Люба.

Люба, с нежностью подумал Кожухов, мой защищённый тыл… мой нештатный советник, самый доверенный на свете, самый близкий друг. Это очень большая удача в жизни — иметь защищённый тыл…

Кожухов зашёл в кондитерский магазин и купил плитку шоколада — у Нины Ивановны день рождения. Вот престижная эта должность — старший диспетчер ЦППС, Центрального пункта пожарной связи? По обывательским представлениям — не очень, на троечку, а для нас Нина Ивановна — живая летопись пожарной охраны, её гордость. Сказать, что она знает город, это ничего не сказать: она, сидя за пультом, мысленно видит не только каждую улицу — каждый дом на этой улице, и ближайшую дорогу к нему подскажет, и с какой стороны лучше подъехать. Будто телевизор перед ней. Жаль, все чаще болеет Нина Ивановна, все труднее даётся ей двенадцатичасовая смена — слишком велико нервное напряжение. Даже молодые офицеры, проходившие у Нины Ивановны стажировку, а ныне сами севшие за пульт, откровенно признаются, что на пожаре им было куда легче: за смену здесь так умаешься, что хоть рубашку выжимай, голова распухает, ноги ватные…

Узнав, что в приёмной его дожидается корреспондент из газеты, Кожухов, минуя кабинет, прошёл к оперативникам, в штаб пожаротушения. К корреспондентам он относился с прохладцей — не потому, что недостаточно ценил силу прессы, а потому, что давным-давно не встречал публикаций проблемных, ставящих действительно важные для пожарной охраны вопросы. На газету работали и отличные журналисты, но они предпочитали писать либо экономические обозрения, либо о сельском хозяйстве, либо об искусстве; в УПО же корреспонденты приходили обычно для того, чтобы взять предновогоднее интервью об опасностях, связанных с ёлками (интервью на тему «Спасайся кто может!» — шутили в УПО), о противопожарных мероприятиях в жаркое лето, о спичках, которые следует прятать от детей, и прочее. Все это, безусловно, полезно и даже необходимо, но куда нужнее познакомить общественность с действительно важными проблемами. В местной же газете, хотя в городе дислоцировался один из наиболее мощных в стране гарнизонов и Кожухов вправе был рассчитывать на доброжелательную поддержку прессы, за весь прошлый год, к примеру, пожарным посвятили три заметки: одну хвалебную и с фотографиями

— к 8 Марта (девочки из 01 за работой) и две критические — о недостаточно быстром тушении мусора на свалках…

Из комнаты дежурных доносился смех. Здесь состыковались обе смены, отдежурившая и новая, и все подавали советы старшему лейтенанту Тарасенко, который, повернувшись к насмешникам спиной, ворковал в телефонную трубку: «А как Настенькина головка? А горлышко, а носик?» Тарасенко весь извёлся, так как Настенька, на которой он месяц назад женился, несколько раз подряд чихнула в трубку.

— Я знаю одного профессора, — сочувственно говорил Рагозин, — он специалист по горлышку и носику. Он ухогорлоносик.

— Бери, Петро, больничный по уходу за Настенькой, — советовал дежурный по городу Суходольский. — Или полковнику доложи, что у Настеньки тридцать шесть и девять с половиной, нужно спасать человека, полковник поймёт!

Тарасенко вздыхал. Он даже трехдневный свадебный отпуск не отгулял — отозвали в связи с обстановкой, да ещё потом раз пять подменял заболевших, да ещё сутками за себя дежурил, так что от медового месяца остались одни лохмотья.

— Товарищи офицеры! Товарищ полковник, за истёкшие сутки происшествий в дежурных караулах не случилось. На вызовы выезжали…

— Спасибо, понял, дадите сводку.

— Есть, товарищ полковник!

— Накурили… — проворчал Кожухов. — Дымом от вас несёт, как… от пожарных. Открыть форточку, проветрить! Суходольский, где справка о травматизме с начала года?

— Не успел, товарищ полковник.

— В шахматы играл?

— Никак нет, с нуля до часу тридцати выселенный дом тушили, а потом по вашему приказанию готовил рапорт о боевой готовности по 3-й и 7-й частям.

— Закончил?

— Никак нет, това…

— Не уйдёшь домой, пока не положишь рапорт мне на стол. Нестеров, заберёшь у Суходольского материалы и подготовишь справку о травматизме. Чего вздыхаешь?

— Фильм о милиции вчера смотрел, товарищ полковник. Там оперативную группу показывали, вроде нашей, только они не справки пишут, а кофе пьют, журналы читают и ждут вызова.

— Завидно?

— Ещё как, товарищ полковник! Они на задание едут свеженькие, как огурчики с грядки, а мы — очумевшие от справок. Жена Рагозина жалуется, что он даже во сне кричит: «Гидранты, гидранты, гидранты!»

— Не по чину смел, Нестеров! Давно замечаний по службе не получал?

— Уже целую неделю, товарищ полковник!

Улыбаясь, Кожухов вышел. Оперативных дежурных он любил, это была его гвардия — отборные из отборных, как в милицейской группе захвата. Вместе со своим замом подполковником Чепуриным он годами следил за молодыми офицерами гарнизона, прокатывал их на всех режимах и лучших переводил в штаб пожаротушения.

А Нестеров-младший прав, писанины действительно слишком много, и не уменьшается она, как к тому призывают со всех трибун, а с каждым годом растёт. Бесчисленные справки, докладные, отчёты… Отовсюду требуют, каждая бумага порождает две новых, на них отвлекаются лучшие мозги, и растёт бумажное цунами, нахлёстывает, и никто не знает, как его остановить…

Корреспондент оказался бойким молодым человеком, недавно со студенческой скамьи; он честно признался, что пожарная охрана — пробел в его познаниях об окружающем мире, и он пришёл для того, чтобы этот пробел ликвидировать.

— Боюсь, что десяти минут, которые я могу вам уделить, будет недостаточно, — сказал Кожухов. — Я изучаю пожарную охрану уже двадцать три года, но очень многое для меня остаётся неясным. Например, сколько я себя помню, мы всегда обсуждали и продолжаем обсуждать два вопроса: какой должна быть боевая одежда и какой должна быть каска… Кстати, эти вопросы отнюдь не решены. Или другое: мы до сих пор не понимаем природу огня.

— Но ведь это элементарно, — удивился корреспондент и тут же спохватился: — Вы, конечно, шутите? Вы, как говорится, главный враг огня…

— Неточно говорится, — перебил Кожухов. — Я враг «неконтролируемого горения вне специального очага», то есть пожара. А за огонь как таковой я от всей души благодарю Прометея, хотя и сознаю, что он подарил человеку чрезвычайно опасную игрушку.

— Игрушку — не то слово, — возразил корреспондент.

— Зато опасную — то самое.

— Значит, пожарные не очень уважают Прометея?

Кожухов сдержал улыбку. Явно университетская выучка, утончённый подход, «разговор с интеллигентным собеседником».

— Так что же вас все-таки интересует, суть дела или отношение пожарных к греческой мифологии?

— В первую очередь суть дела, — быстро согласился корреспондент. — А уж потом все остальное.

— Тогда займитесь пожарами, которые мы больше всего любим.

— Любите? Это, конечно, из области юмора?

— Нисколько. Мы любим пожары предотвращённые. Их никто не увидит, за то, что их не было, нас никто не похвалит, но именно пожарами предотвращёнными мы больше всего гордимся. Хотите ими заняться?

— С удовольствием, — без всякого энтузиазма сказал корреспондент, явно ожидавший чего-то другого. — А с чего начать?

— Ну, хотя бы с того, что летом прошлого года мы на сутки остановили работу на двусторонней эстакаде, где производился слив горючего. Из-за всякого рода утечек площадка пропиталась мазутом, достаточно было нескольких искр или удара молнии, чтобы начался пожар. Вот вам и производственный фон для статьи. Можете начать с Прометея, а закончить более прозаическим сообщением о двух выговорах, начальнику эстакады и мне… Что, не вдохновляет? Жаль, профилактическая работа для нас не менее важна, чем боевые действия по тушению пожаров. Ну, разве не интересная тема?

— Безусловно, — обескураженно согласился корреспондент. — Я только боюсь, что завотделом… что материал недостаточно читабельный… Хотелось бы…

— Иными словами, работа Госпожнадзора вас не волнует, — констатировал Кожухов. — Понимаю, хотите сенсаций.. С ними у нас туговато, работа наша скучная, для здоровья вредная… Можете так и записать, что скучная и вредная из-за постоянных стрессов: либо мы не идём в ногу с городом, ставим палки в колёса техническому прогрессу, за что нас критикуют на всех уровнях; либо мы тушим, получаем травмы, ожоги — опять стресс; либо после какой-либо неудачи — а каждый пожар, даже хорошо потушенный, для города неудача — нас награждают взысканиями, снимают с работы — тоже не праздник для нервной системы… Не читабельно?

Кожухов взглянул на унылое лице корреспондента, на его блокнот, в котором не было записано и десятка слов, и с неожиданным оптимизмом предложил:

— Вот что наверняка будет читабельно, напишите о Прометее! Все-таки он был единственным обитателем Олимпа, который не поучал, не наказывал людей за их вольные и невольные грехи, а бескорыстно и искренне любил все человечество, всех вместе и каждого в отдельности. Остальные боги только и делали, что пугали людей и доказывали им своё превосходство. К тому же Прометей претерпел за людей муки, несравнимые даже с муками Христа — ведь орёл миллион лет терзал его печень. Нужно только проверить и уточнить эту цифру — миллион, я допускаю, что первый биограф Прометея её завысил.

— Экстравагантная, но любопытная трактовка, — оживился корреспондент.

— Эссе о Прометее!

— Обязательно расскажите, — добавил Кожухов, — о Герострате и о княгине Ольге, которая первой на Руси пустила «красного петуха». Помните, она сожгла город древлян, те непочтительно обошлись с её мужем, князем Игорем, разорвав его на части. Подробности у Соловьёва, в его фундаментальном труде. Ну, желаю удачи.

— Огромное вам спасибо, — с чувством сказал корреспондент.

Больше Кожухов никогда его не встречал.

Уходя на пенсию, полковник Савицкий, прослуживший начальником УПО больше четверти века, имел долгую и доверительную беседу со своим преемником.

— До сих пор твоя жизнь была относительно простой, — говорил он Кожухову, — ты отвечал только за боевую готовность гарнизона и за ликвидацию пожаров. школу ты прошёл хорошую, тушить научился по первому классу. Но отныне работа твоя становится неизмеримо сложнее. Если до сих пор жизнь требовала от тебя быстрых и прямолинейных решений, умения повести за собой людей, то теперь ты должен стать гибким, насторожённым, умеющим пойти на компромисс дипломатом, ибо пост начальника УПО — дипломатический! В огонь тебе больше лезть не надо, разве что возникнут чрезвычайные обстоятельства: тебе и без огня будет жарко, увидишь, Миша. Отныне моей спины перед тобой больше нет: не мне, а тебе будет звонить из Москвы высокое начальство, не меня, а тебя будут выводить на ковёр, где придётся стоять по стойке «смирно», и если ты из хорошего солдата не превратишься хотя бы в среднего дипломата, долго на этом посту не удержишься. Ни перед кем не склоняй головы, но помни, что имеется такая штука — субординация; требуй, но умей и просить, будь твёрдым и последовательным в решениях, но научись вовремя ослаблять железную хватку. Ты очень скоро поймёшь, что куда труднее найти общий язык с теми, от кого ты зависишь, чем потушить пожар; что минута разговора с высоким начальством выматывает куда больше, чем час работы в задымлённом подвале… Короче, садись в моё кресло, но помни, что с сегодняшнего дня ты не только и не столько главный тушила города, сколько начинающий изучать правила игры дипломат.

С того разговора прошло несколько лет, но Кожухов часто его вспоминал; первые месяцы он то и дело навещал своего учителя, советовался с ним и благодарил за науку, а когда Савицкого не стало, понемногу, учась на собственных ошибках, овладевал высоким искусством руководства таким сложным механизмом, как пожарная охрана огромного промышленного центра.

Во главе ключевого отдела службы и подготовки Кожухов поставил подполковника Головина, которому верил, как самому себе; штаб пожаротушения возглавил тоже старый товарищ, подполковник Чепурин. Часто Кожухов завидовал тому, что не он, а другие занимаются боевыми действиями, скучал по ним и при первой же возможности старался «понюхать дыма». Но таких возможностей было немного — львиную долю рабочего времени он звонил и отвечал на звонки, писал бумаги с просьбами, требованиями и объяснениями, заседал в различных комиссиях, защищал своих людей от нападок, поощрял и наказывал, выбивал фонды, квартиры, штаты — словом, делая все то, к чему готовил его Савицкий.

Теперь он выезжал лишь на те пожары, которым объявлялись номера три и выше; памятуя уроки учителя, сдерживал себя и не лез в огонь, когда видел, что справятся без него; научился не обижать подчинённых недоверием и принимал на себя обязанности РТП [1], только когда требовала чрезвычайная обстановка.

Телефоны, прямые и через дежурного, звонили непрерывно.

Вчера, окончательно потеряв терпение, Кожухов вынес постановление о приостановке работы главного конвейера на заводе строительных и дорожных машин. Детали прямо у конвейера промывали бензином, мало того, бензин приносили на сборку в открытых ёмкостях. Это было вопиющим нарушением всех правил, но «пока гром не грянет, мужик не перекрестится», администрация игнорировала отчаянные призывы инспекторов Госпожнадзора.

Столь ответственного решения Кожухов ещё не принимал — завод с его десятитысячным коллективом работал на всю страну!

Звонки начались с утра и не прекращались целый день. Главному инженеру и директору Кожухов отказал наотрез; столь же решительно отказал и начальнику главка, которому подчинялся завод, потом заместителю министра, который пригрозил серьёзными неприятностями… «Не отступай, пусть получат хороший урок, — поддержал из Москвы генерал, начальник ГУПО [2], и пошутил:

— В случае чего прикрою своим телом!»

К вечеру Кожухову позвонил Ермаков, начальник областного управления внутренних дел, которому подчинялась пожарная охрана.

— Ты давно в парной не был? — как всегда, издали начал он.

— Давно, товарищ генерал, предпочитаю душ.

— Ну, тогда готовься к хорошей бане, на 17.30 нас вызывает первый секретарь обкома. Все понял? С огнём играешь, полковник!

— Что вы, товарищ генерал, к огню я отношусь с огромным уважением.

— Говорил же я тебе, чтоб не рубил сплеча, — упрекнул Ермаков. — Это тебе, брат, не прачечную или столовую закрыть — заводище!

— Вы же знаете причину, товарищ генерал.

— Ну, ну, давай, бей на логику, — проворчал Ермаков. — Учти, в том кабинете логика будет совсем другая!

— А какую вы будете поддерживать? — забросил удочку Кожухов.

— Ту, от которой тебе жарко будет!

Кожухов вздохнул: он и сам знал, в тот кабинет приглашают не для того, чтобы говорить комплименты.

— Привели возмутителя спокойствия? — без улыбки спросил первый секретарь, когда Ермаков, а за ним Кожухов вошли в кабинет. И, предложив сесть, сразу перешёл к делу. — Докладывайте, товарищ Кожухов.

Хозяин кабинета взглянул на часы, и Кожухов, понимая, что в его распоряжении считанные минуты, коротко изложил причины своего решения.

— Ваша позиция ясна, — сказал первый секретарь. — Все понимаю, спасибо за службу, но давайте думать, как исправлять ситуацию. А она такая: завод срывает государственный план, рабочие простаивают, создаётся нездоровая обстановка. Излагайте ваши предложения по немедленному — я настаиваю на этом слове — возобновлению работы конвейера.

— От любой ничтожной искры там может возникнуть серьёзный пожар, — твёрдо сказал Кожухов. — Пусть промывают детали в специально для этого приспособленном помещении.

— Кожухов прав, Сергей Петрович, — неожиданно включился Ермаков. — Пожарные народ упрямый, они по своему уставу живут.

— Вы что, единым фронтом? — укоризненно произнёс первый секретарь. — Я-то надеялся, Григорий Нилыч, что вы будете меня поддерживать. Я только что с завода, директор заверил, что помещение будет готово через три дня. Не говорите мне, что можно и чего нельзя сделать по правилам, нам с вами надо мыслить шире. В войну мы работали и под бомбёжкой, да и полигон вы, товарищ Кожухов, тушили не по правилам.

— Три дня — реальный срок? — спросил Кожухов.

— Вот она, школа Савицкого, — усмехнулся первый секретарь. — Сколько раз оп припирал меня к стене, когда я директорствовал на химкомбинате!.. Уверен, что срок реальный, директор отлично знает, что его ждёт, если введёт нас в заблуждение.

— Хорошо, Сергей Петрович, — уловив выразительный взгляд Ермакова, сказал Кожухов, — пожарной охране будет дано распоряжение об усиленных дежурствах на главном конвейере. Но если через трое суток…

— Принимаю к сведению, беру на контроль, — кивнул первый секретарь, нажимая кнопку. — Соедините с директором машиностроительного. Спасибо, товарищи, вы свободны.

Хотя в морозные дни кривая пожаров по статистике возрастает главным образом из-за массового использования обогревательных приборов, вызовов сегодня было немного, по пустякам, и Кожухов начал проникаться мыслью, что день пройдёт благополучно. Своё отступление в истории с конвейером он неудачей для себя не считал, наоборот: весь город уже знает, что Кожухов умеет не только предупреждать, и другие нарушители сто раз подумают, прежде чем отмахнуться от предписаний Госпожнадзора, не каждый может пробиться к первому секретарю и завоевать его поддержку. А таких нарушителей на заметке у Кожухова было несколько — и на железной дороге, и в промышленности, и в сфере обслуживания, и в науке. Особое беспокойство вызывали высотки: скажем, в здании Научно-исследовательского института нефтехимии пути эвакуации по проекту были рассчитаны на тысячу триста человек, а за пять-шесть лет там нагородили боксов, раздули штаты… Кому можно позавидовать, так это морякам: капитан ни при каких условиях не возьмёт на борт человека, которого не может обеспечить спасательными средствами. В Дворце искусств без согласования с пожарными начали реконструкцию лестничных клеток и маршей, не говоря уже о других многочисленных нарушениях; то же самое происходит и в пятнадцатиэтажной пирамиде НИИ водного транспорта…

Хватит либеральничать, решил Кожухов и вспомнил Савицкого: «Пожарный, который не наживает себе врагов, — халтурщик!» На Савицкого жаловались во все инстанции, его проклинали, в глаза и за глаза обзывали перестраховщиком, а умер — хоронил весь город: вспомнили, что за многие годы не было у «перестраховщика» ни одного крупного пожара…

По дороге из обкома Кожухов, как всегда без предупреждений, заехал в две части, проверил по секундомеру готовность к выезду и установку автолестниц, придирчиво смотрел КИПы [3], за одно похвалил, за другое разнёс и сообщил в радиоцентр, что направляется в УПО. Проезжая мимо 6-й части, где сегодня дежурил Юрий, еле удержался от желания его проведать: Юрий очень обижался, когда отец распекал его при всех, словно подчёркивая, что никаких поблажек сыну давать не собирается. Кожухов усмехнулся: когда отец и сын работают на заводе, это называется «династия», а в пожарной охране — семейственность, такие разговоры до него уже доходили. Хороша семейственность, если Юрий приходит домой прокопчённый и неделями лечится от травм…

Было всего шесть вечера, а на улицах зажигались фонари. Февраль стоял холодный, вьюжный; впрочем, зиму Кожухов вообще не любил — и за ту самую кривую, и за то, что относительно хорошо снег убирался только на главных магистралях; на других улицах и в переулках он лежал сугробами, и пожарным трудно бывало не только развернуться в боевой порядок, но и просто проехать; на случай снежной зимы приходилось разрабатывать специальные маршруты с учётом пропускной способности улиц — самый короткий путь не всегда оптимальный… Дефицитнейшая стала профессия — дворник, нынче куда легче найти высококвалифицированных инженеров, чем добросовестных дворников. Было время, когда милиция нещадно их штрафовала вот за такие сугробы, а нынче попробуй оштрафуй — тут же лопата в сторону и на стол заявление «по собственному желанию». Вот платили бы вечно безденежным студентам по трёшке в руки — и никаких проблем, убирали б весь снег за милую душу; так нет, не имеют исполкомы такого права, безлюдный фонд и прочее. А почему бы не дать им такое право? Увидят дворники, что без них можно обойтись, — ого, как замахают лопатами! Миллионы пускаем на ветер, а трёшки экономим…

И в эту минуту послышался непривычно взволнованный голос радистки:

— Первый, Первый, Я Крым, как меня слышите, я Крым, на приёме!

— Крым, я Первый, — откликнулся Кожухов. — Слышу вас хорошо, говорите.

— С объекта на Некрасова, 21 много заявок, обстановка тревожная. На объект выехали 1-я, Невель, 6-я и 11-я.

— Крым, вас понял, докладывайте информацию с места вызова. Следую к объекту.

И приказал шофёру:

— Сирену! На Некрасова, быстро!

— Ч-черт! — с досадой произнёс шофёр. — Самосвал буксует, так его перетак!

С включённой сиреной «Волга» осторожно вползла на тротуар. В сторону шарахнулись прохожие.

Кожухов инстинктивно взглянул на часы: было 18 часов 24 минуты.

Так начался для Кожухова Большой Пожар.

НИНА ИВАНОВНА

В отличие от Кожухова, для которого день без повышенных номеров [4] считался относительно благополучным, Нина Ивановна на памяти своей спокойных дежурств не имела. Да и какое может быть спокойствие, когда девушки то и дело хватаются за телефонные трубки, и от каждого звонка чуточку сильнее бьётся сердце, потому что не знаешь и знать не можешь, кто и зачем звонит. Из-за невнимательности абонентов и порядком изношенной телефонной сети значительная часть звонков проходила не по адресу: то вызывали милицию, то междугородную, то просили соединить с кафедрой политэкономии и прочее.

И все-таки день выдался не слишком беспокойный: если в тяжёлые смены настоящих, безусловных заявок было по двадцать — двадцать пять, то сегодня на огромКОЕ, в полстены, светокарте города пока что вспыхивали шесть-семь лампочек, да и те фиксировали не пожары, а пустяковые загорания, какие и в сводку не попадут. Запомнились только несколько ложных вызовов и до глубины души трогательная просьба одной старушки снять с дерева любимую кошку.

Что Нина Ивановна ненавидела больше всего — так это ложные вызовы. Бывало, до десятка за смену принимала, а все равно привыкнуть к их неизбежности не могла. В голове не укладывалось, как это у человека, если он не законченный мерзавец, поднимается рука набрать 01 и взволнованным, полным тревоги голосом — подло обмануть. Неужели он не сознаёт, какое напряжение вызывает у пожарных каждый выезд, как молча, полностью уйдя в себя, сидят они в машинах, готовясь к бою, и какой бессильный гнев испытывают, убедившись, что их обманули? А ведь для того чтобы в этом убедиться, они долго мечутся по дворам и переулкам, расспрашивают, а вдруг из-за сильного волнения заявитель ошибся и дал неточный адрес? А сколько раз машины мчались на край города по ложной заявке, а в районе выезда их ВПЧ [5] начинался настоящий пожар, и приходилось срочно возвращаться, теряя драгоценное… нет, бесценное время, ведь при спасении людей счёт идёт на секунды… Интересно, что бы почувствовал этот человек, узнай он, что из-за его розыгрыша погибли люди?

После каждого ложного вызова Нина Ивановна хотела одного: разыскать негодяя и показать всему городу по телевизору — люди, запомните этого человека, не доверяйте ему, для него нет ничего святого!

Сегодня Нине Ивановне было грустно — после пятидесяти дни рождения доставляют женщине мало радости. Утром всмотрелась в зеркало: полная и рыхловатая, лицо утомлённое и озабоченное, движения не порывистые, как ещё лет пять назад, а замедленные — сердце, соли и прочие прелести людей её возраста… Как полярники, читала она, в сильнейший мороз остро чувствуют каждый добавочный градус, так и её сердце в каждый день рождения ощущало, как оно за год поизносилось.

Лишь самой себе Нина Ивановна признавалась в том, что ничего на свете так не боится, как почётных проводов на заслуженный отдых. Никто ей на это не намекал — наоборот, во всех приказах отмечали, да и молодёжь на стажировку только к ней посылали, но… На художественной выставке во Дворце искусств она видела картину: пожилой рабочий сидит один за столом, смотрит на свои хорошо поработавшие руки, а в глазах у него боль и мучительный вопрос. Картина называлась «На пенсию?», и около неё всегда стояло много людей, В прошлый день рождения Нине Ивановне среди других книг подарили жизнеописание великого в прошлом шахматиста — ради шуточной надписи: «О гроссмейстере — гроссмейстеру пожарной охраны». И в этой книге ей запомнилась одна драматическая деталь: первую половину партии престарелый чемпион проводил с блеском, а во второй допускал недостойные гроссмейстера ошибки — на эндшпиль сил у него не хватало.

Последние часы смены теперь давались Нине Ивановне с трудом. Ныло сердце, тяжелела голова, ослабевала реакция — на решение, которое раньше приходило мгновенно, теперь уходило время, и эта недопустимая потеря его особенно угнетала. Отныне она уже не просто ждала отпуска, а с нетерпением считала дни, мечтала о нем, как мечтают об очень значительном, крайне важном для жизни событии: а вдруг — чудо?

Молодость и опыт…

Личный состав гарнизона она знала прекрасно — не только имена и фамилии, но и способности каждого, его отношение к работе и где на пожаре предпочитает быть, с газодымозащитниками или в тылу. Как и бывает в жизни, одни уходили, другие появлялись, и нынче из сверстников остались трое: подполковник Головин, майор Баулин и «карьерист» Нестеров-старший, да и тот грозится, что уйдёт воспитывать внука.

Ветеранов Нина Ивановна время от времени собирала на пироги; замечательные были вечера, многие из молодых стремились на них попасть — не только разных занимательных историй наслушаться, но и узнать, как тушили пожары в то время, когда ещё не было тридцати— и пятидесятиметровых лестниц, пенных генераторов и подъёмников; но молодых Нина Ивановна приглашала редко, потому что относилась к ним ревниво и сдержанно. Она соглашалась, что молодёжь грамотнее и в теории сильнее — большинство офицеров ходило с ромбиками Высшей школы, но, с другой стороны, не видела у молодых той преданности пожарному делу, такого фанатизма, как у ветеранов. А когда ей говорили, что это несправедливо, что и в её время был отсев и ветеранами стали только те, кто прошёл естественный отбор, она сердилась и сгоряча могла обидеть. Так что сию щепетильную тему старались не затрагивать. Впрочем, молодые привыкли к этому «пунктику» и не обижались на Нину Ивановну за её ворчанье. Они ценили, что к молодым, доказавшим на боевой работе, что в пожарную охрану пришли не случайно, Нина Ивановна относилась с сердечной симпатией и всячески им помогала: не по чину своему, а авторитетом делала она многое, Вот и сегодня рядом с ней у пульта сидел молодой старший лейтенант Круглов, недавно списанный с боевой работы. В начале декабря, когда загорелся склад баллонов с ацетиленом, Круглов возглавил опаснейшую операцию по тушению склада: известно, что когда из раскалённого баллона вырывается вентиль, баллон летит в обратную сторону, как ракета, а иногда взрывается. Но тушить надо, никто за тебя этого не сделает, и Круглов не уберёгся: шальной осколок пробил его КИП. И хотя через несколько минут пострадавшему помогли выбраться на свежий воздух, он наглотался ядовитого дыма и на два месяца слёг в госпиталь. Спасти-то его спасли, но заключение комиссии: «По состоянию здоровья к работе с КИПом не пригоден» — такой же приговор для пожарного, как отстранение от полётов для лётчика. С таким приговором путь был один — в Госпожнадзор, но по характеру своему и темпераменту Круглов, боевой офицер, не мыслил себя за бумагами и тяжело переживал неудачу. И тогда Кожухов, который давно присматривался к этому парню, предложил Нине Ивановне взять его на выучку, а Круглову сказал: «Пройдёшь хорошую школу, а там восстановишь здоровье — и прямая дорога в штаб пожаротушения».

— Пожарная охрана, — сияв трубку, отозвалась девушка. — Дымит телевизор? Немедленно выдерните шнур из розетки! Ваш адрес… Макаровская, 7, квартира 6… Этаж? Второй этаж… Второй подъезд… Телефон? 53-41-18, Савушкина Тамара Петровна… Через несколько минут у вас будут, не беспокойтесь.

— Обрати внимание, Витя, — сказала Нина Ивановна, — Надя говорила громко и чётко, а Маша с её голоса записала заявку и ввела её в ЭВМ.

— Караул из 12-й ВПЧ выехал, — доложила диспетчер с пульта высылки.

— Что, Витя, мысленно с ним? — с улыбкой спросила Нина Ивановна. — Перестраивай мозги, дружок, отныне пожары тушить ты тоже будешь мысленно, силой своего воображения. Девочки, занимайтесь своим делом, — прикрикнула она, — ишь навострили локаторы…

И тише:

— С техникой, Витя, у нас все просто, не космодром. Начинай не с техники — с людей начинай, с этих самых девчонок. Из моих только Наташе двадцать пять, остальным — девятнадцать-двадцать, незамужние и ревнивые. Я-то с ндми справляюсь, а на тебя, молодца да холостого, вишь, зыркают, все они уже про тебя знают, даже про Ирину твою, что за два месяца в госпиталь один раз пришла, и то на пять минут. Так что держи ухо востро. Одной улыбнёшься — четверо надуются, другой комплимент скажешь — четверо в зеркало начнут смотреться, почему не им; будь со всеми ровен и одинаков, непременно одинаков, иначе быть бабьему бунту! И не улыбайся, я тебе точно говорю, это тебе не мужиками командовать, здесь другой язык нужен и подход другой. Майор Кулагин, наш нынешний начальник Центрального пункта пожарной связи, даже к психологам обращался: порекомендуйте, мол, если книг таких не написано, как мужчине руководить коллективом из двух десятков девчат, и не дурнушек каких-нибудь, а красоток. Ты на Машу, на эту белеськую посмотри — ей бы в кино играть! Ох, Витя, хлебнёшь горя, если не ровен будешь…

И громче:

— Каждая заявка, Витя, автоматически записывается на магнитофонную ленту, а в магнитофон встроены «говорящие часы», так что с точностью до секунд можно рассчитать, когда заявка поступила и какие по ней высланы силы. Это для нас очень важно, Витя, сам знаешь, как к пожарным относятся: «Звонили им, звонили, а приехали через час!» А ты расшифровываешь ленту — и доказываешь: заявка пришла тогда-то, по тревоге поднята ВПЧ такая-то, машины выехали и прибыли на место тогда-то. Понял, как важно? Дальше. Мы имеем прямую связь с радиоцентром, куда с пути следования и с места пожара поступает вся информация; значит, ты будешь знать все — где, что и когда. И ведёт всю информацию, начиная с заявки и кончая возвращением машин в часть, вот этот пульт. Ну, буквально ведёт, как локатор самолёт… Лиза, не снимай трубку, пусть Виктор Сергеич с моего пульта примет заявку! Не беспокойся, Витя, я рядом.

— Пожарная охрана! — схватив трубку, выкрикнул Круглов. — Дым из квартиры напротив? Напротив чето — вашего дома? Какой адрес? Павлова, 26… Это ваш адрес или того дома? Тот номер 23? Кажется или точно? Ладно, будет машина… Да, ваша фамилия? Надежда Андреевна…

— Надежда Андреевна, — включилась в разговор Нина Ивановна, — на каком этаже дым? Третий этаж… Ваш телефон… 11-73-32… Пожарные выезжают.

И, переключив рычажок на пульте, чётко проговорила:

— 8-я ВПЧ, улица Павлова, 23, третий этаж, улица Павлова, 23, третий этаж, густой дым из окна квартиры, высылайте цистерну, насос и газовку. 13 часов 23 минуты, старший диспетчер Сазонова… Уловил, Витя, чем забыл поинтересоваться?

— Этаж и телефон, — Круглов развёл руками.

— Точно. А этаж — это очень важный момент: если высокий, нужно высылать автолестницу. Как видишь, опрос заявителя дело не такое уж простое, а ведь с него все начинается… Вот эта самая Надежда Андреевна, видимо, человек нервный, не говорила, а кричала, а если заявитель сохраняет хладнокровие, не паникует, я всегда спрашиваю: а какого цвета дым? Тоже важный для пожарного момент, сам знаешь. Газ — он даёт мгновенную вспышку, у него мало побочных продуктов, тёмного дыма не будет; если горит мебель, дым пойдёт серый, а если мебель с синтетикой — оранжевый; от битума, если в квартире перекладывают паркет, — чёрный… Знает диспетчер эти нюансы — пошлёт те силы, что нужны… Ты, Витя, не обижайся за поучения, потом сам поймёшь, как важны эти мелочи… Вот, скажем, голос заявителя; как не бывает двух одинаковых пожаров, так не бывает и двух одинаковых заявителей. Один возбуждён, у него стресс, он злится, зачем это у него спрашивают цвет дыма, этаж — о таких формалистах хоть в «Крокодил» пиши! А ты попробуй найти к нему ключик, ведь для тебя такая информация — хлеб насущный! От цвета дыма зависит, какие специальные службы должны немедленно выехать, от этажа — нужна ли автолестница, от номера подъезда — с какой стороны приблизиться, ведь иные дома нынче растягиваются метров на триста… А другой заявитель говорит спокойным и ровным голосом, но это вовсе не значит, что пожар пустяковый — просто человек волевой, с самообладанием. Бывает, истерик с воплями и плачем вызывает на сущую ерунду, а хладнокровный, не потерявший головы, даёт неоценимую информацию о крупном пожаре. Сразу тебе это не дастся, Витя, да и какое дело даётся сразу?

И дальше, — продолжала Нина Ивановна. — Иной раз по одному адресу идут десятки заявок: «Горит, спасайте!» А там ничего серьёзного, просто в домах много телефонов, и каждый, кто видит загорание, считает долгом позвонить. В другой же раз бывает, что один-единственный звонок — из района новостроек, например, где пока что имеется только телефон-автомат, наводит на крупный пожар. Особенно в ночное время — ночью ложные вызовы бывают редко, ночью «шутники» спать любят.

— Одного мы как-то выявили, — вспомнил Круглов. — Бабка из соседней квартиры разоблачила: «То он „скорую“ вызывает, то „горгаз“, то пожарных!» Отключили у него телефон — в порядке воспитания.

— Повезло, — завистливо вздохнула Нина Ивановна. — С мальчишками проще, они крикнут в трубку: «Пожар!» — и отбой, а когда такие артисты звонят, с надрывом — лучше перестраховаться… А мы тоже иной раз бываем хороши, не безгрешные. Помнишь, ты в октябре на Железняковской трехкомнатную квартиру тушил на седьмом этаже? Не удивляйся, я-то все пожары помню, ночью разбуди — расскажу; так вот, поработал ты хорошо, только водичку не очень экономил, с размахом поливал, и я за тебя подумала, спецслужбу выслала нижние этажи от наводнения спасать. Пожар не только следует потушить — нужно ещё сделать это культурно, а то от огня убытков бывает на рубль, а от воды — на тысячу. Не обиделся? И не надо, я тебя, может, тогда от выговора спасла — с нижних этажей заявок было больше, чем с твоего седьмого. Поехали дальше. Вот ты, видела, скривился и небось про себя чертыхнулся, когда я лестницу послала кошку снимать. Правильно скривился — не наше дело из пушек по воробьям стрелять. Но ты голоса бабушкиного не слышал! Не просила — умоляла. Уж очень та кошка, видать, ей дорога была, единственная, может, отрада в её опустевшем доме. А вот с неделю назад по похожему делу другая заявительница звонила, не как человек к человеку обращалась, а как хозяйка к прислуге: «Немедленно вышлите, я такая-то…» Ключи она забыла и дверь захлопнула, через балкон на восьмом этаже требовала забраться и квартиру ей открыть… Слышал, да?

— Слышал и возмущался, — кивнул Круглев. — Только подробностей не знаю.

— Я ответила, чтобы слесаря из домоуправления вызвала, не стану я тридцатиметровку гнать, она, может, через минуту для настоящей работы будет нужна. «Да ты знаешь, кто с тобой говорит?» — «Знаю». И я просто повесила трубку.

— Я бы не сдержался, — процедил Круглов.

— И зря, — возразила Нина Ивановна. — С твоего голоса начинается пожарная охрана, по нему судят, кто мы такие… Ещё о нюансах, — Нина Ивановна улыбнулась, — доверительно, Витя, секрет фирмы! Это я тебе привела лёгкий пример, самый трудный разговор бывает с начальством, поскольку никогда не знаешь, с какой ноги оно встало. Бывало, звоню я Савицкому: «Так, мол, и так, товарищ полковник, третий номер». — «А ты Кожухову и Головину сообщила?» — «Так точно, сообщила». — «Что, сразу не могла мне позвонить?» Это первый вариант, теперь второй: «А ты Кожухову и Головину сообщила?» — «Нет, товарищ полковник, вам первому». — «Их раньше надо информировать, службы не знаешь!» Так что начальство бывает капризное, особенно если ночью его поднимаешь. Поэтому соображай, пожар пожару рознь, на объекте, может, и второго номера нет, а иной РТП с перепугу третий объявляет! Все взвесь, разберись и решай, стоит ли вымотанного за день полковника с постели поднимать, ведь не его одного поднимаешь — всю семью, жена-то уж наверняка больше не уснёт…

— Слишком много нюансов, — вздохнул Круглов. — У нас их было всего три — выехать, потушить и доложить, вот и весь секрет фирмы!

— Ну, теперь у тебя этих нюансов будет куда больше, — пообещала Нина Ивановна. — Загорание в квартире — случай элементарный, а ты себе представь ситуацию, когда несколько пожаров происходят одновременно, и каждый нужно качественно потушить. Представил? Так-то… Высылаешь силы на объект, на другой, а в мозгу вертится — как бы не обездолить четвёртый, пятый… Такую передислокацию техники машина ещё решать не научилась: только мгновенная реакция и интуиция старшего диспетчера и может помочь. И опыт, конечно.

А про себя подумала: вот и изнашивается сердце, нервная система — от этих самых мгновенных реакций, от давящей, как многопудовый груз, ответственности за жизнь и здоровье людей…

Начиналась смена в 9 утра, заканчивалась в 21 час, и сутки диспетчеры отдыхали. Раньше, даже два-три года назад, этого времени хватало, чтобы восстановить силы и полноценно отработать очередную смену; теперь же возраст брал своё, «аккумулятор садится», как признавался ей Савицкий перед уходом на пенсию.

— Пожарная охрана… Откуда дым? Не волнуйтесь, повторите, пожалуйста… Дворец искусств?!

Бывает так, что накатываются на человека мысли, одна безотраднее другой, и будущее кажется постылым, как нескончаемый осенний дождь, и бесконечно жаль себя, и не видишь в жизни ничего, кроме неизбежного печального заката… И вдруг, будто подхваченные порывом ветра, в один миг отбрасываются прочь эти мысли, и голова становится ясной, и сердце, как новенький, с иголочки, мотор, разгоняет кровь по жилам.

Дворец искусств — это же автоматически третий номер, что бы там ни произошло!

— Пожарная охрана… Горит пятый этаж? Студия народного творчества? Ваша фамилия…

— Пожарная охрана… Шестой этаж, коридор…

— Пожарная охрана…

Телефоны взорвались звонками.

Вспыхнуло светотабло, с экрана которого все двадцать две ВПЧ города докладывали, сколько и каких машин находится в боевом расчёте.

Ещё проходили первые заявки, а личный состав ряда частей был поднят по тревоге.

— 1-я, высылайте цистерну, насос, лестницу и газовку, улица Некрасова, 21, Дворец искусств. К вам силы следуют автоматически по номеру 3, 18 часов 20 минут.

— 4-я ВПЧ…

— 7-я ВПЧ…

В радиостанцию на пульте ворвались переговоры из эфира:

— Невель, я Крым, на Некрасова, 21 силы следуют автоматически по номеру три, много заявок!

— Крым, я Невель, вас понял, следую к объекту!

— Первый, я Крым…

— Крым, я Первый, вас понял, машина в заторе, непрерывно информируйте!

По всему УПО зазвонили телефоны прямой связи.

Огромный механизм пожарной охраны пришёл в действие.

ФОНОГРАММА ПЕРЕГОВОРОВ,

состоявшихся от 18.26 до 18.33 (спустя 6 минут после первой заявки)

А — абонент.

ПО — пожарная охрана.

Д — диспетчер,

А. Алло, алло! Д. Слушаю вас. А. У нас коридор горит, а ни одного пожарника. 18.26. Д. Какой этаж, кто вы? А. Вахтёр Петров, пятый этаж, народ по комнатам позапирался, окна бьют, хулиганят. Д. Пожарные выезжают, не беспокойтесь. А. Мне что, я вахтёр, пусть начальство беспокоится.

А — ПО Д. Пожарная охрана. А. Девушка, у нас огромный пожар во Дворце искусств. Д. Где вы находитесь, как фамилия? А. На седьмом, но у нас все этажи, пожар. Д. Машины уже прибывают, много машин, не беспокойтесь.

18.27.

А-ПО А. Пожарная охрана? Д. Слушаю вас. А. Какого черта вы там сидите? У нас огонь в радиорубке. Д. Не волнуйтесь, силы уже прибыли, уже работают. А. Какие, к черту, силы. Вы лестницу присылайте, у нас горит, в коридор не выйти. Д. Лестницы уже работают, не волнуйтесь. А. Девушка, милая…

А-ПО А. Междугородная? Из квартиры, в кредит. Д. Вы ошиблись, звоните 09.

А-ПО А. Алло, алло. Я вам из автомата, Дворец искусств горит. Д. Спасибо, знаем, силы уже выехали. А. Шевелитесь, пока не сгорел.

18.28.

А-ПО Д. Пожарная охрана. А. Я из Дворца, киномеханик. Дым идёт в кинобудку, проверьте, что там, а то в зале две тыщи народу, поняла? Может, чего горит. Д. Не беспокойтесь, товарищ, все проверяем, там уже работают.

А-ПО А. Пожарная? Д. Слушаю вас. А. Это Горенко Лидия Никитична, из Дворца. У нас горит, а в студии народного творчества пятнадцать человек. Д. Мы знаем, силы уже выехали, вас скоро выручат. А. Девушка, здесь уникальная резьба по дереву… Девушка, у нас дверь начала гореть… Галя, не кричи, я ничего не слышу… Девушка, скорее к нам пришлите, дверь горит, понимаете. Д. К вам уже идут, не беспокойтесь, ради бога. А. Если что, позвоните, пожалуйста, мне домой, Горенко Лидия…

А — ПО А. Девушка, родненькая, мы в коридор не можем выйти, дым. Д. Кто вы, с какого этажа? А. Я Валя, мы из художественной самодеятельности, нас восемь девочек и Валентин Сергеич. Что нам делать. Нас восемь девочек и… Д. К вам уже выехали, Валечка, успокойте всех, выехали. 18.29 А. Ой, спасибо. Девочки, к нам уже…

А-ПО А. Пожарная, вы посмотрите, что у нас делается. Д. Кто вы, откуда? А. Дым в бухгалтерии, я кассир, Левушкин Пётр Иванович. Д. К вам уже выехало много машин, уже работают, не волнуйтесь. А. У меня окно во двор, там ни одной машины. Д. Они с фасада пока что работают, во двор уже подъезжают, там штаб, все знает. А. У меня тут денег знаешь сколько? Зарплата. Ты им там скажи, что люди без зарплаты останутся. Левушкин, мол, звонил, кассир. Д. Скажу обязательно. А. Ну, так…

А-ПО А. Скажите, пожалуйста, кому звонить. Задыхаемся мы, все литературное объединение в дыму. Д. Не надо звонить, у вас уже работают, скоро вас потушат. А. Как не надо звонить? Мы прямо задыхаемся. Д. Там работают, вас выручат, не волнуйтесь. А. Выручат… Нам дышать нечем… Куда можно выйти? Д. Я нахожусь в диспетчерской, я же не вижу, откуда я знаю. Вас выручат, не беспокойтесь. А.. Люди задыхаются, а вы не знаете. На кой черт вас сюда посадили? Д. Успокойтесь, товарищ, не паникуйте и других успокойте, вас уже выручают. А. А, с вами говорить… 16.30.

А — ПО А. Вы приедете, когда весь Дворец сгорит, да? Д. У вас уже много сил, уже работают. А. У меня буфет, у меня деньги и товару на пять тысяч. Д. Успокойтесь, пожарные уже на месте, понимаете слово — на месте. Вам помогут.

А — ПО А. Это пожарная? Д. Слушаю вас. А. Пожар у нас, знаете? Д. Выехали к вам силы, спасибо. А. Выехали? Д. Выехали. А. Ну, извините тогда, а то у нас хорошо горит. Д. Выехали машины.

А — ПО А. Эй, вы знаете, что у нас творится? Д. Да, машины там уже работают. А. Машины работают… А как они до нас доедут, если мы на 15-м? У нас дым, мы не знаем, что делать. Д. К вам пожарные пробиваются, товарищ, они пробьются, не волнуйтесь. А. А что нам делать? Бежать по лестнице? Лифт не работает, свет погас, мы сидим и не знаем, что делать, с 15-го этажа не прыгнешь. Д. Двери законопатьте, двери. Вас выручат. 18.31. А. Ну, спасибо.

А — ПО А. Алло! Д. Слушаю вас. А. Тогда слушай внимательно. Попрядухин говорит, из шахматного клуба. У нас здесь человек около сорока, выйти невозможно, полно дыма. Сообщи кому положено, что хорошо бы автолестницу подать на восьмой этаж, к шахматному клубу. Д. Обязательно сообщу, не беспокойтесь. А. Ну, тогда хорошего тебе жениха.

А— ПО А. У нас лифт не работает, а снизу дым прёт. Д. Не беспокойтесь, машины уже на месте, на месте. А. Как, на весь город одна машина? Д. Много машин, много. Вам помогут. А. А успеют? Я к тому, что в коридоре огонь, как бы они не опоздали. Д. Уже тушат, товарищ, не беспокойтесь.

А — ПО А. Мы горим, что вы нас не спасаете? Д. Кто говорит, откуда? А. Из Дворца, из «Несмеяны»… Отойдите, я с пожарной охраной говорю… Мы будем жаловаться. Немедленно спасайте. А. Не волнуйтесь, женщина, к вам уже подходят. 48.32.

А-ПО А. У нас мусор горит, приезжайте. Д. Адрес. А. Вторая Строительная,19, во дворе. Д. Сами сможете потушить? А. А вам что, лень, не выспались? Д. У нас много работы, гражданин, попробуйте сами. А. Как ваша фамилия? В газету напишу. Д. Николаева Елизавета. Пишите.

А-ПО А. Это Микулин, директор издательства. Я вам второй раз звоню, а вы не принимаете никаких мер… Что мне, из окна прыгать? Д. Товарищ… А. Передайте, что Микулин звонит, немедленно лестницу. Я вам такое устрою… Д. Не волнуйтесь, все передадим, не волнуйтесь. А. Черт знает что!!!

А — ПО А. Пожарная охрана. Соедините меня с начальником управления. Д. Полковник выехал на объект. А. К Дворцу искусств? Д. Да. А. Найдите возможность сообщить ему, что нужно обязательно спасать картинную галерею на десятом, здесь ценные полотна. Д. Кто говорит? А. Художник Зубов, полковник знает. Д. Обязательно сообщу. А. Благодарю вас. Только подчеркните, ценные полотна, передвижной фонд из Третьяковской галереи.

А-ПО А. Мы погибаем, у нас женщина выпрыгнула. Д. Кто говорит, откуда? А. Ой, держите её…

18.33.

СПРАВКА О ДВОРЦЕ ИСКУССТВ

Главное здание имеет подземный гараж, 10 наземных этажей и технический этаж. Размер здания в плане 130 метров на 14 метров, высота 37 метров.

Со стороны двора к главному зданию примыкает, образуя с ним единое целое, высотный корпус. Размер корпуса в плане 18х38 метров, высота 76 метров. Вертикальные коммуникации — 4 лифта и центральная внутренняя лестница — размещены на оси здания, в габаритах высотного корпуса. Высота собственно высотной части, считая от крыши главного здания, — 39 метров.

Со стороны двора к высотному корпусу торцом примыкает кинозал на две тысячи мест. Крыша кинозала находится на уровне седьмого этажа высотного корпуса.

Длина правого и левого крыльев здания — по 60 метров, между ними находятся лифтовые холлы длиной 10 метров.

Здание Дворца искусств каркасно-панельное. Перекрытия железобетонные, перегородки двухслойные из гипсолитовых плит, крыша плоская, кровля бетонная. Стеновые панели фасада здания облицованы мрамором. Стены лифтовых холлов отделаны фанерованной древесностружечной плитой с лаковым покрытием.

Система противопожарного водоснабжения состоит из двух зон и запитана водой от трех водопроводных вводов. Вводы между собой закольцованы внутренней сетью.

В Дворце искусств размещаются:

1-й этаж: вестибюль, гардеробы, газетный, аптечный и справочный киоски.

2-й этаж: филиал городской библиотеки, читальные залы, буфет.

3-й и 4-й этажи: областной краеведческий музей.

5-й этаж: студия народного творчества, выставочный зал и мастерские студии, буфет, радиорубка.

6-й этаж: дирекция Дворца, бюро пропаганды, лекторий народного университета, бухгалтерия Дворца, буфет.

7-й этаж: ансамбли народного танца, ансамбль народных инструментов, скульптурная студия, репетиционные залы.

8-й этаж: областное издательство, литературное объединение, шахматный клуб, хореографическая студия, помещения народного театра, буфет.

9-й этаж: помещения городских организаций, пошивочное ателье, парикмахерский салон «Несмеяна», центральный диспетчерский пункт связи.

10-й этаж: студия самодеятельных художников, главный выставочный зал, любительская киностудия, помещения городских организаций.

Далее — технический этаж.

Высотный корпус:

11-й этаж — технические службы Дворца.

12 — и и 13 — и этажи — городское управление кинофикации, отдел городского управления культуры, подсобные помещения, фотоателье.

14-18-й этажи — гостиничные номера для приезжающих на гастроли коллективов.

19-й этаж — кухня и вспомогательные службы ресторана.

20-й — 21-й этажи — ресторан на 300 мест.

Далее — технический этаж.

Крыша высотного корпуса.

ЛЕЙТЕНАНТ ГУЛИН И ЕГО КОМАНДА

Лейтенант Гулин прослыл в гарнизоне неудачником. Званиями, должностями его обходили, наградами тоже, и единственное, чем его без всякой скупости одаряли, были взыскания: их у него постоянно имелось с полдюжины, НЗ, как посмеивался Гулин.

Между тем, несмотря на своё скромное для тридцатилетнего офицера звание

— сверстники в капитанах, майорах ходили, — неудачником он себя вовсе не считал. Это был тот счастливый характер, от которого невзгоды отлетали рикошетом. «Не повезло сегодня, повезёт завтра, — беспечно говорил он. — Светила бы звезда на небе, а погоны в бане не видны!»

За ним числилось множество приключений, которые вошли в гарнизонный фольклор. Начались они с того, что молодой, только что выстреленный из училища начальник караула выехал на свой первый пожар: задымилась мансарда на даче известнейшего в городе лица — главного режиссёра драматического театра.

— Подъехали, — рассказывал Гулин, — у меня кровь кипит, так потушу, что Савицкий с Кожуховым на руках носить будут. Выхожу, кидаю орлиный взгляд на мансарду, а вокруг меня режиссёр в пижаме бегает, на премьеру приглашает, на Гамлета смотреть. Приду, говорю, папаша, не беспокойтесь. И в бой, братва! Лафетный ствол поставил, поднял давление до двенадцати атмосфер — режиссёру класс хотел показать! Мы эту мансарду разнесли вдребезги! А потом выяснилось, что горела корзинка с бумагами, ведром воды можно было залить.

— А режиссёр? — стонали слушатели.

— С виду интеллигент, в пижаме из Японии, а ругался как пожарный, даже спасибо не сказал.

В другой раз тушили дом, перекрытие рухнуло, и Гулин чудом остался стоять на голой стене, на уровне пятого этажа. Стоять неуютно, не циркач все-таки, стал кричать вниз: «Лестницу давайте!» Куда там, никто не слышит, идёт атака на огонь. Видит — внизу штаб, все вокруг бегают, по телефону звонят, никому до него дела нет. Ну, раз так — ствол на штаб, освежил хорошенько, вскочили, увидели, подали лестницу. Кожухов, облитый с головы до ног, похвалил за смекалку, а «за хулиганство» все же навесил выговор.

И так пошло. Хорошо потушил, так квартиру внизу залил, — выговор. В другой пожар никаких накладок, одно сплошное геройство, так на вопрос председателя исполкома, трудно ли было, ответил: «А мы все время боремся с трудностями, до обеда — с голодом, после обеда — со сном». За скоморошничество — строгач.

Задиристый, бесшабашный, острый на язык Гулин давно бы вылетел из пожарной охраны, если бы Кожухов в душе не испытывал к нему слабости — сам в молодости был не из тихих. И люди в карауле подобрались под стать начальнику, дерзкие, весёлые и вроде бы беспечные, но только до выезда на пожар: на пожаре Гулин был зверем. И тот, кто боялся огня, норовил пропустить товарища вперёд, у Гулина надолго не задерживался: уходи, друг, куда-нибудь, у нас тебе не ужиться.

Гулинских ребят приезжему начальству старались не показывать: КИПы, техника всегда в порядке, но либо полы не подметены, либо бойцы одеты с нарушением формы, либо, того хуже, сам лейтенант докладывает подмигивая (есть медицинская справка — непроизвольно подёргивается правое веко), от чего начальство приходит в ярость.

Зато на пожарах Гулину и его ребятам поручались самые «горячие» точки

— эти сорвиголовы везде пройдут.

Другому старшему диспетчеру Гулин бы, наверное, сгрубил, но Нина Ивановна не раз его выручала и отказать в её просьбе, хотя такое дело считалось для пожарного оскорбительным, никак не мог: поехал снимать кошку. Спасаясь от злющей дворняги, забралась она на вековой дуб, и пришлось задействовать тридцатиметровку — под восторженное улюлюканье окрестных мальчишек. За кошкой полез Володя Никулькин по прозвищу Уленшпигель, бывший монтажник-верхолаз, маленький и ловкий, как обезьяна. Пока он под свист мальчишек стаскивал кошку с ветвей, старушка, её владелица, крестила чудо-лестницу и угощала пожарных тёплыми пирожками, а Володьку, как он ни увёртывался, расцеловала в обе щеки — награда, которую он охотно уступил бы любому другому. Старушкины поцелуи были главным предметом шуток на обратном пути, и Володька, чтобы сохранить репутацию, поклялся сегодня же взять реванш — по-новому разыграть свою постоянную жертву, Ивана Ивановича Потапенко по прозвищу Нефертити.

Володьку-Уленшпигеля ребята любили и побаивались: любили за весёлый нрав и надёжность в деле, а побаивались за острый, как бритва, язык и необыкновенную изобретательность в розыгрышах. С того времени, как три года назад он пришёл в караул, не проходило дня, чтобы Уленшпигель из кого-нибудь не сделал всеобщее посмешище. Сначала особенно доставалось старослужащим, людям семейным и положительным: им Володька клеил на каски переводные картинки из «Ну, погоди!», на спины фотографии кинозвёзд в бикини, преступно сочинял поддельные приказы о награждении их персональным ломом, а Нестерова-старшего однажды «наградил» именными часами с городского вокзала. После того как Володька на капустнике приклеил ему прозвище Карьерист, Нестеров-старший нашёл поразительно простой способ борьбы с Уленшпигелем: в ответ на каждую проделку хватал его в медвежьи объятья и с головой окунал в бочку с водой; пришлось Карьериста оставить в покое и всю свою изобретательность перенести на Потапенко. Легендарно грузный, могучий, как слон, но добродушный водитель Потапенко был превосходной мишенью: его можно было от имени начальника УПО награждать подставкой для живота, списанными за ненадобностью именными штанами, годными для подростка, и поощрять за хорошую работу внеочередным двухнедельным отпуском, в который обрадованный Потапенко чуть было не ушёл. А Нефертити его прозвали потому, что, как он бдительно ни следил, у него на сапогах, на одежде, в кабинете ежедневно появлялся нарисованный мелом профиль красавицы египтянки, а однажды сей профиль, сделанный фломастером во время сна, Потапенко весь день проносил на пухлой щеке — пока не догадался заглянуть в зеркало.

А свою клятву Володька осуществил таким образом. Нестеров и Потапенко, как и все семейные старослужащие, после суточного дежурства с разрешения начальства подрабатывали на стороне — были отменными столярами, восстанавливали любую мебель. Для себя же Потапенко в комнате отдыха поставил самолично сработанное гигантское кресло, в которое и помещал в часы затишья свою семипудовую тушу. И когда после обеда, вычистив до блеска машину, он улучил минутку и вздремнул, Володька подкрался к нему, как мышь, аккуратно примотал шпагатом его ноги к ножкам кресла и диким голосом заорал: «Здравия желаю, товарищ полковник!» Потапенко вскочил, вернее, попытался вскочить, упал, опрокинув на себя кресло, взвыл спросонья — словом, хорошо разогрел публику; освободившись, он решил, что с Уленшпигелем пора кончать, разыскал его и по примеру друга Карьериста потащил обидчика к бочке, но тут Гулин объявил построение и долго отчитывал совершенно сбитого с толку Потапенко за пренебрежительное отношение к форме. Видя, что и начальник, и все остальные давятся от смеха, Потапенко рванулся к зеркалу: на одном погоне у него красовалась вырезанная из жести Нефертити, а на другом — мопс с разинутой пастью.

И тут прозвучала тревога.

Как опытный хирург лёгким ударом ставит на место вывихнутый сустав, так резкий сигнал тревоги в мгновенье концентрирует все мысли и чувства пожарного: как можно быстрее привести себя в порядок и занять своё место в машине. Все, что было до сигнала тревоги, — суета суёт; тревога — точка отсчёта, с которой пожарный начинает борьбу за секунды: не секунды спринтера, приносящие ему лавровый венок, а мгновенья, каждое из которых оценивается в человеческую жизнь. Чья она, эта жизнь — неизвестно: может, безымянного человека, которого пожарный вынесет из огня, а может — самого пожарного.

Поэтому с момента сигнала тревоги — шутки в сторону. Отныне, до самого возвращения с пожара, улыбок больше не будет — если, конечно, тревога не учебная…

Учебную пожарный нюхом чувствует, это была боевая.

Командовать во время тревоги не надо, каждый обязан знать, что ему делать. Кто стоял ближе к люку, скользнул по шесту вниз, другие затопали со второго этажа по лестнице. Раз — каска на голове, два — боевка надета, три

— пояс с карабином вокруг талии — и по машинам. Распахнулись створки ворот, машины выползли во двор и рванулись одна за другой на улицу.

С момента сигнала тревоги до выезда — сорок четырв секунды, привычно отметил Гулин. Его рекорд был тридцать пять, но и сорок четыре тоже совсем не плохо. Жаль, что люди, которые острят и анекдоты сочиняют, не видят, как пожарные выезжают по тревоге… Через три, три с половиной минуты будем на месте, и за эти минуты нужно привести себя в боевую готовность.

Четыре красные машины, весь боевой расчёт караула, мчались по расчшценной от снега главной магистрали города, рёвом сирен предупреждая водителей всех видов транспорта и пешеходов: «Будьте осторожны! Дайте дорогу!» Впереди автоцистерна (две с половиной тонны воды), в кабине — водитель, Гулин, связной Гриша Локтев и в задней кабине четверо; за цистерной автонасос, насосно-рукавный автомобиль, и в нем девять человек; автомобиль газодымозащитной службы — газовка, и в ней отделение газодымозащитников, тоже девять человек, и замыкала колонну автолестница, ведомая Потапенко, рядом с которым сидели двое — им лестницу устанавливать и выдвигать. Итого двадцать пять человек — полный боевой расчёт, ибо в этот день никто не болел и не был в отпуске.

Только что ржали до слез, думал Гулин, а теперь небось молчат — не к тёще на блины едут, а на пожар, и не куда-нибудь, а на высотку. Сам Гулин в дороге всегда молчал, чтобы в короткие минуты пути отключиться от всего ненужного, перестроить свою психику. По опыту знал, что эти минуты самые волнующие, потому что ничто другое так не воздействует на нервную систему пожарного, как неизвестность. Конечно, опасность тоже влияет, но неизвестность куда сильнее. Как в книгах про фронтовиков — пока не увидишь врага. Увидишь, вступишь в бой — в бою думать о собственной судьбе некогда, там тобою овладевают совсем иные чувства, и только, когда бой заканчивается, позволяешь себе подумать: ну, пронесло на этот раз, и спасибо. А в дороге нужно молчать, накапливать в себе силу и злость, готовность увидеть самое худшее, доложить о прибытии, получить от штаба приказ и пойти в атаку.

— Вот шмякну тебя… — выругался водитель, обгоняя заюливший «Запорожец» и грозя ему кулаком.

— 13-я, полный боевой расчёт на Некрасова, 21, — слышалось по радиосвязи. — …Некрасова, 21…

На пожар высылались все новые подразделения, и Гулин вдруг весь напрягся, даже похолодел: ведь он — ближе всех, он — первый! Первый!

С того смехотворного случая, с мансардой, прошло лет восемь. Не раз с той поры ему приходилось быть первым РТП, но все это были не очень серьёзные пожары; в пожарах более сложных он всегда оказывался подчинённым, выполнял приказы, и, как считалось, исполнял их отменно. Но — исполнял!

Информация была скупая, он ещё не знал подробностей, но кожей чувствовал, что на сей раз дело очень трудное — и ему быть первым РТП. Пусть несколько минут, пока не приедет начальство, но все равно — первым.

Он представил себе Дворец искусств, в котором часто проводил учения, и по спине снова пополз холодок: только бы горели не нижние этажи! Ветер, как назло, северный, в самый фасад Дворца, пламя с нижних этажей пойдёт наверх, да ещё подвалы там — не подвалы, а катакомбы, врагу их тушить не пожелаешь: гаражи, склады…

Сейчас, совсем немного, и он появится… вот за этим кварталом… Уже тянет дымом, высотка — как дымовая труба, тяга там огромная… Люди бегут, в мороз и ветер многие без пальто и шапок — оттуда? Машина круто свернула налево, на улицу Некрасова — вот он!

— К центральному входу! — Гулин выпрыгнул из кабины на заснеженный асфальт, отбросил от себя какогото гражданина (вцепился в него с криком: «Людей спасайте!») — и начал оценивать обстановку.

Из окон Дворца искусств начиная с пятого этажа вырывалось пламя и валил дым. Сначала Гулину показалось, что все здание объято пламенем, но он тут же сообразил, что высотная часть, водружённая, как огромный куб, на десятиэтажное, стометровой длины, основание, не горит — не дошёл туда огонь. Полыхают с пятого по восьмой этажи, выше — только дым… Но что его ошеломило — так это неумолчный гул, не такой, как на стадионе, когда атакует любимая команда, а какой-то непонятный, абсолютно неуместный в центре города, неумолчный, грозный и страшный гул.

Это кричали люди. Одни высовывались из окон, другие уже стояли на подоконниках, молили о помощи, кричали и те, кто уже выбрался вниз, на асфальт, словно криком своим облегчали душу тем, кто остался, — и это было страшнее всего: слившиеся в один сплошной гул вопли сотен людей.

Несколько мгновений Гулин стоял и впитывал в себя впечатление: эмоции

— побоку, профессионалу эмоции вредны. И передал в радиоцентр: «Прибыл к месту вызова, Некрасова, 21, из окон пятого и вышележащих этажей до высотки пламя и дым, большое количество людей просит о помощи, приступаю к спасению, пожару номер пять! Пожару номер пять!»

И, убедившись, что понят правильно, приступил к руководству тушением пожара. Через несколько минут уже будет другой РТП, но сейчас РТП — он. Так и будет впоследствии проходить по всем документам: лейтенант Гулин первый РТП на Большом Пожаре.

— Всем разойтись! — бешено закричал он в толпу окруживших его растерянных, с безумными глазами людей, и — трём подбежавшим милиционерам:

— Помогай, братва, всех зевак — к дьяволу! Командиры отделений ко мне!

Теперь важнее всего правильно поставить задачи. Двадцать пять человек

— это не шутка, двадцать пять многое могут сделать. Как «Скорая помощь» — первый укол, а потом уже все другое.

Взгляд на фасад: больше всего людей просит о помощи с правого крыла, туда — автолестницу. Над центральным входом, на уровне четвёртого этажа, большой бетонный козырёк, туда — трехколенную десятиметровую лестницу и штурмовки. Других средств спасать с этажей пока что нет, но вот-вот придут, по пятому номеру придёт все, что есть в городе и области. Автонасос немедленно поставить на гидрант и проложить магистральную линию — уже прокладывают, без команды, молодцы! И линию от автоцистерны тянут — тоже без команды, вот что значит выучка! Пятерых газодымозащитников со стволами Никулькин поведёт на автолестницу, остальных взять с собой на разведку через центральный вход…

— Задачи ясны? Вы-полнять!

Взглянул на часы, было 18.25. С этой минуты началась атака на Большой Пожар.

Из объяснения на имя начальника УПО полковника Кожухова:

Из рапорта л-та Гулина Л. П. на имя начальника УПО полковника Кожухова:

Резолюция начальника УПО Кожухова М. В.:

Рассказ старшего сержанта Николая Лаврова, записанный с его слов Ольгой

— Четырнадцать лет в пожарной охране, а такого пожара не видел и, надеюсь, не увижу. Ну, склады там горят, цех или даже дом жилой — там людей спасать нужно считанных, про склады или цех говорить нечего, а в доме что сгорит? Ну, квартира-другая, редко больше, вполне нам по силам тот пожар довольно быстро задавить. А тут что было? Людей — сотни, живых людей! Шесть лет прошло, а помню, будто вчера, как на шторах висели… Ладно, не о тебе речь, про себя ты сама лучше знаешь. Было так. Лейтенант поставил задачу — на козырёк. Я и сержант Лиховец побежали через центральный вход на четвёртый этаж, разбили оконный проем, вышли на козырёк и на верёвке подняли трехколенку. Тут же стали работать на пятый и шестой этажи, а Петька Морозов и Дима Карпов таким же макаром притащили на козырёк три штурмовки, ну, ты знаешь, четырехметровые лестницы с крюком и зубьями на нем, чтоб не скользило.

Обстановка? Погоди про обстановку, я тебе про одну логическую задачу расскажу. Помнишь историю с полигоном? Я ещё совсем молодой был, Кожухов нас с Дедом взял, только Дед находился в танке, а я наверху. Но речь не об этом. Когда потушили, Кожухов привёз нас к себе домой — чайку попить. Разговор пошёл, а тогда ещё был жив батя Кожухова, тоже бывший пожарный, а в молодости моряк, матросом плавал. Вот он и задал нам такую задачу: тонут два человека, академик и вахтёр, а ты на шлюпке и она только одного из них выдержит — ну, кого спасать? Спросил и хитро на нас поглядывает. Разгорелся спор, я говорю, академика спасать нужно, пользы от него больше, а Дед — вахтёр, думаешь, меньше жить хочет? Ну, я уклончиво, с вами не разберёшься,

— а Кожухов улыбается, знает батин ответ. «Разберёшься! — батя трахнул кулаком по столу. — Сам вылезай, прыгай в море, а людей спасай!» Вот примерно такая и здесь была обстановка, что не знаешь, кого спасать первым: чуть не в каждом окне люди, и каждый только на тебя надеется. Раздумывать некогда, я полез на седьмой, где одна женщина на шторе висела, а другая с подоконника ноги свесила и кричит. Снял я их, а потом… Как снял? Обыкновенно, сначала одну, потом другую… Подробности тебе… Сначала со шторы, она руками намертво в ту тряпку вцепилась, я одной рукой её за талию, а другой штору осколком стекла перерезал. Трехколенка широкая, почти полметра, так что я ту женщину, а она, слава богу, худенькая была, легко на ступеньку поставил, а дальше она с помощью Саньки Лиховца спускалась. За ней потом снял вторую… нет, ни той, ни другой фамилии не знаю… вторая средних лет, покрупнее, лицо от дыма чёрное, родной муж не узнает. Плохо её снимал, боялась, а между тем дверь из комнаты в коридор совсем прогорела, шкафы, бумаги занялись — температурка, давай, говорю, милая, быстрее, нам с тобой здесь делать нечего. Дрожит вся, трясётся, но жить хочется, поставила ногу на ступеньку, а снизу Санька: ставь, говорит, другую, не бойся, я держу! И так она спускалась, он её ноги переставлял со ступеньки на ступеньку. А пока он спускал, я подтянул на верёвке штурмовку, закинул её на восьмой и оттуда ещё снял одного…

Потом ещё штурмовки принесли, стали спасать с верхних этажей. Технология здесь простая: залезаешь по трехколенке на шестой этаж, тебе подают штурмовку, цепляешь её за подоконник седьмого этажа, залезаешь — ну, остальное вроде бы должно быть ясно, дело техники, как говорят в футболе… Нет, тушили мы потом, сначала только сасали. Сколько? Точно скажу: шестнадцать человек, это мы потом, когда вместе собрались, подсчитали. А больше ничего интересного, ей-богу, не пытай, что знал, то сказал.

Добавление капитана Рагозина к рассказу старшего сержанта Лаврова

— Он тебе самого интересного не рассказал! Я тогда уже штаб развернул, меня на части разрывали, начальство со всего города прибыло, но хоть уголком глаза, а смотрел, такое не часто увидишь. Дело было так. К окнам, которые над козырьком центрального входа, автолестнице не добраться — ступени от входа вниз идут, машине никак не развернуться. Так что на этой вертикали спасать можно было только с козырька. Про первых Лавров тебе рассказал, а про двоих человек с девятого этажа, которые готовились прыгать, промолчал. А медаль, между прочим, ему именно за этих двоих дали! Они стояли на подоконнике девятого, мужчина и женщина, их фамилии можно установить, из скульптурной мастерской, кажется. Как сейчас вижу: мужчина одной рукой держится за раму, другой женщину обнимает, оба кричат, вот-вот прыгнут… Знаешь, иные так и поступают — лучше об асфальт, чем гореть, не выдерживает человеческая психика. А на этой вертикали между седьмым и девятым этажами окон нет, есть только декоративный карнизик чуть повыше седьмого. И вот что эти ребята придумали: Лавров вскарабкался на карнизик, встал во весь рост к забросил штурмовку на девятый — удлинил её, можно так сказать, своим телом! За ним поднялся и Лиховец, полез, как циркач, на штурмовку, поднялся к тем двоим и стал их осторожно спускать. Цирковой трюк, но без страховки! Представляешь? Стоит на узком карнизике Лавров, как живая кариатида, на вытянутых руках держит штурмовку, по ней спускаются люди, с нижней ступеньки переступают на плечи Лаврова и по нему сползают вниз… Не видел бы своими глазами, ни за что бы не поверил. А ведь было, было! Из того, что видел на Большом Пожаре, сильнее всего и врезалось в память: кариатида-Лавров, Вася, когда тебя на крышу поднимал, и Коля Клевцов с его цепочкой.

Рассказ сержанта Володи Никулькина, записанный с его слов Ольгой

— Вы, Ольга Николаевна, восторженный человек: Лавров герой, Лиховец герой… Какие они герои, мы просто свою зарплату отрабатываем. А вот лавровый венок, так и запишите, нужно надеть на лысину Ивана Иваныча Потапенко. Можете сами расколоть Нефертити, он сейчас на пенсии «козла» забивает, а но хотите его от «козла» отрывать — пожалуйста, расскажу. На стоянке у правого крыла Дворца было штук шесть-семь машин, один «Жигуль», помню, ещё без номера, новорожденый, да и остальные машины при нашей бережливости ещё до внуков побегали бы. Но автолестница не коляска, ей простор нужен. В докладных было написано, будто лейтенант сказал: «Сбрасывай их к чёртовой бабушке!», но если по секрету, строго между вами, то сказано было истинно по-русски, лично я, как человек, воспитанный на книгах Тургенева, не берусь даже воспроизвести. У Нефертити глаза шарами: как это

— сбрасывай, а кто собственникам машин платить денежки будет? Тогда лейтенант коротко и ясно, что не всякий интеллигент поймёт, повторил задачу, Нефертити усвоил, с ходу рванул и расчистил стоянку от машин. Потом много шуму было, Нефертити даже похудел, пока не наступил полный хеппи-энд: полковник отбил и лейтенанта и Нефертити — Госстрах оплатил.

Теперь про нашу тридцатиметровку. Вот публика думает, что раз от земли до девятого этажа как раз тридцать метров, то лестница до него и достанет. А где, спрашивается, геометрия, Эвклид и Лобачевский? Училась публика в школе или она на уроках в морской бой играла? Лестницу-то не установишь вертикально, а максимум под углом 75 градусов, то есть от силы на высоту восьмого этажа. Вот в столице, говорят, есть шестидесятидвухметровка, такая, как в картине «Безумный, безумный и ещё раз безумный мир» — помните, она вращалась, и люди с неё слетали, очень смешная ситуация для зрителя, уплатившего полтинник. Так будь у нас та лестница или хотя бы пятидесятиметровка, а она через пятнадцать минут приехала, мы бы с ходу поснимали кучу народу.

Прошу прощения за уход в сторону, продолжаю про Потапенко. У Ивана, может, крупные нелады с юмором, но зато дело своё он знает лучше любого профессора: в одну минуту привёл в устойчивое рабочее положение лестницу и за полминуты запустил колена к небу, откуда я вынес на свежий воздух одну красивую даму.

Слева, в трех метрах, кричал из окна мужчина, фамилию но спросил, документов не смотрел; ору в переговорное устройство Потапенко — двигай меня к этому товарищу, а Потапенко руками машет — запрещено по наставлению маневрировать лестницей с находящимися на ней людьми, ибо люди, в данном случае я, могут невзначай сорваться и откинуть сандалии; я ему несколько слов, он сманеврировал, и я принял этого мужчину, которого уже хорошо припекло… Дальше было однообразно и для вас, Ольга Николаевна, скучно: маневрировали, снимали людей, лезли в помещения и прочее. Не скучно?.. Помню, из одного окна дым столбом, штора свисает, а на шторе, как груша, девчонка лет шестнадцати, чёрная, что негритянка, из последних сил держится. Я её подхватил, поставил на лестницу, а она: «Это я вам звонила, я Валя! Чего уставился? Люди там, в соседнем зале!» Я-то уставился на неё потому, что волосы у неё обгорели, но молчу, киваю, работаю стволом в окно, включаюсь в КИП и лезу в помещение. «По дыму» работать — последнее дело, нужно очаг горения найти, а как его найдёшь, если ни черта не видно? Пробираюсь в коридор — мама родная, лучше бы я с тобой дома сидел и смотрел телевизор! С фонарём в шаге ничего не видно — дым да огонь, и с какой стороны тот зал — спросить забыл. Зачернил стену, пол — это у нас так говорят, значит стволом прошёлся, водой смочил, шаг-другой, вижу дверь. Толкаю — закрыта, стучусь — молчат; значит, мне в другую сторону, что ли? А вдруг не слышат? Ковырнул ломиком, выбил дверь, влетаю, закрываю за собой, чтоб дым не впустить — а у двух окон расположился, ждёт меня не дождётся целый коллектив художественной самодеятельности: шесть или, не помню, семь девочек в сарафанчиках с лентами и молодой удалец в красных сапогах, волосы льняные — Лель из сказки! Я их хвалю, что дверь не открывали и дыму не напустили, ломиком осторожно вырываю оконную раму и ору во все лёгкие, чтобы мне лестницу побыстрей подали. Подают, прикалываю Валиным подружкам и Лелю готовиться к спуску, девочек выстраиваю — и тут мой удалец прыг на подоконник! Я его за шиворот: женщин вперёд! А он в крик, он — солист, он

— фигура! Пришлось эту фигуру силой сдёрнуть с подоконника и кое-что ей объяснить — коротко, но вразумительно. Я потом его в эстрадном концерте видел, хорош, сукин сын, лихо отплясывал, девчонки обмирали… Ну, спустил я на лестницу девочек, потом удальца, а там, внизу, их в одеяла закутали, и больше я с лестницы не работал, пошёл в КИПе по коридору лейтенанта искать, очень по нему соскучился…

Рассказ бывшего лейтенанта, а ныне капитана Гулина, записанный с его слов Ольгой.

— Ты у нас своя, с тобой можно без экивоков: поначалу я малость струхнул. Ну, не в том смысле, что за себя боялся, а потому, что такого пожара никогда не видел и как тушить его, пока что имел весьма слабое представление. Первое впечатление: не потушить нам его, «отстоим» Дворец до самого фундамента. Дымовая труба — твой Дворец, по лифтовому хозяйству и лестничным клеткам дым с воем идёт, а за ним огонь, в считанные минуты получается типичный ад. Вот почему мы их так не любим — высотки.