Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Сан-Антонио (№25) - Лотерея блатных

ModernLib.Net / Боевики / Сан-Антонио / Лотерея блатных - Чтение (стр. 2)
Автор: Сан-Антонио
Жанры: Боевики,
Иронические детективы
Серия: Сан-Антонио

 

 


Официантка довольно кудахчет. Все женщины одинаковы. Достаточно вам иметь симпатичную морду (а это, между нами говоря, как раз мой случай), можете им нести черт те какую дурь… Но если вам нечего им предложить, кроме большой любви и гепатичной рожи Пинюша, то они вам посоветуют застрелиться, только отойдя подальше, чтобы не заляпать своей кровью коврик!

Эта телка уже некоторое время заигрывает со мной. Ее манера класть свои буфера на мою руку, подавая мне выпивку, очень красноречиво говорит о ее тайных желаниях! С этой девицей всегда горит зеленый свет! Надо быть совершенно тупым, чтобы не замечать этого!

Я строю ей глазки, от чего заволновалось бы даже пшеничное поле.

Она отвечает взглядом, призывающим к большим делам. Пинюш с горечью допивает свой стакан.

— Там, где ты, мне не светит, — вздыхает он. — Не знаю, что бабы в тебе находят, но, стоит тебе появиться, они начинают мурлыкать…

Я не отвечаю, потому что занят киской. Это рыженькая милашка, считающая свои волосы золотыми и пытающаяся скрыть веснушки под трехсантиметровым слоем пудры… У нее черные, не слишком глупые глаза и полные губы, как раз такие, какие я люблю.

Она небольшого росточка, но фигурка и формы что надо. Поскольку моя личная жизнь в данный момент пуста, как вагонный тамбур, я говорю себе, что игра в “возьми меня, если хочешь” с этой малышкой может меня немного развлечь.

— Сыграем в “четыреста двадцать одно”? — предлагает Пино.

Он хочет забыть за игрой неудачи на любовном фронте.

— Можно.

Маргарита (так зовут рыженькую) приносит нам доску, и мы без особого увлечения начинаем двигать по ней фишки.

— Ты думаешь о чем-то другом? — спрашивает Пинюш.

— С чего ты взял?

— С того, что выигрываю у тебя… Я улыбаюсь.

— Что тебя беспокоит? Ты влюблен?

— Да, в принцессу Маргарет! Но королева дала мне от ворот поворот, потому что в детстве я переболел корью. Он прикусывает свой ус старого сморщенного крысенка. Тогда я из жалости рассказываю ему о задании, что нам дал Старик. Пино меня внимательно слушает.

— Странное дело, — заключает он.

— По-твоему, это дело рук чокнутого, Пино? Если вас удивляет, что я спрашиваю его мнение, сообщаю, что в профессиональном плане он может дать очень дельный совет.

Он размышляет над игрой, ища выигрышную комбинацию, но не находя ее.

— Я так не думаю, — говорит он наконец.

— Почему?

— Я читал газеты.

— Я тоже. Именно прочитанное наводит меня на мысль, что только ненормальный мог действовать таким образом!

— Поведение убийцы, конечно, свидетельствует в пользу этой версии.

Это излюбленные термины босса. Пино прислоняется к стене, точь-в-точь как босс к батарее, также просовывает два пальца под воротник рубашки, как будто хочет его ослабить. Совершенно бессмысленный жест, поскольку мой доблестный помощник носит рубахи сорок третьего размера, хотя для его журавлиной шеи вполне хватило бы и тридцать восьмого.

— Пинюш, ты говорил, что поведение убийцы свидетельствует в пользу этой версии…

— Да, вот только личность жертвы ее опровергает!

— Давай выкладывай…

— Судя по голове, человеком он был элегантным.

— И что с того?

— Псих, ходящий на Центральный рынок в четыре часа утра, не принадлежит к элите, согласен?

— И какое отношение это имеет к жертве?

— Такое же, как убийцы к его жертве, если не брать убийства с целью ограбления. Но в этом случае убийца обычно не теряет время на расчленение того, кого только что замочил.

Я делаю Маргарите знак наполнить наши опустевшие стаканы.

— Ясно. Твой вывод: преступник и жертва похожи. Это наводит нас на мысль, что убийца — тоже приличный человек. Я отвечу тебе в тон. Что приличному человеку, даже если он убийца, делать в зале требухи Центрального парижского рынка в четыре часа утра?

— Может, он проходил мимо и решил избавиться от этой головы. Это довольно неудобный груз, ты не считаешь?

То, что он говорит, не лишено определенного здравого смысла.

— Да, над этим надо будет поразмыслить. Дашь мне отыграться?

— Если хочешь…

Мы продолжаем играть (я — думая, а Пинюш — выигрывая) вплоть до возвращения Берюрье.

На вид тот находится в двух шажках от апоплексии. Он падает на соседнюю скамейку и начинает обмахиваться пивной кружкой.

— Вот сволочи! — ворчит он.

Я сдвигаю Пинюша, чтобы сесть рядом с Толстяком.

— Что с тобой?

— Повидался с парнями из криминалки! Ты себе представить не можешь, как они надо мной насмехались! Не нашли ни малейшей улики, а еще издеваются. Я сдержался, потому что не люблю скандалы, но, если бы послушался своего внутреннего голоса, им бы стало очень больно.

Я его успокаиваю величественным жестом римского императора.

— Смотри не помри от инсульта в этой тошниловке. Это был бы непорядок! Их расследование продвинулось?

— Продвинулось! Да они словно приклеились к одному месту!

Он сует свой ноготь в форме черепицы между двух клыков и выковыривает нечто застрявшее там.

— Ничего! Пустота! Ноль! Послушать их, так этот чайник с неба свалился!

— Они передали фотографию в иностранные брехаловки?

— Да. В Англию, страны Бенилюкса, в Германию, Италию… И переслали увеличенный экземпляр в ФБР… До сих пор жмурика никто не опознал. Вот непруха, а?

— Точно! А продавцов требухи они больше не допрашивали?

— Три дня только этим и занимались, козлы! Всех опросили — от носильщиков до получателей! Никто не заметил ничего необычного. Они проверили личную жизнь торговца, продавшего мне бубенцы, потом жизнь его благоверной, его работника, его двоюродного племянника, — ноль!

Требушатник разоряется. После этой находки у него никто ничего больше не покупает — боятся, что он подсунет человечину! Ты представляешь?

Берюрье вытирает лоб черным платком, вполне подошедшим бы для пиратского флага.

— Большой стакан белого! — кричит он.

Маргарита приносит заказ и ухитряется положить два кило своей левой сиськи на мое плечо.

Я дружески поглаживаю ее. Она мягкая, как бархат, и наводит меня на мечты о сладкой жизни на розовом облаке. Всю свою жизнь я мечтаю пожить на розовом облаке… Гулять по бесконечной синеве с золотыми точками и смотреть с высоты на Землю, загаживаемую дрянью под названием Человек!

— Не стесняйся, — ворчит Берюрье.

Он кладет свою грязную фетровую шляпу на соседний табурет. Кожаная подкладка шляпы нарисовала на его лбу желтоватый круг.

— Вижу, начало у нас не слишком удачное, — констатирует он.

Пинюш хочет разделить с нами грусть. Мы даем ему двойное согласие, и он подсаживается ближе.

— Эта история может стоить нам карьеры, — говорит Берюрье как ни в чем не бывало. — Наверху могут простить неудачу, но не прощают, если вас выставили на посмешище.

Он осушает свой стакан с такой быстротой, что я себя спрашиваю, а был ли он когда-нибудь полным.

— В моем квартале меня зовут “Бычья голова”! Меня, Берюрье! добавляет он. — Даже моя жена и та надо мной издевается!

— Ну это-то не вчера началось, — перебиваю я. — Твоя башка уже давно напоминает бычью, парень… Плюй на них на всех, мы еще отыграемся…

— Ты так думаешь?

— Да. Согласен, случай сунул нас в жуткое дерьмо. Да, нас держат за лопухов, но мы возьмем реванш…

— Ну ты оптимист!

— Это не оптимизм, а воля. Я, представь себе, привык оставлять последнее слово за собой! Моя уверенность его подбадривает.

— Но ведь нет же ничего нового! Как мы найдем ту сволочь, как?..

— Надо ждать, — советует Пино. — Ему придется избавляться от остального…

Я обрушиваю кулак на мраморный столик.

— Нет, мы не будем ждать!

— А чего же нам делать?

— Раз нет никакого следа, мы создадим его сами! Мои помощники разевают глаза размером с лужайку перед Елисейским дворцом.

— Создадим след?

— Совершенно верно… Я щелкаю пальцами.

— Маргарита! Принесите нам на чем писать и сядьте с нами на минутку.

Хозяин забегаловки, толстый бездельник, начинает возникать за своей стойкой. Он говорит, что при таком наплыве клиентов официантка должна обслуживать посетителей, а не рассиживать с ними.

Я ему советую выйти из-за стойки, где он страдает от недостатка двигательной активности, и ненадолго заменить рыженькую.

Он подчиняется, вопя еще сильнее, но от его возражений эффекта не больше, чем от голубиной какашки на куче дерьма. Официантка возвращается с блокнотом в черной обложке с отвратительной бумагой в клеточку и конвертом такого низкого качества, какое только возможно.

— Вас не затруднит написать письмо под мою диктовку, красавица?

Она выглядит удивленной и восторженной.

— Нисколько…

— Тогда садитесь и пишите.

Я протягиваю ей мою авторучку.

— А что ты хочешь, чтобы она написала? — беспокоится Берюрье.

Я отвешиваю ему под столом удар ногой, от которого он бледнеет.

— Постарайся хоть раз в жизни подержать свою пасть закрытой, советую я. — Ты себе даже не представляешь, как это помогает отдохнуть!

Он замолкает. Пинюш дрожащими пальцами скручивает сигаретку. Когда он заканчивает, табак преспокойно лежит на его штанах, а ему осталось курить только бумажку.

— Я жду… — напоминает о себе Маргарита, бросая на меня огненный взгляд. Я скребу щеку.

— Ладно, поехали… — И диктую:

— Господин главный редактор…

Она высовывает кончик розового языка, навевающий на меня мечты, и старательно выводит аккуратным почерком, повторяя:

— Господин.., глав… — Она перебивает себя:

— Кто?

— Главный редактор!

— Это его фамилия?

— Нет, должность… Он руководит редакцией газеты…

— Какой?

Я раздумываю.

— Адресуем это во “Франс суар”. Маргарита встает.

— Тогда я схожу за бумагой получше. Подождите! Эта девочка начинает мне действовать на нервы!

— Не стоит, эта прекрасно подойдет.

— О, тогда…

Она продолжает более острым почерком, потому что раздражена. Я диктую под внимательными взглядами моих помощников:

— В ночь с 30 на 31 марта сего года я находилась на Центральном рынке…

Официантка пишет, потом снова останавливается.

— Это неправда, меня там не было… Я вообще никогда не хожу на Центральный рынок!

— Об этом не беспокойтесь, малышка! Продолжайте.

— Да, но мне бы хотелось узнать, что это означает! — протестует она.

— Вы мне доверяете, да? Взгляд становится бархатным, — Разумеется.

— Тогда положитесь на меня. В данный момент вы помогаете полиции!

И я продолжаю, твердо решив, что больше не потерплю никаких замечаний:

— ..и видела, как некто положил в корзину с коровьими головами сами знаете что!

Я прекрасно сумел почувствовать стиль рыженькой. Радуясь этому, гоню вовсю:

— Я ничего не сказала полиции, потому что не люблю легавых…

— О! — протестует девушка.

Я загоняю вызванный ее чувствами протест обратно ей в горло.

— Ладно, ладно, пишите.., и не имею никаких оснований помогать им в их работе. Но вам, если вы заплатите мне небольшую сумму, я расскажу все. Абзац!

— Это тоже писать?

— Нет. Начинайте следующую фразу с новой строки…

— А-а!

— Если мое предложение вас заинтересует… Берюрье, следящий за рождением письма, заглядывая через плечо девушки, считает нужным вставить свое слово:

— “Заинтересует” с двумя “р”! — уверенно заявляет он. Киска смотрит на меня.

— Не слушайте этого жирдяя, моя дорогая… Он учил орфографию за рулем трактора! Обиженный Берюрье заявляет:

— Ну, как хотите. Лично я всегда ставлю два. Я улаживаю инцидент красноречивым пожатием плечами.

— ..дайте мне об этом знать объявлением в вашей газете. Тогда я назначу встречу вашему человеку, который и принесет мне бабки.

Она заканчивает писать.

— Подпись ставить?

Я останавливаюсь в нерешительности.

— Как вас зовут?

— Маргарита Матье!

— Тогда подпишите просто: Маргарита М.

— Готово.

— Спасибо. Теперь конверт. Главному редактору “Франс суар”, Париж… Хозяин тошниловки теряет терпение.

— Закончили вы свой треп или нет? — рычит он. — Вы за кого принимаете мою официантку? За маркизу де Севинье, что ли?

— Возвращайтесь к своим обязанностям, дитя мое, — советую я, даю ей щедрые чаевые, но удерживаю за руку. — Скажите, а в котором часу вы заканчиваете свой каторжный труд у этого рабовладельца?

— В четыре часа!

— О'кей… Я буду ждать вас напротив за рулем мой машины.

Договорились?

Она в восторге взмахивает ресницами. Подходит кабатчик, выпятив пузо.

— Это меня вы зовете рабовладельцем? — осведомляется он тусклым голосом.

Его пухлая морда бледна, как брюхо дохлой рыбы. Он упирает кулаки в бедра, потому что видел в своей родной провинции, что так делают артисты в пьесах.

— Возможно, — соглашаюсь я. — Здесь ведь нет других рабовладельцев, верно?

— Я не потерплю, чтобы грязный мусор оскорблял меня в моем же доме! — вопит он. — Меня достали эти унижения! Да лучше принимать клошаров, чем легашей!

Я быстрым движением расстегиваю пряжку его ремня, и он едва успевает подхватить брюки.

— Он еще снимает с меня штаны! — завывает продавец горячительных напитков.

Я встаю и сую письмо Маргариты себе в карман.

— Не возникай, а то я натравлю на тебя налоговую службу.

Он решает засмеяться.

— Давайте, только ничего у вас не выйдет!

— Посмотрим! Пинюш хлопает меня по карману:

— И что ты собираешься с этим делать, Сан-А? Я и сам точно не знаю.

— Попытаемся прорвать нарыв… Что получится, то и получится…

— Какие приказы для меня? — спрашивает Берюрье.

— Оплати выпивку и отправляйся на рыбалку до новых распоряжений!

Я их оставляю и иду отдать письмо дежурному полицейскому, попросив отослать его пневмопочтой…

После этого я запираюсь в своем кабинете и звоню на набережную Орфевр моему достойному коллеге комиссару Трануку, ведущему данное дело.

— Это Сан-Антонио, он же Бычья Голова. Он смеется.

— Знаете что, старина, “Франс суар” скоро получит одно письмо, о котором наверняка поставит в известность вас. Не обращайте на него внимания. Это я решил подшутить над писаками. Мне надоело быть мишенью для их острот.

— Хорошо, — обещает Транук.

После нескольких язвительных слов поддержки кладу трубку. Я начал с отчаянного шага, но ведь главное — делать хоть что-нибудь, верно?

Я возвращаюсь домой, напевая ностальгическую мелодию, вызывающую у меня желание оказаться на пляже Лазурного берега!

Глава 4

Фелиси приготовила тушеную телятину, которой я нажираюсь под завязку. После этого я позволяю себе небольшую сиесту, попросив мою славную матушку разбудить меня ровно в три часа, что она и делает.

Вот она, красивая жизнь, скажете вы, и я с вами согласен на все сто процентов, хотя и не считаю вас такими уж знатоками в данном вопросе.

Ставлю свою гостиную против приглашения погостить у английской королевы, что следующие несколько часов будут очень напряженными. Ваш друг Сан-Антонио весь наэлектризован, а когда он в таком состоянии, это значит — что-то случится.

Я надеваю итальянскую рубашку светло-розового, как лосось, цвета и жемчужно-серый костюм, повязываю серо-розовый галстук, и вот я превратился в красивого парня.

Целую маму, которая спрашивает, вернусь ли я ужинать, на что я отвечаю уклончиво, и улетаю за моей сиреной из тошниловки. Как я уже имел честь вам сказать, я уже несколько дней не бегал по бабам и чувствую себя в отличной форме, чтобы сыграть “Возвращение Казановы”.

Вы скажете, что я питаю особую любовь к служанкам, на что я вам отвечу, что это лучше всего подходит мужчине, дорожащему своей свободой.

Среди моих подружек были и телки из высшего общества, и ученые, и артистки… Так что я могу судить о них со знанием дела. Когда такой парень, как я, трахает этих девиц, он сразу сталкивается со множеством неприятностей. Эти кривляки дорого берут за свое тело. Даже раздевшись донага, они все равно не голые. На них остается такой толстенный слой предрассудков, светских условностей и претензий, что для получения удовольствия приходится думать об официантках, естественных и не воображалистых. Любовь в кино необходима, но кино в любви, на мой вкус, просто мерзопакостно!

Любовь — это такой момент, когда мозги надо повесить на вешалку рядом с прикидом.

Может, вы до такой степени идиоты, что любите “синие чулки”, объясняющие вам тайные порывы своей души в момент, когда вы уже начали с ней лежачую игру? Или тех, что оттопыривают мизинчик на руке, когда пьют чай, и мизинчик на ноге, когда занимаются любовью? Давайте поговорим об этих! Поговорим в третьем лице… Да что я! В четвертом!

Да, для этих жеманных дуг надо придумать четвертое лицо! Революция в грамматике! И надо определить их с социальной точки зрения, а для этого вешать этим самым четвертым лицам на задницу табличку:

"Берегись! Литературные работы! Не имеющим ученой степени воздерживаться, имеющим — проходить мимо!” Вот смотрите, мужики, вы часто заваливаете баб, даже не зная, на что кладете руки! Вы доверяете их формам и большим глазам, а сами не понимаете, что вместо того, чтобы поиграть в папу-маму, они будут вам рассказывать о своем втором “я”. Нам надо создать Лигу, а? Общество друзей покоя — единственного и настоящего, который нам дают в постели наши подружки!

А до того, если вы приходите в приличный дом или с вами начинает кокетничать баронесса, мой вам совет: трахните лучше горничную! С ней вам не придется обсуждать романы Пруста или посещать выставку Бюффе! А если от служанки пахнет жавелевой водой, а не “Конкет” от Ланком, утешайтесь мыслью, что подарки ей не нанесут смертельный удар вашему бюджету!

Так, философствуя, я преодолел расстояние, отделяющее мое постоянное место жительства от Большого дома.

Официантка уже на месте и прохаживается в драповом пальтишке, делающем ее похожей на сиротку.

Это как обратная сторона медали. Служанок надо снимать в их рабочей одежде, потому что в ней они выглядят наиболее выигрышно. А любой другой вид у них не ахти!

Я останавливаюсь рядом с ней и открываю дверцу машины. Она садится в нее, как будто бросается в Сену.

— Езжайте быстрее! — умоляет она. — Мне кажется, патрон о чем-то догадывается.

— В конце концов, ваша личная жизнь его не касается, верно?

Она краснеет, и я понимаю, что Жирдяй заставляет ее отрабатывать сверхурочные, когда слишком много выпивает за обедом.

— Куда мы поедем? — осведомляется она после того, как я повернул за угол.

— Что вы скажете о сеансе в кино, для начала?

Программа, возможно, не блещет оригинальностью, но в таких случаях я сторонник классических методов.

Она всплескивает руками и спрашивает, видел ли я “Тремоло”.

Я отвечаю, что нет.

Мы идем в кинотеатр, где демонстрируют этот шедевр.

Фильм рассказывает историю певца-рогоносца… Потеряв свои волосы и жену, бедняга теряет и голос! Его неприятности завершаются потерей ключей.

Этот фильм заставляет думать… (совсем о другом, естественно).

Парик тенора изготовлен фирмой Дюгомье, а отсутствие голоса восполняет фонограмма Тино Росси.

Рыженькая в восторге.

— Какая прелесть, — уверяет она, когда мы выходим. Моя первая забота после выхода на свежий воздух — покупка номера “Франс суар”.

Вижу, письмецо Маргариты произвело желаемый эффект. Оно опубликовано полностью на первой странице. Я набрасываюсь на предваряющую его статью, как голодный волк на антрекот виноторговца.

Редактор сообщает, что публикует эту новость, не ручаясь за ее достоверность, и добавляет, что готов встретиться с Маргаритой М., когда и где она пожелает. Он дает слово, что поступает так с согласия полиции, и клянется, что явится обсуждать условия совершенно один…

— Мы не едем? — теряет терпение моя спутница. Я киваю.

— Сию секунду, мое сокровище… Куда поедем? Сейчас еще слишком рано, чтобы ужинать. Она отводит глаза.

— Мы могли бы поехать ко мне, — предлагает она. — У меня должно остаться немного аперитива… Это апельсиновая настойка, которую мама присылает мне из деревни!

Я хватаюсь за предоставленную возможность обеими руками.

— С радостью, моя маленькая Маргарет, но сначала мне надо заехать по делам на улицу Реомюр…

Я доезжаю до редакции “Франс суар” и оставляю машину во втором ряду, посоветовав моей милашке соблазнить контролера за правильностью парковки, если таковой будет бродить поблизости.

Она мне это обещает и, чтобы продемонстрировать свои возможности, несколько раз взмахивает ресницами.

— Превосходно, — говорю ей я. — С такими способностями к соблазнению вам бы следовало сниматься в кино, а мамаше Мэнсфилд осталось бы только торговать тапочками.

Я вбегаю в редакцию газеты и спрашиваю, где найти моего приятеля Бло, ведущего во “Франс суар” рубрику для коллекционеров.

Он проходит по коридору как раз в тот момент, когда швейцар мне сообщает, что он уже ушел. Мы здороваемся.

— Пошли в бар, — говорит он мне. — Я тебя угощу скотчем…

— Нет времени…

Я сую ему под нос последний выпуск.

— Ты знаешь парня, написавшего эту статью о моем “рыночном” деле?

— Естественно! Это Ларут.

— Я могу с ним встретиться?

— Пошли…

Мы идем через редакционные залы, заваленные различными бумагами, где сотрудники занимаются при свете своих настольных ламп чем-то таинственным.

Шагая по этому лабиринту, Бло мне объясняет, что доволен своей жизнью. Он имеет право на симпатию со стороны начальства и на месяц оплачиваемого отпуска.., а еще он скоро получит повышение. В будущем году его переведут на клевую работу — писать текст к комиксам.

Поскольку это занимает всего одну строчку, он не переутомится.

— Понимаешь, — говорит он мне, — это место я получу благодаря моей способности ужимать текст. Возьмем пример из номера тысяча сто шестьдесят четыре сборника частных объявлений…

Он берет газету и читает:

— “Сельма надеется, что ее муж Кэролл вернет Девонской строительной компании похищенные у нее деньги”.

— По-моему, это и так достаточно коротко, — оцениваю я.

— Правильно! — возбуждается Бло. — Но я сделал бы еще лучше!..

— Ну-ка!

— Вот как бы написал я: “Кэролл, верни ден. Д. С. К. — Сельма”.

— Браво, ты гений!

— Мы присутствуем при революции в языке, — доверительно объявляет мне Бло. — Сейчас идет сокращение. Завтра мы все будем изъясняться звукоподражательными словами! Надо только не отставать от этой тенденции.

— Верно, — соглашаюсь я, — будущее за молчанием! Если бы я занимался кинобизнесом, поспешил бы изобрести немое кино! На этом можно сделать целое состояние!

Мы открываем последнюю дверь и оказываемся лицом к лицу с парнем, сидящим без пиджака, в одной рубашке, и пытающимся одновременно пить пиво, лапать секретаршу, говорить по телефону жене, что задержится на работе, и читать последний номер “Пари-матч”.

Наше появление его нисколько не смущает, и он не торопится прекращать свои многочисленные дела.

Наконец, отложив “Матч”, положив трубку, осушив бутылку и вытащив руку из-под юбки девицы, он с радушным видом поворачивается к нам.

— Ну надо же! — восклицает он. — Знаменитый комиссар Сан-Антонио!

Он протягивает мне руку.

— Вы меня знаете? — удивленно спрашиваю я.

— Кто же в прессе вас не знает? Ларут поворачивается к Бло:

— Он еще и скромняга! Ну как, комиссар, читали наш последний выпуск? У меня есть кое-что новенькое.

— Знаю. Потому-то я и пришел к вам…

— Слушаю вас…

Он сцепляет руки на животе и кладет ноги на стол на американский манер.

— Это письмо придумал я, — сообщаю я ему, указывая на первую страницу брехаловки.

Его рожа становится такой страшной, что затмила бы самого Квазимодо!

— Что?!

— Да… Мне нужна ваша помощь, чтобы получить результат. Это дело — темный лес, и приходится углубляться в него с фонарем!

— Почему вы не предупредили меня заранее?

— Потому что вы могли отказаться… А потом, если бы я посвятил вас в секрет, ваша статья никогда бы не получилась такой натуральной и убедительной…

Он приходит в себя от изумления.

— Вы хитрец, Сан-Антонио.

— Я несчастный полицейский, не знающий, с какого конца взяться за дело, вот и все!

Ларут отпускает секретаршу взмахом той самой руки, что заставляла ее трепетать, и отбрасывает назад свою пышную шевелюру. Именно в эту секунду начинает трещать телефон. Он снимает трубку, уверяет, что это не месье Лазарефф, и советует собеседнику пошире открыть газовый кран, чтобы больше не надоедать согражданам. Затем орет на телефонистку, которая должна была знать, что он ушел из редакции больше часа назад.

— Может быть, теперь мы сможем поговорить, — вздыхает он. — Я вас слушаю.

Я, как добрый парень, выкладываю ему всю правду; рассказываю обо всем: о неофициальном расследовании, порученном мне Стариком, о том, в какой пустоте мы барахтаемся, и о прорыве нарыва, который я пытаюсь вызвать, насторожив убийцу.

— В общем, — говорит он, — вы хотите заставить убийцу поверить, что существует свидетель. Вы надеетесь, что он попытается убрать эту фиктивную Маргариту?

— Именно так!

— И чего конкретно вы хотите от меня?

— Чтобы вы опубликовали в завтрашнем номере статью, в которой расскажете, что Маргарита запросила сто тысяч франков за свой рассказ.

Она требует выслать половину этой суммы до востребования в почтовое отделение на улице Ла Тремойль… Сразу, по получении аванса, она назначит вам встречу, чтобы сделать обещанное признание…

Он кивает и секунду смотрит на меня насмешливым взглядом.

— Да, понимаю… Но хотел бы знать, зачем вы обратились ко мне, если организовали эту операцию втихую?

— Я собирался попросить какую-нибудь женщину позвонить вам, но побоялся, что вы раз в кои-то веки можете сохранить дело в тайне… Вы могли умолчать об этих переговорах, а мне нужно, чтобы о них было всем известно.

— Не боитесь, что вмешаются ваши коллеги?

— Нет, я их предупредил, что это шутка. Они и пальцем не шевельнут! Ларут, исход дела находится на кончике вашей авторучки.

Если вы мне поможете, то получите право на отличный материал, даю слово.

Я с тревогой смотрю на него.

— Естественно, я помогу вам, Сан-Антонио. Я просто думал, что у вас феноменальная наглость…

— Знаю. Это последствие плохо вылеченной кори…

— Выпьем по стаканчику?

Кажется, всех журналистов мучает жажда.

— В другой раз. Меня ждут в машине. Значит, я могу на вас рассчитывать?

— Можете. Давайте пять!

Над столом поднимается пятерня, служащая ему для того, чтобы расстегивать на дамах лифчики. Я ее пожимаю и отваливаю, незаметно прихватив конверт с печатью газеты.

Малышке Маргарите приходится тяжеловато. Она беседует с контролером, на которого совершенно не действуют ее чары и который посасывает свой карандаш, готовясь записать номер моей тачки.

Я появляюсь в нужный момент с бумагами в руке. Контролер молчаливый южанин (эти хуже всего) — прячет свой блокнот в карман, не сказав ни слова.

— Вы появились вовремя, — лепечет моя раздатчица алкогольных напитков, — еще немного, и, несмотря на все мои усилия…

Это намек на то, что она очень старалась.

— Теперь поедем ко мне? — теряет она терпение, видя, что, вместо того чтобы тронуться с места, я достаю из кармана авторучку.

— Одну секундочку, лапочка.

Я вывожу на конверте ее имя, а вместо адреса — почтовое отделение на улице Ла Тремойль. Затем достаю из кармана газетный лист, разорванный на кусочки размером с купюру, сую их в конверт, прилепляю две марки и, не выходя из машины, опускаю послание в почтовый ящик.

— Ну вот… Где вы живете, сердце мое?

— Улица Банкри.

— Значит, машина повернута в нужную сторону. Я еду до площади Республики, объезжаю вокруг статуи огромной женщины и останавливаюсь перед дверью дома Маргариты.

— Вы живете одна?

— С подругой. Мы из одной деревни. Но она сейчас у родителей.

Отдыхает после болезни…

— О'кей…

Мы поднимаемся на шестой этаж. Архитекторы, создавшие этот дом, даже не догадывались о том, что когда-нибудь изобретут лифты.

Квартирка состоит из двух комнат, величиной с телефонную кабину каждая, плюс шкаф, именуемый кухней.

— Располагайтесь!

Не знаю, что она под этим подразумевает. Я на всякий случай кладу плащ на стул и сажусь на диван. Малышка, чтобы оправдать цель визита, достает из буфета сомнительный флакон, в котором осталось на два пальца еще более сомнительной жидкости.

Когда она наливает это в стакан, я не без законной тревоги спрашиваю себя, разливает ли она аперитив или мочу, которую приготовила для анализа. Однако пробую. Ваш Сан-Антонио чертовски смелый парень! Нельзя сказать, что это отрава, но тем более не стану утверждать, что вкусно.

Я отставляю стакан. Маргарита подсаживается ко мне на диван с видом слишком вежливым, чтобы быть честным.

Я начинаю с нескольких влажных поцелуев; она на них отвечает несколькими “Вы обещаете быть разумным?”, за которыми следует робкое “Вы не разумны” и, наконец, “Я не знала, что вы так распущены”…

Потом наступает полное молчание, потому что наши губы соединились.

Я веду серьезную работу! У меня в этом деле большой опыт, четыре золотые медали, три серебряные и три бронзовые, одна из которых называется “За боевые заслуги”.

Начинаю с “Песни балалаек”, исполняемой соло на подвязках для чулок; продолжаю “Теперь я большой” на тромбоне за кулисами и апофеоз — “Ночь на Лысой горе”, оркестр и хор под управлением Сан-Антонио — Гран-При на конкурсе постельной гимнастики!

Через час рыженькая уже не соображает, на земле она или где, а я, торжествуя, спускаюсь с моего розового облака с такой жаждой, будто прошел через Сахару. Маргарита от радости напевает “Луиджи” гнусавым голосом капрала.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7