Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Мадам Любовь

ModernLib.Net / Биографии и мемуары / Садкович Микола / Мадам Любовь - Чтение (стр. 5)
Автор: Садкович Микола
Жанр: Биографии и мемуары

 

 


      - Чего вы тут ходите? Чего ждете? Чужие могилки считаете... Так вот, знайте... скоро дождетесь. Мы за каждую взыщем...
      Сказала, что с языка сорвалось, и пошла. Быстро пошла. Он за мной, вприпрыжку, вперед забегает.
      - Верно, ох как верно... за каждую взыщем... Дождусь!
      - Чего?
      Оба мы остановились. Горбун потянулся к моему уху и прошептал совсем другим голосом:
      - Распознал вас до тонкости...
      - Кого распознал?
      Горячность мою как в прорубь окунули, аж сердце зашлось.
      - Вас, - улыбнулся горбун. - Именно вас. Не имею чести знать по фамилии, но вижу - наш человек...
      Некоторое время мы молча смотрели в глаза друг другу, стараясь проникнуть к самому сокровенному. Потом то ли вернувшееся успокоение: "Все-таки не узнал", то ли неожиданно светлая улыбка и слова "наш человек", а скорее, все вместе - родили чувство доверия. Глаза его, все лицо показались мне вовсе не злыми, даже приятными, умными...
      Мы медленно шли между могилок, выбирая пустынные дорожки. Он держал меня за руку и сначала осторожно, полунамеками, после каждой фразы заглядывая в лицо, потом уже без пауз, откровенно и довольно подробно рассказывал мне о прорвавшейся через фронт большой воинской части. О том, как собираются вокруг нее партизаны.
      - Все на санях... Автомобили на лыжах и артиллерия... Остановить их невозможно. Прет такая сила. Немцы это скрывают, но мы-то знаем...
      Меня не удивила его осведомленность. Не стала я спрашивать, кто это "мы". Задумываться, правду или неправду он говорит, мешала радость. Так хотелось верить... Я прибежала в больницу, с трудом сдерживая возбуждение.
      В коридоре о чем-то шептались санитарки. Увидев меня, они замолчали. Ну и пусть, я все равно знаю, ни о чем другом они шептаться не могут... Автомобили на лыжах... на санях партизаны...
      Мне надо было успокоиться, я слишком много узнала в один день. Что же я узнала? Прежде всего, меня не узнал человек, встречавший Варвару Романовну... Не такое уж золото была Варвара Романовна, жалеть не о чем. Живет Люба Семенова! Вот она, вся отразилась в неровном осколке зеркала на стене нашей каморки... Честное слово, я видела не себя, другую женщину. Еще несколько дней назад я окрасила перекисью едва отросшие волосы. Стала модной блондинкой. Не для моды, конечно. Перенесенная болезнь изменила меня настолько, что не только горбун, видевший могилу Варвары Каган, но и подруги по больнице забыли, какой я пришла сюда летом. Значит, с этим в порядке. Можно действовать. А с чего начать? Владислава Юрьевна все еще отворачивалась от моих немых вопросов. Никуда из больницы меня не посылала, хотя другим давала поручения и в городскую аптеку, и сходить на чью-либо квартиру.
      Я томилась, слыша их шепот, видя на их лицах какую-то тайну. Наконец решилась. Была не была! Пошла одна в город. Шла вроде весело, непринужденно. Улыбаясь, заговаривала с прохожими. Даже хотелось встретить кого-нибудь из старых знакомых. Сердце падало, как на качелях, но я уже не могла остановиться, продолжала раскачиваться. Нарочно заставила себя подойти к первому встретившемуся офицеру. Решила проверить - не разучилась ли я говорить по-немецки.
      - Заген зи, биттэ, во гин аптека?
      Конечно, я волновалась и произносила слова хуже, чем могла. Офицер засмеялся:
      - О, руссише фрау гуд шпрехен...
      Сказал тоже с акцентом. Не лучше меня. Он был не то румыном, не то итальянцем. Тогда я еще не разбиралась в их формах. Зачем мне аптека? Да просто так. Надо же было что-то спросить. Пришлось зайти в аптеку. Офицер проводил меня до самых дверей. Вошла. В аптеке старик провизор спрашивает:
      - Что вам угодно?
      Тут снова меня черт за язык дернул. Ляпнула прямо из детской частушки:
      - Дайте мази на пятак, еще сдачи четвертак!
      Старик нахмурился.
      - Шутила бы со своим кавалером, - он кивнул на дверь.
      За стеклянной дверью на улице стоял мой любезный офицер. Ждал. Как от него отделаться? Тут уж не до шуток.
      - Говорите, что надо? - строго спросил провизор.
      Я нагнулась к прилавку.
      - Есть у вас другой выход?
      Он внимательно посмотрел на меня и, открыв дверцу за прилавок, улыбнулся.
      - Что? Пришла курочка в аптеку, закричала кукареку? Быстро проходи... не споткнись о ящик... Смываешься? В цене не поладили?..
      Так вот за кого он меня принял... Ладно, думаю, сейчас вы, папаша, пожалеете об этом. В темных сенях остановилась и тихо, но многозначительно сказала ему:
      - Готовьте перевязочные средства... не понимаете? Скоро будем брать Минск. Приказ вам от партизанского штаба.
      Старик словно окаменел. В этот миг задребезжал колокольчик у входной двери. Меня как ветром выдуло во двор. Уж не знаю, скоро ли в себя пришел провизор. Мне стало весело. Головокружительно весело. Оказывается, все не так страшно.
      Переулками вышла к базару. Какие-то старухи и старики трясущимися руками протягивали ко мне старомодные жакеты и шали, пахнущие нафталином. Я делала вид, что прицениваюсь, а сама торопливо шептала "самые последние новости" и скрывалась еще до того, как старик или старуха успевали закрыть раскрытый от удивления рот.
      Поразительно, с какой быстротой работает базарный телеграф. Через какой-нибудь час-другой на противоположном конце города уже мне самой нашептывали то, что я выдумала. Значит, люди ждали, надеялись. Тогда я решила укрепить их надежды, написать листовку, якобы от партизанского штаба... С этим и попалась...
      То есть попалась своим, Владиславе Юрьевне. Отругала она меня, как девчонку. И грозила, и стыдила, и предупреждала, что если повторится подобное, то я навлеку большую беду не только на себя, но и на многих невинных людей.
      Влетело здорово. Запомнила, как говорится, "до новых веников". И все же вылазка моя дала свои результаты. Я осмелела, убедившись, что по городу можно мне ходить без особого риска. Можно и за город, куда раз в неделю комендатура разрешала выходить за продуктами. Менять "шило на мыло", барахлишко на бульбу.
      Мне-то менять было нечего, а возвращалась с полными сумами. Если бы партизаны нас, связных, не поддерживали, не знаю, как бы мы ноги переставляли.
      Больница никем не снабжалась. Кормили больных тем, что родственники подвезут и доктора по дворам выпросят. Ей-богу, как милостыню... эти же продукты иногда в немецких лазаретах на медикаменты выменивали. Часть лекарств я выносила за город, партизанам.
      Конечно, первое время я всего боялась, потом привыкла. Наловчилась патрулям зубы заговаривать. Хуже было с "бобиками", с полицаями. Уж очень они старались выслужиться. Разумеется, и немцы разные попадались. Кого обхитришь, а кто и сам не дурак. Не так он прост был, завоеватель, как теперь у нас иногда в кино показывают. Не все нам удавалось. Мне-то везло, а сколько связных попалось на провокацию? Сколько погибло из-за неосторожности! Одно дело - простой немецкий солдат-патрульный, и совсем другое - опытный гестаповец или полицейский. Но хоть не все черти одной шерсти, а все черти...
      Приближались большие события. Я получила задание. Во что бы то ни стало раздобыть походную радиостанцию и срочно переправить ее в район "Теплых криниц". В отряд "Буревестник", где командиром был учитель Будкин.
      В один из последних январских дней деревня Убибачки вдруг стала центром необычного военного лагеря. Из лесов, деревень Углы, Старосек, Живунь, некогда богатого совхоза "Жалы" до самой ночи скакали в Убибачки связные, съезжались командиры, подходили пешие отряды. Получали наряды на коней и сани. Нашлась и упряжь и ездовые. Более шестисот пароконных саней да группа конников, сформированная из опытных кавалеристов, заняли соседние хутора и колхозы. Заняли ненадолго. Нужно было спешить, пока слух о большом скоплении партизан не навел на Убибачки "крылатых гостей".
      Разделившись на две колонны, партизаны двинулись по параллельным маршрутам. В середине шел штаб с конной группой. Двинулись к станции Посталы. Это был важный стратегический пункт на пересечении дорог. Оккупанты укрепились в нем, держа в Посталах, совхозе "Сосны" и соседних деревнях крупные гарнизоны. Мороз и вьюга загнали немецкие дозоры в хаты. На рассвете партизаны бесшумно окружили Посталы, подавили пулеметные гнезда и захватили казармы с неуспевшими проснуться солдатами. Только на железнодорожной станции охранная рота открыла пулеметный огонь, но к полудню и она умолкла. Не понеся потерь, партизаны взяли богатые трофеи. Среди них вагоны зерна, приготовленные к отправке в Германию.
      Зерно роздали населению, оружие, боеприпасы поделили между отрядами и, окрыленные первой крупной победой, рвались к следующим гарнизонам. Обкому-штабу приходилось сдерживать иногда слишком бурный энтузиазм партизан.
      Готовя санный рейд, подпольный обком расставил на его пути боевые посты, отряды, которые отвлекали силы врага и проводили разведку боем. В отряды направляли наиболее сильных, отважных командиров и опытных радистов.
      В одном из таких отрядов разведчиком был лесник Игнат Цыркун, брат Катерины Борисовны, оставшейся в родных местах - "по лесам ходить, за нарушителями зорко следить". Отрядом командовал преподаватель физики Михаил Васильевич Будкин. К нему-то и должна была переправить немецкую походную рацию Варвара Романовна, или, как ее теперь называли, товарищ Люба.
      Товарищ Люба:
      Достала я эту рацию... Уж не буду хвалиться, какой ценой. Не для того рассказываю. У чешского офицера достала. Трудней было донести ее до отряда... Тут я хлебнула страху. Хотя, в конце концов, приехала в отряд навеселе. Честное слово... Ну, просто пьяная. Никогда не забуду. И смех и грех...
      Меня последнее время всегда встречали в условном месте пешие или подвода.
      Дядя Иван за пять верст двух слов не сказал. Самосад свой курит, шапкой дым разгоняет - не дай бог, мне, некурящей, в нос попадет. Тихий такой мужичок, словно пыльным мешком пришибленный. Ну, думаю, выслали боевого товарища. Случись что - помощи не жди, еще о нем придется беспокоиться. И... как нагадала. Только к Дубкам подъезжаем, навстречу немцы. Пятеро, на самокатах по дороге вензеля вяжут. Они даже зимой на своих самокатах катались. Песни поют, один на губной гармошке играет.
      Вижу, пьяные. Сижу ни жива ни мертва... Остановят или проедут? В санях, в соломе, шрифт, в лукошке радио. Поверх яички, колбаса и самогон. Был бы немец или двое, наверняка бы откупились, а тут пятеро, да еще пьяные... Остановили нас. Я рта раскрыть не могу, а дядька Иван, будто его подменили. Повеселел, на дорогу соскочил.
      - Паночки мои дорогенькие! Мы вас чекали, трасца вам в бок, к вам поспешали... Якое веселье, коли нема того зелья!
      И хвать из лукошка бутылку.
      - Прошу, коли ласка... Головка болить, як нема чего налить!
      Немцы смеются, требуют:
      - Сначала сам хлебни, не отравлена ли?
      Один длинный фриц на полупольском, полурусском заговорил:
      - Куда Иван еде?
      Они всех русских Иванами звали.
      - А и верно ж, я - Иван, - удивился дядька, - признал, холера... Едем мы до Дубков, на крестины, к пану главному полицаю... Погулять, значит. А пан не адтуль?
      - Так, так! - замотал головой длинный фриц. - За матку пили, за цурку пили... Ты за цурку выпей!
      Иван рад стараться. И не поморщился.
      - За цурку-дочурку... Будем себе здоровы!
      Фриц у него бутылку отнял, мне протягивает. Тот, другой, с фляжки стаканчик свинтил, подает, шаркнув ножкой, как кавалер:
      - Биттэ, майн пуппе... Руссише баба, карашо! Тринкен, тринкен.
      Я хлебнула первача этого - в глазах потемнело. А им забава. Запели песню какую-то и мне приказывают:
      - Пой вместе!
      Где тут петь, когда в груди все огнем горит. Дядька Иван кричит:
      - Пой! Тудыт-растудыт!
      Я слезы вытерла, запела тихонько. А он опять.
      - Громче давай!
      Немец на гармошке наигрывает, ждет... Думаю: "Ладно, податься нам некуда. Слушайте нашу, комсомольскую..." И во все горло:
      - Сергей поп! Сергей поп!..
      Ей-богу... Они ж смысла не понимают, а похоже, что-то церковное. На гармошке быстро мотив поймал, все подтягивают, веселятся. Не знаю, чем бы кончился наш концерт самодеятельности, если бы дядька Иван не догадался.
      - Паночки, - говорит, - я вам таких певиц привезу, краше этой.
      - Добже! - согласился длинный фриц и заставил Ивана выпить с ним: дескать, будем друзьями.
      Иван объясняет:
      - Каждому по бабе, - показывает пятерню, - и еще шнапс. Вы зицен, зицен, почекайте, а мы зараз... - Сунул им в руки бутылку, яички.
      Немцы согласны. Дядька Иван вскочил на сани, встал во весь рост и хлестнул вожжами кобыленку. Она с места в карьер.
      Вижу, немцы на самокаты повскакали, крутят за нами. Иван им шапкой махнул.
      - Не догонишь, трасца вам в бок! Кишка тонка! Гутен морген!
      Уж как мы в эти Дубки влетели, не помню. Сани на ухабах взлетают, задок по воздуху носит... Что от нашей рации останется? Я лукошко на руки подхватила, как дитя дорогое. Только за старой мельницей, въехав в лес, натянул Иван вожжи. Кобыленка вся в пене, у меня в глазах разноцветные круги плывут, а Иван по-прежнему ноги под себя подогнул, сидит. Снова тот же печально-тихий, белорусский мужичок, цигарку скрутил, шапкой дым разгоняет и виновато так говорит:
      - Пробачте, што я вас матюком шуганул... спужался малость.
      Я смотрю ему в спину и не могу понять: откуда же тут два Ивана? Один вправо отваливается, другой - влево. Который же из них настоящий? Тот, что "спужался малость", или тот, который фрицев вокруг пальца обвел?.. Мне становится как-то весело оттого, что не могу догадаться, и тепло-тепло...
      В отряд меня привели совсем сонную, как маку наелась...
      VII
      - Садитесь полдневать. - Командир подвинулся к углу стола, освобождая место на широкой отполированной временем лавке. - Достань, Степа, ложку.
      Степа шагнул к шкафчику с посудой, но Игнат остановил его:
      - Спасибо за приглашение, можно сказать, только с этим управился.
      Он повесил на деревянный колок у двери шапку, расстегнул полушубок и, присев в сторонке, достал кисет.
      В хате пахло теплым хлебом и капустой. Командир с сыном дружно черпали щи из большой глиняной миски. Игнат догадывался, зачем его вызвали, но заговаривать о деле не торопился. Пусть старик спокойно пообедает. Последнее время это не часто ему удавалось.
      - Дело, браток, - весело сказал командир, вытирая ладонью короткие белые усы. - На нашей улице праздник!
      - Знаю, рацию получили, - улыбнулся Игнат, разгоняя рукой серое облако махорочного дыма. - А где ж зараз эта... Как ее?
      - Рация?
      - Не... та, что доставила. Молодец баба! Смотри, как проскочила навеселе. Отсыпается небось?
      - Да, смелая женщина, - согласился Михаил Васильевич, - только не баба, а товарищ Люба и не отсыпается, а проводит беседу... Годовщина смерти Александра Сергеевича.
      - Ну да? Это которого?
      - Пушкина. А ты и не знал?
      - Ну, как же... - смутившись, словно школьник, ответил Игнат. - Да ведь смертей у нас зараз много...
      Михаил Васильевич строго посмотрел на него.
      - Зараз?.. Тому сто пять лет, а зараз другое...
      Отвернувшись, поднял глаза к потолку, словно прислушиваясь, словно пытаясь услышать, как в соседней хате, где помещалась новенькая школа, в кругу затихших партизан, связная Люба Семенова читает пушкинские строки...
      Товарищ Люба:
      Нет, не я читала стихи. Эта затея мне казалась ненужной. Честно говоря, я даже забыла, что тогда был день смерти Пушкина. Да и кому тогда было до стихов?
      Но командир думал иначе.
      - Вы, - говорит, - если не ошибаюсь, литературу преподаете? - Так и сказал: "преподаете", словно я к нему из роно прибыла. - Хорошо бы, говорит, - с бойцами о Пушкине побеседовать. Особенно с молодыми...
      Интересный он был человек, этот командир. Преподавал физику и увлекался поэзией. Похоже, и сам втихую стишки пописывал. Любопытный пример для сегодняшней молодежи... Ученики выделяли его среди других преподавателей. Тянулись к нему. Когда Михаил Васильевич решил в лес уйти, за ним пошел девятый класс.
      Организовали отряд "Буревестник". Никто и не догадывался, что под таким гордым именем действует школьная команда, не больше. Однако скоро "Буревестник" оказался на хорошем счету в нашем центре. Командира хвалили. Говорили о нем: "Вот, дескать, как обстановка человека меняет. Раньше директором школы боялся идти, а теперь хоть дивизию подавай".
      А он и не менялся. Был хорошим человеком - стало быть, и хорошим учителем, и хорошим командиром. Таким он был и тогда, когда отряд состоял из одних учеников и когда пришли к нему взрослые, появились и взводные и штабные...
      Учитель - командир, это не просто. Ему не только надо задание выполнить. Еще надо подумать о том, какими придут его ученики к победе?
      - Черствеют ребята, - сказал учитель. Сказал с горечью. Потому и послал меня к ним.
      Вот уж не ожидала... Да и ученики, то есть бойцы, эти очерствевшие мальчики, не ждали урока или какого-то экзамена по литературе.
      - Что им были стихи? К ним уже дошли слухи о наших подпольщиках, и, как часто бывает, когда рассказывают о чем-то тайном, слухи дополнились воображением рассказчиков. С этим нельзя не считаться. Молодые партизаны хотели видеть во мне бесстрашную, не знающую слабости разведчицу, а я была обыкновенной связной, не лишенной ни страха, ни бабьей слезы...
      В просторной хате, заставленной низкими партами для младших классов, собрались здоровые, рослые парни в полушубках, подпоясанных военными ремнями или пустыми пулеметными лентами. С автоматами и ножами у поясов.
      Они курили махорку, о чем-то громко спорили, не очень стесняясь в выражениях. Попробуй скажи им привычное: "Здравствуйте, дети!"
      Все же, когда я вошла, затихли. Кто на парте сидел - встал. А один белобрысый курильщик цигарку в рукав спрятал и покраснел. Словно его на переменке застукали.
      Что ж, так и должны встречать учительницу.
      Но, как я уже говорила, ждали они не учительницу. Никогда ученики не смотрели на меня с таким, я сказала бы, жадным любопытством. Мне даже неловко стало. Едва я поздоровалась, высокий, тонкогубый паренек, оглядывая меня с головы до ног, быстро спросил:
      - Можно вопрос?
      - Сначала давайте познакомимся, - ответила я. - Меня зовут Любовь Николаевна...
      - Знаем, товарищ Люба, - улыбнулся парень, - разрешите представиться, он лихо подбросил ладонь к шапке, - боец отряда "Буревестник" Васькович Аркадий!
      - У вас вопрос, товарищ Васькович?
      - Так точно. - Васькович шагнул вперед. - Спор у нас, как вы того офицера кончили?
      - Какого офицера? - не поняла я.
      - Ну, у которого рацию взяли...
      - Из пистолета или ножом пришлось? - опережая Васьковича, спросил белобрысый; кажется, его звали Клим.
      - Ясно, ножом, - с раздражением отмахнулся Васькович, - все ж было без шума...
      - А я говорю - пистолетом! - раздался чей-то уже начавший басить голос.
      Ребята зашумели, заспорили. Я подняла руку.
      - Тише, товарищи!.. Никакого пистолета, ни ножа у меня не было...
      Не могла я им рассказать, как все получилось. Не имела права. Не могла назвать имя Миши Павловича, чешского поручика, он тогда еще оставался у немцев. Я только сказала:
      - Мне товарищи помогли.
      - Я же говорил! - обрадовался Васькович. - На такое дело в одиночку не ходят!
      Тут со всех сторон посыпались вопросы:
      - Сколько человек участвовало в операции? Как часовых сняли? Была ли перестрелка и есть ли потери?
      Я пыталась остановить их, объяснить, что никто ни разу не выстрелил, даже кулаком не замахнулся, что все было просто... Куда там, они уже не верили. Чувствовали: я что-то скрываю. Васькович так и сказал:
      - Тут темнить нечего, тут все свои... Знаем мы, как оно просто - рацию добыть, да еще фронтовую...
      - Вон у соседей, - перебил его Клим, - в отряде Буденного, чуть всех своих не положили, когда рацию брали... И сейчас в бинтах ходят, двое ноги поотморозили...
      - Не двое, а только Сазон застудился, - поправил Васькович, - он и раньше хрипел, оттого, что валенок не признает.
      - Ясно, не признает, - подхватил бас, - он в бутсах ходит, в валенках ему никак невозможно...
      - Отчего невозможно?
      - Футболист! - с мальчишеской радостью выкрикнул Клим. - Центрфорвард!
      Васькович строго взглянул на него:
      - Тебе все игрушки. - И почему-то понизив голос, разъяснил: - Он, если, скажем, тихо надо, к часовому подползет и вскочит вдруг. Немец с испугу на момент обалдеет, а Сазон ногой со всего маху...
      - Пенальти! В самую точку! - захохотал Клим.
      - Фрица в три погибели скрутит, - продолжил Васькович, - тут уж Сазон сверху на нем...
      - А от валенка не согнется, - весело подсказали ребята, - валенок мягок... Не тот удар...
      Васькович неожиданно ткнул рукой в мои ноги, даже чуть присел при этом.
      - И вы, - тихо сказал он, - вроде бы в бутсах... При таком морозе...
      Все замолчали, глядя на мои чеботы. Невольно и я посмотрела.
      На мне были старые солдатские ботинки, оставленные кем-то в нашей больнице. Мне приходилось наворачивать по две портянки, чтобы они не падали с ног. Но что ж из этого?
      - Может, и вы, - с какой-то скрытой надеждой, что ли, спросил Васькович, - может, и вы "футболист"?
      Клим хихикнул. Васькович погрозил ему пальцем. Я не поняла, готовилась парнем шутка или в самом деле он думает... Мне сделалось как-то неловко и обидно... Знали бы молодые партизаны, как я радовалась, найдя эти чеботы, как была "холодна роса, а я боса". До слез пятки мерзли, а все стеснялась попросить в отряде сапоги или валенки. Видела: ни у кого лишнего не было... Но Васьковича не интересовало, мерзну я или нет. Он о другом спрашивал.
      - Довольно! - приказала я, прекращая ставший неприятным для меня разговор. - Садитесь!
      Васькович, все еще улыбаясь, поджал тонкие губы и отвернулся. Хлопцы не торопясь, как бы нехотя, разошлись по партам, давно уже тесным для них. Усаживались с трудом, гремя крышками и оружием.
      - Сегодня мы будем говорить о великом русском поэте Александре Сергеевиче Пушкине.
      Надо было видеть, какие у ребят стали постные лица. Сразу заскучали... Ну да, они ждали беседу с разведчицей, рассказы о романтических похождениях, а тут вот тебе на... Обыкновенный урок, "повторение пройденного". Я чуть не рассмеялась, видя, как они приняли позы внимательных учеников, на минутку почувствовав себя школьниками. Некоторые перемигнулись, даже попытались, как когда-то в классе, незаметно ущипнуть сидящих впереди...
      Я поняла их игру и приняла вызов.
      С чего начать? Что сказать этим парням?
      - Кто помнит стихотворение Лермонтова "Смерть поэта"?
      Поднялось несколько рук. А ушастый хлопец в папахе с красной ленточкой, не ожидая разрешения, вскочил, голосом затвердившего урок школьника выпалил:
      - Погибпоэтневольникчестипалоклеветанный...
      Я остановила его:
      - Сними автомат и выйди к столу, как положено.
      Он запнулся, затем тут же переключившись на другой лад, чеканя шаг, вышел на середину хаты. Щелкнув каблуками, застыл передо мной в позе "смирно".
      - Приказано выйти, как положено!
      Я молча смотрела на его лицо, чуть опаленное студеными ветрами, но еще не потерявшее юношеской, мягкой округлости. Смотрела в его лукавые глаза, пока они, дрогнув, не спрятались, под детски нахмуренными бровями.
      - Сто пять лет назад, - тихо сказала я, все еще держа парня в плену, в этот день убили Пушкина... Пожалуйста, прочитай нам стихотворение.
      И... парень прочитал. Прочитал так, как никогда не читали на школьных уроках... Сколько раз я слыхала это стихотворение, и, честное слово, впервые оно открылось мне в такой прямой связи с судьбами моего поколения...
      Сверкая глазами, взмахивая сжатым кулаком, молодой партизан проклинал Дантеса, проклинал всех, кто "...дерзко презирал земли чужой язык и нравы...".
      Кто презирал нас, меня, этих вот мальчиков, ушедших в лес со своим учителем. Я смотрела на ребят и видела, как шевелились их обветренные губы, беззвучно повторяя за парнем слова:
      Не мог щадить он нашей славы;
      Не мог понять в сей миг кровавый,
      На что он руку поднимал!
      Потом мы читали стихи о любви, о бессмертии. Ребята окружили меня и не хотели отпускать. За окном светило яркое солнце. Искрился взлохмаченный ветром снег на сугробах у тына. Вдали за деревней прозрачно чернел лес и... И мне делалось так хорошо, так спокойно среди этих добрых, чистых парней, что казалось, я снова в школе, что нет и не было моей несчастной судьбы, а были лишь:
      ...Мороз и солнце; день чудесный...
      Я выиграла эту игру.
      А над нами уже проносились невидимые волны приказа, и Степа, сын командира, ловил их привезенным мною аппаратом.
      В хате командира Степа поднялся от аппарата, доложил:
      - Движение санной колонны опережает намеченные сроки. Приказано уточнить данные участка "Теплых криниц" и на гребле.
      - Слыхал? - весело спросил Михаил Васильевич.
      Давно уже Игнат не видел командира в таком настроении.
      - О-пере-жают сро-ки! - повторил учитель, как диктант. - Значит, наши вот-вот здесь будут... Ты, разведка, их первый встретишь и проведешь по дорожке... Это, брат, главное дело...
      Привычка командира всякое дело называть главным была хорошо известна партизанам. Однако сейчас Игнат не сомневался, что дело действительно не пустяковое. Немцы еще осенью возвели на гребле "замок", закрыв единственный путь через непроходимые "криницы". Правда, зима внесла свои поправки: партизанские разведчики обходили коварное болото по тонкому льду, но то пешеходы-лыжники, а тут кони с санями.
      И на гребле дот, с немалой огневой силой.
      - Один не справлюсь, - задумчиво ответил Игнат, имея в виду не себя одного, а всю его молодую команду. - Дот надо блокировать.
      - Ну что там за дот для таких орлов? Два наката для Игната да три жерди и на них черти... - подражая обычному тону легкого на поговорки разведчика, пошутил Михаил Васильевич. - Вам же это как семечки.
      Игнат покрутил головой.
      - Дот, да не тот. Всем отрядом дай бог одолеть.
      - Точно знаешь? - теряя веселость, спросил командир.
      - По всему видать, не на сквозняке гады сидят. Да ты не печалься, Михаил Васильевич, дай нам с хлопцами по чарке первача, в порядке толкача, и...
      - Это еще к чему?
      - Так праздник же, - улыбнулся Игнат, - сам говорил...
      - Тут не до шуток, коли не по зубам орешек, - оборвал его командир. Задача у нас серьезная...
      Он зашагал из угла в угол, поскрипывая половицами, опустив голову и с хрустом сжимая пальцы рук.
      Михаил Васильевич не боялся предстоящей операции. Даже был уверен в удаче. Отряд недавно пополнили новыми бойцами, снабдили в большом количестве дорогой для партизан взрывчаткой. Вот и радио из Минска прислали, строго наказав поддерживать регулярную связь с подпольным обкомом. Хватало и оружия. Не это беспокоило. Чем больше сживался учитель со своими учениками-партизанами, тем чаще думал о возможных потерях. Горечь потерь уже изранила душу этого доброго человека. Один за другим погибли два его старших сына, умерла жена. От всей семьи остался он да Степа-радист, с которым теперь Михаил Васильевич не расставался ни на отдыхе, ни в походах. Всегда их видели вместе. Высокого сутулого учителя и худого, ростом догонявшего батьку паренька. Михаил Васильевич оглянулся на сына. Степа снова сидел в углу, на корточках, над драгоценным ящиком. Одной рукой он прижимал наушники, другой помечал цифры в блокноте.
      - Что там? - спросил Михаил Васильевич.
      Не переставая слушать, глядя снизу вверх на отца, Степа шепотом сообщил:
      - Новый приказ... "Во что бы то ни стало очистить дорогу на гребле. Результаты сообщить".
      Игнат подполз к траншее и осторожно оглянулся.
      В нескольких шагах от него на неровном снегу лежали партизаны в маскировочных халатах, сшитых из трофейной бязи. Слева едва различимая группа подрывников с командиром заползала в тыл дота. Игнат следил за ними, пока не скрылся ползущий впереди Михаил Васильевич, и снова повернулся к траншее.
      Траншея пуста. Видно, охрана убралась за толстые стены, в которых слабо просвечивались щели пулеметных бойниц. Из отведенной в сторону согнутой железной трубы струился дымок, донося тающий запах тепла.
      Игнат уже собирался бесшумно скользнуть в траншею, когда в полосе света скрипнувшей двери дота показался немецкий солдат в тулупе с поднятым воротником, за ним другой. Затоптав окурки сигарет и вглядываясь в темноту, они молча разошлись в разные стороны. Куда вела прокопанная в снегу траншея? Была она ходом сообщения, связывающим дот с другими огневыми точками, или только служила для обхода дозорных? Солдат, свернувший влево, растаял в темноте, а другой остановился близко от Игната, так близко, что его можно было, потянувшись, схватить за высокий воротник тулупа. Рука, державшая нож, дрогнула и вдавилась в снег... Тулуп толстый, дубленный, да еще что под ним? Сразу и не пробьешь... Затаив дыхание, Игнат ждал, пока солдат отойдет шага на два, затем быстро взял нож в зубы... Лезвие обожгло губы, язык... Сильно оттолкнувшись, Игнат прыгнул...
      Падая на дно траншеи, немец успел повернуться и увидел над собой страшное лицо с ножом в зубах и горящими глазами. А за ним привидения на широких белых крыльях, летящие над траншеей. В ужасе он хотел закричать, но край воротника с длинной холодной шерстью полез ему в рот, в глотку.
      Вспыхнули короткие взрывы, заметались тени. Непривычно долго стучал автомат... Больше солдат ничего не слышал, не видел...
      Люба:
      Я стояла у стены лесной сторожки вместе с Семеном, оставленным в резерве за старшего. А Степа-радист сидел на крыше. Он первый и крикнул:
      - Две зеленые!
      - Давай к аппарату! - приказал Семен.
      Степа прыгнул в сугроб и побежал вслед за Семеном, а я еще постояла, глядя на зеленые звездочки. Описав дугу, они растаяли в черном небе.
      Со стороны дота больше не доносились звуки стрельбы. Бой окончился. Я немного сожалела о том, что командир не разрешил мне идти с ним, оставил в резерве.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15