Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Словарь культуры XX века

ModernLib.Net / Искусство, дизайн / Руднев Вадим / Словарь культуры XX века - Чтение (стр. 10)
Автор: Руднев Вадим
Жанр: Искусство, дизайн

 

 


вновь теряется в общей культурно-игровой атмосфере этого направления, где каждое высказывание амбивалентно: оно и истинно, и ложно в зависимости от того, кто и при каких обстоятельствах его высказывает. Так, в романе М. Павича "Хазарский словарь" (см.) каждая из трех версий того, какую веру приняли хазары в конце IХ века, противоречит остальным: православные утверждают, что хазары приняли христианство; мусульмане считают, что хазары приняли ислам; а евреи - что иудаизм. В постмодернистском романе Набокова "Бледный огонь" (см.) остается так и не выясненным истинный статус главного героя действительно ли он эмигрировавший король северный страны и все его свидетельства - И. или же он просто умалишенный.
      В постмодернистском мире очень нелегко жить, но важно хотя бы созвавать, что именно в этом мире мы сейчас живем.
      Лит.:
      Мельвиль Ю.К. Прагматизм // Современная зарубежная философия: Словарь. - М., 1991.
      Витгенштейн Л. Логико-философский трютат. - М., 1958.
      Остин Дж. Слово как действие // Новое в зарубежной лингвистике. Теория речевых актов. - М., 1986. - Вып. 17.
      Льюиз Д. Истина в вымысле // Возможные миры и виртуальные реальности. - М., 1998 (в печати).
      Гроф С. За пределами мозга: Рождение, смерть и трансценденция в психотерапии. - М., 1992.
      Хинтикка Я. Логико-эпистемологические исследования. - М., 1980.
      * К *
      "КАК БЫ" и "НА САМОМ ДЕЛЕ"
      - выражения, характеризующие различные поколения сегоднящних русских интеллигентов и, соответственно, их картины мира. Привычка через каждые пять предложений добюлять "Н. с. д." характеризует поколение, выросшее в 1960-х гг. и реализовавшееся в 1970-х гг. "К. б." говорит поколение, выросшее в 1980-х гг. и не реализовавшее себя в 1990-х.
      Н. с. д. - выражение мыслящих позитивно физиков, кибернетиков, семиотиков-структуралистов (см. семиотика, структурная поэтика). К. б. - выражение современников постструктурализма и постмодернизма.
      Н. с. д. расстюляет все точки над i, утверждает истину в последней инстанции. Говорящий Н. с. д. более чем уверен в своих словах (ср. теория речевых актов) и в том, что реальность можно описать истинными высказываниями, отбросив ложные. Его запоздалый идеал - логический позитивизм и верификационизм с "Логикофилософским трактатом" во главе, который как раз был введен в оборот русской культуры в самом конце 1950-х гг. Общая форма высказывания говорящего Н. с. д. примерно такова:
      Н. с. д. все ясно, все обстоит так-то и так-то.
      Для говорящего Н. с. д. реальность и описывающие ее тексты разведены и изоморфны. Говорящий Н. с. д, как правило, знает или думает, что знает, чего хочет.
      В характерологическом (см. характерология) плане говорящий Н. с. д. прежде всего реалист (ср. реализм) и чаще всего экстраверт. Внешняя реальность имеет для него самодовлеющую ценность. Если что-то не ясно, то это (Н. с. д.) можно всегда выяснить, применив "пару формул" и держась здравого смысла.
      На научном жаргоне лингвистики 1960-х гг. мышление Н. с. д. называли God's truth (истина от Бога). Противоположный тип мышления называли hocus-pocus (манипуляционизм). Этот противоположный образ мысли и представляют люди, говорящие К. б. Эти люди читают скорее не "Логико-философский трактат", а "Философские исследования" того же автора (см. аналитическая философия). Они любят повторять слова Барт и Деррида. Мышление К. б. - ровесник семантики возможных миров, вернее, ее массовой интеллигентской адаптации. К. б. - это, собственно, и означает "в одном из возможных миров".
      Речевая стратегия К. б. - это стратегия неуверенности в неопределенности, но претендующая на большую глубину по сравнению с разговором на языке Н. с. д.
      Человек К. б. в противоположность человеку Н. с. д. в характерологическом плане аутист-интроверт (см. характерология, аутистическое мышление). Существование реальности и вообще существование чего бы то ни было для человека К. б. далеко не бесспорно. При этом в отличие от картезианца и солипсиста он готов даже сомневаться в существовании собственного Я, так как находится в постоянном измененном состоянии сознания, в деперсонализации. Он вполне может сказать: "Я как бы не существую". Текст и реальность для сознания К. б. переплетены, причем реальность всегда менее фундаментальна, чем текст, выступающий как интертекст в 1980-е гг. и как гипертекст в 1990-е.
      Мышление Н. с. д. строго бинарно (см. бинарная оппозиция), мышление К. б. многозначно (см. многозначные логики).
      В сущности, К. б. и Н. с. д. выступают в высказывании как модальные операторы (см. модальности, математическая логика).
      Сравним три высказывания:
      (1) Он пришел.
      (2) На самом деле он пришел.
      (3) Он как бы пришел
      Высказывание (2) отличается от высказывания (1) тем, что его истинность гарантируется интеллектуальным авторитетом и осведомленностью говорящего, его уверенностью в положении дел и ясностью картины - при желании истинность этого высказывания может быть верифицирована. Высказывание (2), таким образом, вносит в реальность ясность и определенность. Оно утверждает нечто вроде: "Уж кто-кто, а я-то знаю, что предложение "Он пришел" истинно, потому что я всегда располагаю исчерпывающей информацией об интересующих меня вещах, а реальность ясна и определенна, если называть вещи своими именами".
      В определенном смысле Н. с. д. эквивалентно субъективному варианту классического модального оператора "необходимо".
      Даже с теми типами высказываний, которые по определению не могут иметь значения истинности (см. истина), мышление Н. с. д. обращается так, как будто они обладают значением истинности. Логик-"насамомделист" анализирует любой императив "Уходи" как "На самом деле уходи", то есть "Истинно, что сейчас будет истинным высказывание "Ты уходишь".
      Напротив, высказывания типа (3) смягчают, размывают границу между текстом и реальностью. "Он как бы пришел" означает: "Возможно он пришел, во всяком случае, я только что его здесь видел, но реальность так текуча и неопределенна, что ничего логически нельзя гарантировать; может быть, я обознался и это был не он, может быть, он действительно пришел, но за это время успел уйти".
      Если конъюнкция высказывания (2) и его отрицания, как и высказывания (1), составляет противоречие:
      На самом деле он пришел и На самом деле он не пришел то конъюнкция высказывания (3) и его отрицания не приводит к противоречию:
      Он как бы пришел и Он как бы не пришел.
      Это высказывание составляет (как бы составляет) третье логическое значение в логической системе К. б. Аксиомы бинарной логики в этой системе не действуют. В частности, закон двойного отрицания здесь не имеет силы. Высказывание "Он пришел" эквивалентно высказыванию "Неверно, что он не пришел", но высказывание "Он как бы пришел" не эквивалентно высказыванию "Неверно, что он как бы не пришел".
      В этом смысле оператор К. б. родственен классической модальности "возможно", но не совсем. Понятию "возможно" противостоит понятие "необходимо" (неверно, что возможно).
      Но мышление К. б. отрицает саму процедуру отрицания. Оно ему не нужно. Сомнение и так настолько фундаментально и универсально, что нелепо было бы не сомневаться и в отрицании: "Я как бы не могу ничего ни утверждать, ни отрицать в точности" - такова эпистемологическая позиция говорящего К. б.
      Сознание К. б., стирающее границу между высказыванием и реальностью, - это сознание классического постмодернизма, если считать таковым все модернистское послевоенное искусство, включающее "Доктора Фаустуса", "Волхва", "Бледный огонь", "Школу для дураков", "Хазарскнй словарь".
      В настоящее время мышление К. б. себя исчерпало, но что будет дальше, неизвестно.
      КАРНАВАЛИЗАЦИЯ
      - семиотическая теория карнавала, изложенная М. М. Бахтиным в его книге о Рабле (1965). Смысл концепции Бахтина (см. также полифонический роман, диалог) в том, что он применил понятие карнавала, ежегодного праздника перед великим постом, ко всем явлениям культуры Нового времени.
      В центре концепции К. - идея об "инверсии двоичных противопоставлений", то есть переворачивание смысла бинарных оппозиций. Когда народ выходит на карнавальную площадь, он прощается со всем мирским перед долгим постом, и все основные оппозиции христианской культуры и все бытовые представления меняются местами.
      Королем карнавала становится нищий или дурак, трикстер (см. также анекдот). И ему воздают королевские почести. Назначается также карнавальный епископ, и кощунственно оскверняются христианские святыни. Верх становится низом, голова - задом и половыми органами (материально-телесный низ, по терминологии Бахтина). Меняются местами мужское и женское (мужчины надевают маски женщин и наоборот). Вместо благочестивых слов слышится сквернословие, площадная брать. Меняются местами сами противопоставления жизни и смерти.
      Для чего все это было нужно?
      В средневековой христианской культуре были живы актуальные языческие мифологические представления, в частности аграрный культ (см. миф). Для того чтобы "погребенное" в землю зерно дало плод, оно должно было символически умереть, поэтому карнавальные ругательства имеют амбивалентную природу. Когда на карнавале говорят: "Иди в ..." - это означает: "Вернись в материнское лоно, в оплодотворяющий хаос материально-телесного низа, для того чтобы после этого очиститься и возродиться".
      Стихия К. до сих пор присуща некоторым традициональным народностям, например банту. Наиболее ярко сохранилась традиция европейской карнавальной культуры в Латинской Америке, и в частности в Бразилии.
      В культуре ХХ века К. актуализируется вследствие повышения общего интереса к мифу (неомифологическое сознание).
      Безусловно, следы К. несет на себе ряд эпизодов в блужданиях по Дублину Леопольда Блума и Стивена Дедалуса ("Улисс" Дж. Джойса). В "Петербурге" Андрея Белого субститутом К. становится стихия светского маскарада. В "Волшебной горе" Томаса Манна карнавал в горном санатории становится кульминацией всего романа. Герой - простак Ганс Касторп делается королем карнавала, хулит ученую премудрость своего педагога Сеттембрини и на одну ночь добивается карнавальной королевы, своей возлюбленной Клавдии Шоша. Стихия К. обрушивается на Москву в романе М. Булгакова "Мастер и Маргарита". Воланд и его свита устраивают сначала карнавализованное представление в Варьете, а затем сатанинский бал с элементами К.
      Стихией К. проникнуто большинство фильмов Феллини "Амаркорд", "8 1/2", "Репетиция оркестра", "И корабль плывет", "Джинджер и Фред".
      В знаменитом фильме Л. Андерсона "О, счастливчик!" герой, Майкл Тревис, пройдя через все испытания, оказывается на карнавальной площади, где встречаются все герои фильма, и сам режиссер бьет героя по голове сложенным в трубочку сценарием, как будто посвящая его в карнавальные короли.
      Подобно другим культурологическим понятиям Бахтина, К. прочно вошла в международную теорию фольклора и литературы, а сам "карнавальный король" Михаил Михайлович Бахтин, представивший свою книгу о Рабле в 1966 г. на соискание докторской степени, в духе К. получил степень кандидата филологических наук, оставаясь которым и умер в 1975 г.
      Лит.:
      Бахтин М. М. Франсуа Рабле и народная смеховая культура средневековья и Ренессанса. - М., 1965.
      Иванов Вяч. Вс. К семиотической теории карнавала как инверсии двоичных противопоставлений // Учен. зап. Тартуского ун-та. - Тарту, 1978. - Вып. 408.
      Юнг К. Г. Психологические аспекты трикстера // Юнг К. Г. Душа и миф: Шесть архетипов. - Киев, 1996.
      КАРТИНА МИРА
      - система интуитивных представлений о реальности. К. м. можно выделить, описать или реконструировать у любой социопсихологической единицы - от нации или этноса до какой-либо социальной или профессиональной группы или отдельной личности. Каждому отрезку исторического времени соответствует своя К. м. К. м. древних индийцев не похожа на К. м. средневековых рыцарей, а К. м. рыцарей не похожа на К. м. их современников-монахов. В свою очередь, К. м. монахов-доминиканцев не похожа на К. м. францисканцев и т. д.
      В то же время, можно выделить универсальную К. м., свойственную всему человечеству, правда, она будет слишком абстрактна. Так, для всех людей, по-видимому, характерна бинарная оппозиция (основной инструмент при описании или реконструкции К. м.) белого и черного, но у одних групп белое будет соответствовать положительному началу - жизни, а черное - отрицательному началу - смерти, а у других, например, китайцев, наоборот. У любого народа будет свое представление о добре и зле, о нормах и ценностях, но у каждого народа эти представления будут различными
      У отдельной личности К. м. будет детерминирована прежде всего его характером (см. характерология): у сангвиника-экстраверта и реалиста К. м будет явно противоположной К. м. шизоида-интроверта и аутиста (см. аутистическое мышление). Своя К. м. будет у параноика и у больного шизофренией и психозом. К. м. будет меняться при измененных состояниях сознания.
      Человек, погруженный в виртуальную реальность, также будет видеть мир совершенно по-своему.
      К. м. опосредована тем культурным языком, на котором говорит данная группа (см. гипотеза лингвистической относительности).
      Термин К. м. был введен впервые Людвигом Витгенштейном в "Логико-философском трактате", но в антропологию и семиотику он пришел из трудов немецкого ученого Лео Вайсгербера.
      Можно ли описать К. м. ХХ в.? Прежде всего ясно, что будут очень различаться К. м. начала, середины и конца века; К. м. венской культуры начала века будет не похожа на К. м. петербургской культуры "серебряного века" и т. д. Свои К. м. у символизма, акмеизма, сюрреализма, постмодернизма. И все же ХХ в. не был бы единством, если бы нельзя было хоть в общих чертах обрисовать его К. м. в целом.
      Для этого сравним К. м., характерную для ХIХ в., и - по контрасту - К. м. ХХ в.
      В целом, если сопоставить представления о мире ХIХ и ХХ вв., то надо будет вспомнить самое фундаментальное традиционное философское противопоставление бытия и сознания. В ХIХ в. это противопоставление было действительно очень важным и в целом картина была позитивистской, или материалистической, то есть бытие представлялось первичным, а сознание вторичным. Конечно, большую роль в ХIХ в. играли идеалистические и романтические представления, где все было наоборот, но в целом К. м. ХIХ в. видится именно такой - позитивистской.
      Что в этом смысле можно сказать о ХХ в.? Наверное, то, что здесь вся эта оппозиция перестала играть роль: противопоставление бытия и сознания перестало играть в ХХ в. определяющую роль. Действительно, уже логический позитивизм (см. также аналитическая философия) отменил проблему соотношения бытия и сознания как псевдопроблему традиционной философии и на ее место поставил другое противопоставление - языка и реальности. Поэтому термин "язык" остался у философов и лингвистов, а наиболее фундаментальной оппозицией К. м. ХХ в. стало противопоставление текст - реальность.
      Причем, мифологически (см. миф) сняв предшествующую оппозицию бытия и сознания, новая оппозиция заменила ее инвертированно есть пропорция
      бытие - сознание
      I I
      реальность - текст
      не состоялась. В целом для К. м. ХХ в. характерно представление о первичности Текста (см. символизм, экспрессионизм, акмеизм, модернизм в целом, неомифологическое сознание, постмодернизм) или же вопрос о первичности и вторичности подобных категорий вообще снимался, как это было в аналитической философии и феноменологии.
      Из этого главного различия следуют все остальные различия: три кита культуры начала ХХ в. - кино, психоанализ и теория относительности - резко сдвинули К. м. ХХ в. в сторону первичности, большей фундаментальности сознания, вымысла, иллюзии (см. философия вымысла, сам факт возникновения которой говорит сам за себя). Развитие и фундаментальность интровертированных "шизоидных" культурных направлений мысли и искусства - мы уже перечисляли их - усугубило эту картину.
      Если рассматривать К. м. ХХ в. динамически, то наиболее важным в этой динамике, как кажется, будет проблема поиска границ между текстом и реальностью. Радикальный метод решения все, что мы принимаем за реальность, на самом деле текст, как это было у символистов, обэриутов (см. ОБЭРИУ) и в постмодернизме,- в целом не удовлетворяет среднему сознанию ХХ в. Не надо забывать, что именно ХХ в. характеризуется повышенным вниманием к среднему сознанию, отсюда важность массовой культуры, которой, кстати, почти не было в ХIХ в. Для среднего сознания ХХ века, привыкшего к чудесам техники и массовым коммуникациям, характерна противоположная постановка вопроса: все - реальность. И то и другое решение проблемы мифологично. Что значит "все реальность"? Человек, который смотрит триллеры и фильмы ужасов и играет в компьютерные игры, понимает, что это не "на самом деле". Но в совокупной реальности ХIХ в.; включающей в себя и вымысел как языковую игру, пусть даже просто необходимую для того, чтобы расслабиться, всего этого не было. Поэтому мы и говорим, что для рядового сознания человека ХХ в. холодильник и триллер в каком-то смысле равным образом предметы реальности.
      В ХХ в. очень многое изменилось по сравнению с ХIХ в. понятие о пространстве, времени, событии. Все это интериоризовалось, то есть стало неотъемлемой частью неразрывного единства наблюдателя и наблюдаемого (см. серийное мышление). Это еще одно фундаментальные отличие ХХ в. от ХIХ в
      И пожалуй, третье и не менее важное - это то, что ХХ в понял, что ни одна К. м. в принципе, взятая по отдельности, не является исчерпывающей (см. принцип дополнительности), всегда нужно посмотреть на то, как выглядит обратная сторона медали только так можно более или менее адекватно судить о целом.
      Лит.:
      Топоров В.Н. Миф. Ритуал. Символ. Образ: Исследования в области мифопоэтического. Избранное. - М., 1995.
      Лотман Ю. М. Внутри мыслящих миров: Человек. Текст. Семиосфера. История.- М., 1996.
      Руднев В. Введение в ХХ век. Статьи 1 - 4 // Родник. - М., 1988. ММ 1,3-5,7,11,12
      Руднев В. Морфология реальности: Исследование по "философии текста".- М., 1996.
      КИНО
      - искусство, не просто специфическое для ХХ в., но в определенном смысле создавшее сам образ ХХ в. Поэтому естественно, что К. разделяет с ХХ в. самую острую его онтологическую и эстетическую проблему: проблему разграничения текста и реальности (см.).
      В этом смысле К. - крайне парадоксальный и противоречивый вид искусства. Как никакое другое искусство К. может задокументировать реальность, но этот документ, созданный К., может быть самой достоверной фальсификацией (ср. достоверность).
      К. родилось в атмосфере философского, технического, художественного и научного подъема: теория относительности и квантовая физика, различные направления психоанализа, средства массовой коммуникации, транспорт, граммофонная запись, радио, телефон; художественная практика модернизма (экспрессионизм, символизм, постимпрессионизм, додекафония).
      К. умело показывает иллюзию как самую настоящую реальность: достаточно вспомнить знаменитый поезд, несущийся с экрана на зрителей; поэтому в начале своего существования К. было одновременно и новым развлечением, и настоящим культурным шоком.
      Два десятка лет спустя, когда все уже отстоялось, Томас Манн в романе "Волшебная гора" описал природу этого шока, она была прагматического свойства (см. прагматизм, пространство). С одной стороны, изображение настолько реально, что кажется, с ним можно вступить в контакт. Но, с другой стороны, в контакт с ним вступить никак нельзя: актеры, снявшиеся в фильме, давно разъехались, а кто-то, кого видели улыбающимся с экрана, может быть, уже покинул этот мир:
      "Но когда, мерцая, мелькнула и погасла последняя картина, завершающая вереницу сцен, в зале зажегся свет и после всех этих видений предстала перед публикой в виде пустого экрана она даже не могла дать волю своему восхищению. Ведь не было никого, кому можно было бы выразить апплодисментами благодарность за мастерство, кого можно было бы вызвать.
      [...] пространство было уничтожено, время отброшено назад, "там" и "тогда" превратились в порхающие, призрачные, омытые музыкой "здесь" и "теперь" (см. соответствующие понятия в ст. Пространство).
      Таким образом, К. ассоциировалось не с реальностью, а с ее антиподом - сновидением. Когда Александр Блок писал:
      В кабаках, в переулках, в извивах,
      В электрическом сне наяву...
      то под "электрическим сном наяву" он подразумевал современный ему кинематограф, "синема" начала века.
      То, что снято и отражено на экране, кажется настоящим, но только кажется, как кажется спящему реальностью то, что он видит во сне. Исследователи семиотики К. Ю. М. Лотман, Ю. Г. Цивьян пишут по этому поводу:
      "А между тем на экране мелькают тени, пятна света и темноты на белом квадрате, которые к а ж у т с я людьми и предметами, в кинопроектор заправлена лента, состоящая из отдельных неподвижных фотографий, которые, сменяясь с большой скоростью, к а ж у т с я нам движущимися. [...] Все, что мы видим на экране, лишь к а ж е т с я, не случайно в период возникновения кинематограф долго вазывался "иллюзион".
      К. не отражает реальность, оно создает свою реальность, творит ее, как Бог, со своими законами, противоречащими законам физики. Так, в фильме Луиса Бунюэля "Золотой век" человек прилипает к потолку, как муха, нарушая закон всемирного тяготения. К. - это пространство, где реализуется семантика возможных миров.
      К. - визуальное искусство, поэтому оно очень хорошо умеет показывать визуальную иллюзию - мираж, бред, морок. Так, в фильме Акиро Куросавы "Под стук трамвайных колес" сумасшедший отец рассказывает сыну свои фантазии, и мальчик вместе с ним и со зрителями видит эти фантазии. Поэтому кино так хорошо умеет изображать ирреальные модальности (см.) - фантазии, сновидения, воспоминания - все то, о чем простой зритель говорит, комментируя происходящее на экране: "Это ему кажется" или "Это ему снится".
      Ю. М. Лотман и Ю. Г. Цивьян в своей книге о К. приводят пример из фильма Л. Андерсона "Если...", "где темой является внутренний мир подростков, обучающихся в колледже, и желания и мысли того или иного героя даются вперемежку и без каких-либо знаков, отличающих одни куски от других. [...] Например, когда подростки располагаются на крыше с пулеметами, готовясь открыть стрельбу по прибывшим на воскресное свидание и картинно идущим цепью по лужку родителям, зритель должен находиться внутри иронической стилистики режиссера и понимать, что перед тем, что он видит, он должен мысленно поставить "если".
      Поэтому из всех направлений искусства ХХ в. К. было ближе всех к сюрреализму (см.), который тоже очень хорошо умел показывать границу иллюзорного и реального, так же тесно был связан со сновидением и с бессознательным. Недаром наиболее изощренный и шокирующий киноязык создал выдающиеся сюрреалисты - Луис Бунюэль и Сальвадор Дали - авторы фильмов "Андалузская собака" и "Золотой век".
      Эта фундаментальная особенность киноязыка - игра на границе иллюзии и реальности - стала возможной во многом благодаря тому, что сейчас называют "эффектом Кулешова", то есть благодаря монтажу.
      Лотман и Цивьян пишут: "Он смонтировал одно и то же киноизображение, дававшее крупным планом лицо известного киноактера Мозжухина, с различными кадрами: тарелкой супа, играющим ребенком, женщиной в гробу. Несмотря на то, что фотография лица во всех случаях была одна и та же, у зрителей создавалась отчетливая иллюзия мимики актера: лицо Мозжухина менялось, выражая оттенки различных психологических переживаний".
      И еще один эффективный прием: "[...] экраны стран антигитлеровской коалиции [...] обошел документальный фильм, в который были включены куски захваченных немецких хроник; потрясенные зрители видели, как Гитлер в захваченном Париже, войдя в знаменитую "Ротонду", в упоении сплясал дикий танец. Миллионы зрителей видел это своими глазами. Как исторический факт это событие под названием "людоедской жиги" вошло в труды историков. Прошло более десяти лет, и известный английский кинематографист Джон Грирсон сознался, что он является автором этого "исторического факта". В его руках была нацистская хроника, в одном из кадров которой он разглядел Гитлера с поднятой ногой. Повторив этот кадр много раз, кинодокументалист заставил Гитлера плясать перед глазами зрителей всего мира".
      При этом монтаж в К. мог быть различных типов. Например, в трюковых комедиях использовался и используется до сих пор так называемый скрытый монтаж, когда после стоп-кадра пленка останавливается - и в сцене, которую снимают, проделываются изменения, результатом которых становятся чудесные превращения, исчезновения или перемещения предметов и людей на экране.
      Другой вид монтажа назывался параллельным - здесь сцена из одной сюжетной линии фильма быстро переносится в сцену из другой сюжетной линии. Шедевром этого подсобного средства массового К. был знаменитый фильм "Нетерпимость" Гриффита, где параллельно монжировались сцены из разных эпох: древнего Вавилона, страстей Христовых, Варфоломеевской ночи и современной Гриффиту Америки.
      В конце 1920-х гг. великий немой испытал величайший кризис - его научили говорить. Вначале это было лишь забавой - звук, в сущности, заменял тапера, сопровождающего игру актеров музыкой. Но когда актеры начали говорить с экрана, для многих из них это обернулось трагедией, так как их внешний облик порой не соответствовал их голосу - слишком высокому, или гнусавому, или даже писклявому.
      Из звукового кризиса К. выбралось, по всей видимости, потому, что оно было не только самым новым, но и самым древним искусством в том смысле, что оно было ближе всего к первобытному синкретическому ритуалу, где задействованы и движение, и визуальность, и звук. Во многом и поэтому - из-за своей близости к ритуальномифологическому действу - К. органически связано с самой продуктивной художественной идеологией ХХ в. - неомифологизмом (см.). Звук давал возможность большей синкретизации фильма и его карнавализации. Как пишет Вяч. Вс. Иванов, исходная близость К. к ритуальному действу, с одной стороны, и к массовой культуре, - с другой обусловило столь частое его обращение к карнавалу и балагану - "Цирк" Чаплина, "Дети райка" М. Карне, большинство фильмов Феллини, "О, счастливчик" Андерсона.
      Уже в самом начале своего развития К. разделялось на элитарное и массовое. Элитарное К. стало ареной экспериментов, и при этом свод приемов был примерно тот же, что и в литературе ХХ в. (см. принципы прозы ХХ в.). Текст в тексте стал фильмом в фильме - одним из популярнейших сюжетов мирового К. Кинематографичес- кий интертекст соответствовал интертексту в литературе модернизма. Гипертекст в К. стал гораздо эффектней, чем в литературе, с по- явлением постмодернизма.
      Свою лепту в язык К. внес и постструктурализм, объявивший "смерть автора" (выражение Ролана Барта). Например, в фильме чилийского режиссера Рауля Рюиза "Гипотеза похищенной картины" нет ни актеров, ни действия в обычном смысле. Там лишь застывшие фигуры в музее и лишь одно в прямом смысле действующее, двигающееся лицо - ученый, объясняющий, как эти внешне ничем не связанные застывшие живые картины образуют таинственный оккультный сюжет, что и составляет сюжет этого эзотерического фильма.
      Постмодернизм поступил иначе - он смело смешал массовое и интеллектуальное К., коммерцию и элитарность. В результате постмодернистские фильмы, такие, как "Смысл жизни" братьев Цукеров или "Бульварное чтиво" Квентина Тарантино, могут смотреть зрители всех типов. Простой зритель будет наслаждаться погонями, стрельбой и комизмом, элитарный зритель - смаковать интертексты и гипертексты.
      Существенно и на язык К., и на кинокоммерцию повлияло видео. Вначале это было чрезвычайно элитарное искусство со своими законами и своим языком. Но вскоре догадались, что прокат видеофильмов выгоднее и удобнее, чем походы в кинотеатр. Между тем, большинство из тех зрителей, кто смотрел один и тот же фильм, сделанный для большого экрана, в двух вариантах, всегда жалуется, что в видеоварианте очень многие важные детали пропадают. И при всем том кинотеатры опустели не только в постперестроечной России, но и во всем мире.
      Кризис К. в конце ХХ в. сопоставим с общим кризисом в фундаментальной культуре, как будто застывшей в ожидании, что же будет, когда наконец наступит этот ХХI век.
      Лит.:
      Лотман Ю.М. Семиотика кино и проблемы киноэстетики. Таллинн, 1973.
      Иванов Вяч. Вс. Функции и категория языка кино // Учен. зап. Тартуского ун-та. - Тарту, 1975. - Вып. 365.
      Лотман Ю.М. Место киноискусства в механизме культуры // Там же, 1977. - Вып. 411.
      Иванов Вяч. Вс. Фильм в фильме // Там же, 1981. - Вып. 567.
      Ямпольский И.Б. Память Тиресия: Интертекстуальность и кинематограф. - М., 1993.
      Лотман Ю. М., Цивьян Ю. Г. Диалог с экраном. - Таллинн, 1994.
      КИЧ
      (от польск. Сус - поделка). Термин, имевший хождение в 1960 - 1970-е гг. и к настоящему времени вышедший из моды, так как его сменило более веское понятие постмодернизм. По сути, К. есть зарождение и одна из разновидностей постмодернизма. К. - это массовое искусство для избранных. Произведение, принадлежащее к К., должно быть сделано на высоком художественном уровне, в нем должен быть увлекательный сюжет. Но это не настоящее произведение искусства в высоком смысле, а искусная подделка под него. В К. могут быть глубокие психологические коллизии, но там нет подлинных художественных открытий.
      Мастером К. был польский режиссер Ежи Гофман. Обрисуем поэтику К. на примере одного из его фильмов - "Знахарь". Гениальный хирург, профессор, придя домой после тяжелой операции, обнаруживает, что его жена от него ушла, прихватив с собой маленькую дочь. Потрясенный, бродит он по улицам, заходит в какой-то кабак, где напивается до бесчувствия. У него отбирают кошелек и все документы, одевают в лохмотья. Он просыпается в канаве, ничего не помнящим бродягой. Ни своего имени, ни социального положения он не помнит - полнейшая амнезия. Он бродит по миру. Несколько раз его арестовывают. Наконец в каком-то участке ему удается украсть чужие документы. Он приобретает новое имя. Поселяется в деревне. Сын его хозяина ломает ногу, которую местный хирург неправильно сращивает.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30