Интеллектуальный бестселлер - Полуночный танец дракона (сборник)

И все-таки да. Конечно же, да. Сейчас.

И снова – сейчас.

Снова и снова – сейчас.

Он проснулся оттого, что жена села на краешек его постели.

– Ее нет, – сказала она.

– О чем это ты?

Кивком она указала на окно.

Он медленно поднялся с постели, подошел к окну и окинул взглядом площадку перед домом.

Ни щита, ни кольца, ни сетки.

– Что здесь происходило этой ночью?

– Что-то происходило…

– Что?

– Я и сам этого не знаю. Может быть, во всем виновата погода. Все ожило. Может, это луна заставила все двигаться, и я спросил…

– Что ты спросил? – встрепенулась жена.

– Я спросил: кем бы или чем бы ты ни был, ответь мне, вернется ли ко мне сон, если мы сыграем еще одну, последнюю игру? Самую-самую последнюю? Я почувствовал, как легкий ветерок коснулся моего лица и рук. Луна на мгновение скрылась за тучкой. Это был знак. Я пошевелился, ветерок шевельнулся тоже.

– И что же?

– Мы сыграли последнюю игру.

– Я действительно слышала какие-то странные звуки. – Она вздохнула. – И кто же победил?

– Мы оба, – ответил он.

– Это невозможно.

– Возможно. Если только постараться.

– И выиграли вы оба.

– Именно так – оба.

Она тоже подошла к окну и посмотрела на опустевшую площадку.

– Но кто же снял корзину и щит? Неужто ты?

– Ну а кто же еще?

– Я не слышала, как ты доставал лестницу.

– И все-таки. Знала бы ты, каких сил мне стоило взобраться на нее, а спускаться было и того тяжелее. Полно пыли в глазах, ничего не видел.

– И куда же ты все это подевал?

– Понятия не имею. Мы найдем их в самый неожиданный момент.

– Слава богу, все уже позади.

– Да, да… Но знаешь, что самое хорошее?

– Ты о чем?

– Мы сыграли вничью, – ответил он.

И, немного помолчав, повторил:

– Вничью.

Тет-а-тет

Гуляя однажды летним вечером по дощатым дорожкам приморского парка, мы, я и мой приятель Сид, увидели на одной из стоявших возле самой кромки прибоя скамеек знакомую картину.

– Смотри, – сказал я, – и слушай.

Мы стали смотреть и слушать.

На скамейке сидела старая еврейская чета, ему – лет семьдесят, ей – лет шестьдесят пять. Они громко разговаривали, горячо жестикулируя и не слушая друг друга.

– Сколько раз тебе это можно говорить!

– Ты мне ничего не говорил! Ничего, слышишь?!

– Нет, говорил! Я всю жизнь тебе что-то говорю! И таки важные вещи, если бы ты хоть раз попыталась понять!

– Таки важные, послушайте его! – возмутилась она. – Да назови хотя бы одну!

– Начнем со свадьбы.

– Со свадьбы?!

– С чего же еще? Весь этот бред, вся эта неразбериха!

– И кто же в ней был виноват?

– Я могу доказать как дважды два…

– Не надо мне ничего доказывать! Я отказываюсь тебя слушать!

И так далее, и так далее, и так далее.

– Жаль, диктофона нет, – сказал я.

– Зачем он тебе? – усмехнулся Сид. – Я смогу воспроизвести их диалог слово в слово в любое время дня и ночи!

Мы продолжили прогулку.

– Они сидят каждый вечер на этой самой скамейке уже много лет!

– Да, – покачал головой Сид. – Смех, да и только.

– А мне от этого почему-то грустно.

– Грустно? Брось ты! Они ужасно похожи на героев какого-нибудь дешевого водевиля театра «Орфеум»!

– Тебе действительно нисколько не грустно?

– О чем ты говоришь? Готов поспорить, они женаты уже лет пятьдесят. Эта перепалка началась еще до свадьбы и продолжилась сразу, как только закончился медовый месяц.

– Они просто не слушают друг друга.

– Да, но они делают это по очереди! Сначала она не слушает, потом он. Будь иначе, они тут же обратились бы в камень. Все точно по Фрейду.

– С чего ты взял?

– Они просто выплескивают все! Не остается никаких претензий, никаких страхов. Спорю, они укладываются спать, не переставая ругаться, и через две минуты засыпают с улыбкой на губах!

– Ты полагаешь?

– То же самое происходило с моими дядей и тетей, подобные баталии их только закалили.

– И сколько же лет они прожили?

– Тетушка Фанни и дядюшка Эйза? Восемьдесят и восемьдесят девять.

– Так долго?

– Словесная диета, сам понимаешь. Еврейский бадминтон: он подает – она отбивает, она подает – он отбивает. При этом, конечно же, никто не выигрывает, но, заметь, и не проигрывает.

– Я никогда об этом не задумывался.

– Ну так подумай. Пойдем, пора подкрепиться.

Мы повернули назад и направились к воротам парка.

– И еще одна вещь, – сказал старик.

– И еще тысяча других вещей.

– А кто это считал? – сказал он.

– А вот смотри. Куда я положила этот список?

– Список! Кому нужны твои списки?

– Мне! Тебе не нужны, а мне нужны!

– Послушай…

– Дай мне договорить!

– И так до бесконечности, – усмехнулся Сид.

Через пару дней он позвонил мне домой.

– Слушай, я раздобыл диктофон!

– Зачем?

– Ты писатель, я писатель. Пособираем зерен для наших мельниц.

– Ну…

– Я за тобой заеду.

Мы вновь отправились на прогулку по приморскому парку. Стоял на удивление тихий и погожий калифорнийский вечер, о каких мы даже не рассказываем родственникам с восточного побережья из опасения, что они поверят и тут же заявятся в гости.

– Я ничего не хочу слышать!

– Замолчи! Мне надоели твои вечные увертки!

– Да, – сказал я, прикрыв глаза. – Все то же. Та же пара и тот же разговор. Волан по-прежнему над сеткой. Проигравших нет. Ты и вправду собрался записывать их разговор на диктофон?

– А что, зря, что ли, Дик Трейси его изобретал[9]?

Когда мы медленно подошли поближе, он незаметно включил диктофон.

– Как же его звали? Ах да – Айзек!

– С каких это пор?

– Конечно, Айзек!

– Его звали Аароном!

– Да нет же! Это старшего звали Аароном!

– Нет, младшего!

– Кто тебе это сказал?

– Кто, как не ты!

– Как только у тебя язык поворачивается.

– Что, правда глаза колет?

– Да я докажу тебе как дважды два…

– Во дают! – довольно хмыкнул Сид, проходя мимо них с включенным диктофоном в кармане.

И так раз, и другой, и третий.

Потом совершенно неожиданно скамейка два вечера пустовала.

На третий вечер я зашел в находившийся неподалеку небольшой кошерный магазинчик и, указав на скамейку, поинтересовался судьбой ее завсегдатаев. Имен их я, разумеется, не знал. Конечно, конечно, сказали мне. Роза и Эл, Эл и Роза. А фамилия у них Штайн. Эл и Роза Штайн ходили сюда много лет, ни единого вечера не пропустили, но теперь этому конец. Эла уже нет. Такие дела. Умер во вторник. Вот скамейка и опустела, но тут уж ничего не поделаешь.

Хотя я и не был знаком с супругами Штайн, это известие наполнило мое сердце грустью. В маленькой местной синагоге я узнал название крошечного кладбища и, испытывая некоторое смущение и не вполне понимая зачем, отправился туда, чувствуя себя так же, как в ту далекую пору, когда я – тогда еще двенадцатилетний гой – зашел в синагогу, находившуюся в самом центре Лос-Анджелеса, чтобы разобраться, а каково это – ощущать себя частицей этой толпы поющих и молящихся людей с покрытыми головами.

Конечно же, она была там. Она сидела возле камня, на котором было вырезано его имя, и говорила, говорила, говорила, время от времени касаясь камня рукой.

А что же он? Как и прежде, он ее не слушал.

После захода солнца я отправился в парк. При виде пустой скамейки сердце заныло у меня еще сильнее.

Но что я мог сделать?

Я позвонил Сиду и задал ему один-единственный вопрос:

– Надеюсь, ты сохранил все эти пленки?

В один из последних теплых вечеров мы с Сидом решили прогуляться по кошерной эспланаде, где помимо прочего можно было купить совсем недурное пастрами и сладкие ватрушки, и вновь вышли к берегу, где стояло никак не меньше пары дюжин скамеек. И тут Сид неожиданно сказал:

– Хотел бы я знать…

– Это ты о чем, Сид? – спросил я, заметив, что он смотрит в сторону скамейки, пустовавшей уже почти неделю.

– Посмотри. – Он взял меня под руку. – Видишь эту старую женщину?

– И что же?

– Она вернулась! А я-то думал, что с ней что-то стряслось.

– Я это знаю, – улыбнулся я.

– Ничего не понимаю! – изумился он. – Таже скамейка, и говорит она не меньше прежнего…

– Все правильно.

Скамейка была уже совсем недалеко.

– Странное дело, – прошептал он еле слышно. – Она, похоже, разговаривает сама с собой!

– Не совсем так, – покачал я головой. – Прислушайся получше.

– Пожалуйста, не морочь мне голову! Кому нужны все эти твои, с позволения сказать, аргументы? – воскликнула старая женщина, глядя горящими глазами на пустую половину скамейки. – Думаешь, у меня их нет? Ошибаешься! Послушай лучше, что я тебе скажу!

– Это тебя-то я должен слушать?! – послышался внезапно мужской голос. – Как я до этого дожил!

– Тот же голос! – изумился Сид. – Это его голос! Но он же умер!

– Все верно, – кивнул я.

– Это еще не все, – сказала старая женщина. – Посмотри, как ты ешь. Хоть раз посмотри!

– Легко тебе говорить. – Голос старика упал.

– Ну, так давай говори ты.

Раздался щелчок. Сид перевел глаза вниз и увидел, что старая женщина держит в руках диктофон.

– И еще одна вещь, – сказала она.

Щелк.

– Почему я должен все это терпеть?! – взмолился мужской голос.

Щелк.

– Интересно, что станется с тобою, когда я скажу всю правду?

Сид заглянул мне в глаза.

– Ты? – спросил он.

– Я, – признался я.

– Как? – спросил он.

– Я переписал на отдельную кассету все его реплики так, чтобы она успевала на них ответить. При желании она может остановить диктофон и выговориться вволю.

– Зачем ты это сделал?

– Я увидел ее на кладбище. Она что-то говорила, обращаясь к холодному куску мрамора, но ответа не было. Я переписал твои пленки, все эти его вопли и жалобы, и поздно вечером вернулся на кладбище. Она была все еще там, она, наверное, осталась бы там навсегда и умерла бы с голоду. Ответа не было. Но он должен был быть! Я подошел к могиле, включил диктофон, убедился, что из него раздаются вопли старика, вручил диктофон ей и тут же ушел. Даже не стал ждать, пока она начнет кричать в ответ. Он и она, она и он. Высокий голос и низкий, низкий и высокий. Я просто ушел. Прошлым вечером она уже сидела здесь на скамейке и ела ватрушку. Думаю, она собирается жить дальше. Здорово, а?

Сид прислушался к сетованиям старика:

– Сколько же это будет продолжаться? Почему я должен все это терпеть? Нет, пусть мне кто-нибудь ответит! Я жду!

– Хорошо, хорошо, дорогой! – кричала в ответ старая женщина.

Мы с Сидом направились к выходу. Он взял меня под локоть.

– Хоть ты и гой, – сказал он, – ты поступил как истинный еврей. Скажи, могу я что-нибудь для тебя сделать?

– Да, пожалуй. Пастрами… Под водку.

Полуночный танец дракона

Помните байки об Аароне Штолице? Его прозвали Вампиром, потому что он работал по ночам. Адве его студии помните? Одна как ящик для рояля, другая как кладовка для крекеров. Я работал в кладовке, которая, кстати сказать, граничила с кладбищем Санта-Моника. Хорошенькое дельце! Покойничек, вы ошиблись адресом, вам надо на девяносто футов южнее!

Чем я там занимался? Передирал чужие сценарии, заимствовал музыку и монтировал такие ленты, как «Чудище в парадной зале» (этот фильм очень нравился моей маме, он напоминал ей ее собственную матушку), «Ловкий мамонт» и прочие фильмы, посвященные всяким разным гигантским тлям и исступленным бациллам, которые мы снимали буквально за ночь.

Ничего этого нет уже и в помине. За одну-единственную ночь Аарон Штолиц стал не только знаменитым на весь мир, но и ужасно богатым, что, конечно же, не могло не отразиться и на моей судьбе.

В один жаркий сентябрьский вечер зазвонил телефон. Аарон в этот момент, что называется, держал оборону в студии. Иначе говоря, он укрылся в своей комнатенке два на четыре и не впускал назойливых, словно дрозофилы, шерифов.

Я сидел в задней комнате и монтировал на ворованном оборудовании наш очередной шедевр. Тут-то, как я уже сказал, и зазвонил телефон. От неожиданности мы подскочили на месте так, словно услышали доносящийся из далекого далека визг жен, занимающихся проверкой нашего финансового состояния.

Выждав минуту-другую, я поднял трубку.

– Эй, там, – послышалось из трубки. – С вами говорит Джо Самасука из кинотеатра «Самурай Джо Самасука»! Мы назначили на восемь тридцать премьеру потрясающей японской ленты. Вся беда в том, что наша пленка застряла на фестивале то ли в Пакоиме, то ли в Сан-Луис-Обиспо. Такие дела. Может быть, у вас найдется девяностоминутный широкоэкранный фильм о самураях или, на худой конец, что-нибудь вроде китайской сказки? Я готов выложить за него пятьдесят монет. Короче, что у вас есть о крутых парнях, которые сухими выходят из воды?

– «Остров бешеных обезьян»?

Мой собеседник никак не отреагировал на это предложение.

– «Две тонны кошмара»?

Хозяин кинотеатра «Самурай Самасука» потянулся к рычажку телефонного аппарата.

– «Полуночный танец дракона»! – завопил я.

– В самый раз. – Слышно было, как он закуривает. – Дракон так дракон. Скажите, не могли бы вы закончить монтаж и озвучку часа эдак через полтора?

– Вот такие пироги! – сказал я, повесив трубку.

– «Полуночный танец дракона», говоришь? – поинтересовался появившийся в дверях Аарон. – У нас отродясь такого фильма не было.

– Смотри! – Я выложил перед камерой ряд из заглавных букв. – Сейчас «Остров бешеных обезьян» превратится в «Полуночный танец дракона» со всеми вытекающими отсюда последствиями!

Я переименовал фильм, в два счета разобрался с музыкой (прокрутив задом наперед запылившиеся записи Леонарда Бернстайна[10]) и отнес все двадцать четыре бобины с пленкой в наш «фольксваген». Вообще-то фильм умещается на девяти бобинах, но монтируют его обычно на катушках поменьше, чтобы с ними было легче возиться. Времени на перемотку нашего эпоса у меня, как вы сами понимаете, не оставалось. Придется уж этому Самасуке поработать с двумя дюжинами катушек.

Мы лихо подрулили к кинотеатру и понесли наши драгоценные бобины в киноаппаратную. Дышавший шумно, как Кинг-Конг, человек, от которого ужасно разило хересом, тут же заграбастал все части фильма, отнес их в свою будку и закрыл за собой металлическую дверь.

– Эгей, мы так не договаривались! – воскликнул Аарон.

– Нужно забрать у них деньги еще до начала фильма, – сказал я. – Иначе, боюсь, будет поздно.

Мы стали спускаться по лестнице.

– Конец, всему конец! – послышались снизу горестные крики.

Мы увидели внизу несчастного Джо Самасуку, который едва ли не плача взирал на толпившихся возле входа зрителей.

– Джо! – сказали мы в один голос. – Что с тобою стряслось?

– Каквыне понимаете, – простонал он. – Я разослал телеграммы, но они все равно явились на премьеру: «Верайети», «Сатердей ревью», «Сайт-энд-саунд», «Манчестер гардиан», «Авангард синема ревью». О, дайте же мне ядовитой американской пищи, я хочу умереть!

– Спокойствие, Джо, – попытался успокоить его Аарон. – Наш фильмец не так уж и дурен.

– Кто их знает, – покачал я головой. – Это ведь суперснобы. Не ровен час, после нашего фильма они вспомнят о «Харакири продакшн».

Примечания

1

А как он ждал четвертого июля! – День независимости США, общегосударственный праздник (4 июля 1776 г. была подписана Декларация независимости США).

2

…фильмы с Лоном Чейни, горбун Квазимодо и призрак оперы. – Лон Чейни (Алонсо Чейни, 1883–1930) – знаменитый характерный актер немого кинематографа США, прозванный «человеком с тысячью лиц»; будучи сыном глухонемых родителей, с детства занимался пантомимой. Наиболее известные роли – Квазимодо в «Соборе Парижской Богоматери» (1923), призрак оперы в «Призраке оперы» (1925). Его сын Лон Чейни-мл. (Крейтон Чейни, 1907–1973) также снимался в кино, преимущественно в фильмах ужасов.

3

…слушал по средам передачи Фреда Аллена… – Фред Аллен (Джон Флоренс Салливен, 1894–1956) – американский юморист, начинал в водевиле; на радио (Си-би-эс) с 1932 г., собственную программу вел в 1934–1949 гг.

4

Стейнбек, Джон (1902–1968) – американский писатель, автор романов «О мышах и людях» (1937), «Гроздья гнева» (1939), «К востоку от Рая» (1952), «Зима тревоги нашей» (1961) и др., лауреат Нобелевской премии по литературе 1962 г.

5

Услуга за услугу; одно вместо другого (лат.).

6

Эмили Дикинсон (1830–1886) – выдающаяся американская поэтесса. При жизни фактически не публиковалась, но ее творчество, отличающееся метрической нерегулярностью, вольными рифмами, замысловатым ломаным синтаксисом, яркими нетрадиционными метафорами, оказало значительное влияние на поэзию XX в.

7

Скотт Фицджеральд, Фрэнсис (1896–1940) – американский писатель, певец «века джаза», автор романов «Великий Гэтсби» (1925), «Ночь нежна» (1934) и др.

8

…трансконтинентальный экспресс… до Венеции… – Venice (Венис), пригород Лос-Анджелеса, по-английски пишется точно так же, как Венеция.

9

Ты и вправду собрался записывать их разговор на диктофон? – А что, зря, что ли, Дик Трети его изобретал? – Дик Трейси – частный детектив, герой комикса Честера Гулда (1900–1985), выходящего с 1931 г.

10

Леонард Бернстайн (1918–1990) – американский дирижер, пианист, композитор, музыкальный педагог, автор знаменитого мюзикла «Вестсайдская история» (1957), много работал в кино.

Конец бесплатного ознакомительного фрагмента.