Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Кудеяр (№1) - Аленький цветочек

ModernLib.Net / Фантастический боевик / Разумовский Феликс, Семенова Мария Васильевна / Аленький цветочек - Чтение (Ознакомительный отрывок) (Весь текст)
Авторы: Разумовский Феликс,
Семенова Мария Васильевна
Жанр: Фантастический боевик
Серия: Кудеяр

 

 


Мария Семенова, Феликс Разумовский

Аленький цветочек


(Кудеяр-1)

Иван да Марья

Стоит лето в огромной земле, называемой полуостровом Кольским… Плывёт над сопками нескончаемый полярный день… Время ужинать, а в горнице светлым-светло от лучей северного незаходящего солнца…

— Ну-кось, давайте за стол! Закусим, чем Бог послал! — Скудин-старший повёл саженными плечищами, степенно огладил бороду и подмигнул Скудину-младшему — такому же широкому, как отец, только выбритому гладко, по-городскому. — Разговорами сыт не будешь!

Вот уже неделю егерь Степан Васильевич пребывал в отличном расположении духа; Даже перепутанного браконьера, пойманного вчера на Щучьем, купать, как водится, в болотине не стал, а, сетку отобрав, отпустил с миром. И как не радоваться-то? Сын Ванька пожаловал в гости, да и не просто пожаловал — молодую жену привёз отцу с матерью показать… То есть, положа руку на сердце, не такую уж молодую. Годков двадцати пяти, а может, и поболе (Степан Васильевич слышал когда-то, будто городских баб о возрасте не спрашивают, и на всякий случай не уточнял). Ну так ведь оно, если разобраться, опять к лучшему. Не соплюха какая вертихвостка. Женщина, по всему видать, солидная. С образованием…

Солидностью этого самого образования Степан Васильевич, опять же правду сказать, не шибко проникся. Невесткина почти законченная докторская диссертация, о которой с гордостью упомянул Иван, особого впечатления на него не произвела. А вот то, что она сразу, по собственной инициативе, и притом ловко взялась со свекровою за сковородки и тряпки, — это вызвало уважение. И выросла Марьяна, оказалось, без матери. Как не побаловать, не приласкать сироту?..

Сынок Ванька тоже давно не мальчик. Сороковник разменял, в шрамах весь, вот-вот третью звезду на погоны получит. Не хрен собачий — полковником будет! А с виду так вовсе настоящий генерал. Статный, ростом под потолок, плечами не про всякую дверь. Порода! Скудинская, основательная, из уральских казаков!

Путано петляет жизнь человеческая… В далёком тридцать пятом сержант госбезопасности Вася Скудин влюбился без памяти в рыжеволосую колдунью, ссыльнопоселенную со Смоленщины. Плюнул на всё: на карьеру, на чины, в жёны взял, сына родил… и жил в согласии и любви, покуда не застрелили на финской. Та колдунья до сих пор по земле ходит, кто Григорьевной зовёт, кто бабой Томой. Вон она сидит, мама, — на почётном месте. И улыбается, глядя на любимого внучка. Хорош Ванечка! И жёнка ничего. Не сухотна, не ломотна, не тоща, не ледаща. Справная, одним словом, бабёнка… Сильна Григорьевна, каждого видит насквозь. Всякий, стоя перед ней, чувствует: знает о нём эта бабка такое, что и самому человеку неведомо. Даже здесь, в коренном саамском краю, где через одного «чертознаи», признаётся и уважается её сила. Много лет назад местный нойда[1] надумал сжить со света соперницу, решил порчу на неё навести. Намазал свой сейд[2] жиром и кровью, поговорил с духом-помощником, посоветовался с Саймо-олмаком, покровителем чародеев… и решил отстать, не связываться. Шибко сильный нойда, однако, оказалась эта русская баба… И то! Скоро сто лет — а все зубы свои, взгляд живой, длинные волосы всё так же густы… только побелели, стали цвета прелой соломы. Верно сказали духи — лучше не связываться!

Между тем все расселись, и хозяин дома поднял чарку самогона, весело повел глазами из-под кустистых бровей.

— Дай вам Боже, дорогие мои, крепкого здоровья и долгих лет. А нам — чтобы встречаться почаще!

С чувством сказал, от самого сердца. За столом, чай, не чужие собрались, родня, да ещё любезный друг Данилов, старый саам, тоже Степан и тоже егерь, по-свойски заглянул на огонёк.

— Ну, бывайте здоровы!

Чокнулись, выпили, взялись за еду. На столе всего горой: и свежее, с пылу с жару, и томлёное, бочковое, из-под гнёта. Жареный хариус и малосольный ленок, тушеная бобрятина и лосиная печень, варёная икра и запашистый, домашней выпечки хлеб…Никакой тебе «скудости», от которой их древняя фамилия вроде бы происходила. Реформы, не реформы, социализм, капитализм — а чтобы егерь да без харчей? Не было никогда и не бывать такому вовеки!

Скудины были из тех русских людей, которые ни с мечом, ни с калачом шуток не шутят. Ели не торопясь, со вкусом и молча — какие могут быть разговоры, пока не утолён первый голод. Не скоро налили по второй. Потом выпили — в охотку, под лососиную тёшу, и — слово за слово — не спеша потекла размеренная застольная беседа. О видах на охоту, о погоде, о снежном человеке, который в прошлом месяце ломился в избу ко вдовой лопарке[3], насилу отогнали выстрелами в воздух… Коварная штука брусничный самогон. Ни малейшего сивушного духа, лишь чуть отдаёт лесом и травами, а спичку поднеси — чистая аква вита, горит синим пламенем. А ещё развязывает языки, кружит головы и валит с ног самых крепких мужиков. Однако у Скудиных меру знали. Все чинно, пристойно. Лишь стук ложек (вилок здесь, как искони велось на Руси, не признавали) да степенный разговор по душам…

Чёрный кот — а какому ж ещё быть в доме колдуньи! — полёживал у печки, с интересом косился на людей, однако же к столу не лез, только жмурил жёлтый хитрющий глаз. Во-первых, хорошо воспитан. Во-вторых, лень. А в-третьих, уже нутро ничего не принимает, от пуза нажрался рыбьих потрохов…

— Давай, Машенька, еще подложу. — Хозяйка дома, привстав, с улыбкой потянулась к торчащему из чугунка половнику. — Соляночка нынче задалась! Степан Васильевич сам медведя добыл.

Невестка ей нравилась. Не кичливая, скромная, сразу видно — из хорошей семьи, даром что городская. Правду сказать, Дарья Дмитриевна и сама родилась в городе, который на Севере только и признаётся столицей, — в Ленинграде. Так бы, верно, и сохла всю жизнь в каменном нагромождении улиц… если бы в пятьдесят пятом, юной студенткой, не встретила в тайболе[4] младшего лесничего Стёпушку Скудина. Ох!.. Всё забыла — и практику, и свой институт. Не послушала ни родителей, ни друзей. Вышла замуж и осталась у чёрта на рогах — за Полярным кругом… И ничего, скоро уже полвека вместе, в семье совет да любовь, сына вырастили — не стыд! А сколько подруг, в столице оставшихся, счастья так и не нашли…

— Спасибо, Дарья Дмитриевна, этак мне скоро всё перешивать придется. — Невестка, взглянув на свекровь, вдруг бесхитростно рассмеялась, с весёлым отчаянием покачала белокурой стриженой головой:

— Знаете, как в том анекдоте: где талию будем делать — здесь, здесь, может, здесь?

При этих ее словах старуха Григорьевна улыбнулась. Должно быть, подумала, что Марьяне, того гляди, скоро придётся перешивать платья совсем по другой, гораздо более веской причине. Однако не сказала ничего. Молча занялась добротно наперченной, сдобренной кореньями ухой. Мудра была старая, знала хорошо: слово — серебро. А молчание…

Наконец настала очередь чая. На столе появились мёд, сахар, варенье, пироги. Скудин-старший лично внес пышущий жаром ваныкинский[5] самовар. На боках ведёрного, из «польского серебра», начищенного красавца было написано: «Где есть чай, там и под елью рай». И в самом деле, хорошо было у Скудиных в доме. Спокойно, несуетно…

— Пробирает, однако. — После четвертого стакана саам Данилов утёрся полотенцем, начал набивать обкуренную старинную трубочку. — Степан, а не сходить ли нам на нерестилище? Ох, болит душа…

Он был небольшого роста, с лицом морщинистым, словно печёное яблоко, однако считался лучшим егерем в округе. Знал местную тайболу, как собственную ладонь.

— Ваня, хочешь с нами? — Забыв про чай, Скудин-старший взглянул на сына, вытащил объёмистый кисет с махрой. — Машу возьми, прогуляетесь!

В свои семьдесят он был по-прежнему неутомим и могуч, браконьеры от него бегали, как от огня, только убежать не очень-то удавалось. Он был рад предстоящему моциону, сильное тело требовало движения.

— Не, бать, мы на Чёрную горку… — Иван обнял жену, притянул к себе, и та вскинула на него глаза, светившиеся бесконечным доверием. Счастлив мужчина, на которого так глядит любимая женщина. Иван подмигнул ей и кивнул в сторону висящего на гвозде маленького приёмника:

— Помнишь, что радио говорило? Комета Сикейроса прилетела. И будет сегодня в самом что ни есть перигелии. Якобы в наших широтах интересное зрелище ожидается.

— Про комету Галлея тоже, помнится, в своё время трезвону было не обобраться, — хмыкнул Степан Васильевич. — А прилетела-улетела, никто и не видал.

Однако при этом он понимающе подмигнул сыну. Сам недавно был молодым, помнил, как делаются лишними самые близкие люди, как хочется быть вместе, вдвоём, только вдвоём… Сын говорил ему, что они с Марьиной живут уже почти полгода. И хорошо, если до сих пор — как в первую ночь.

— Лучше б дома сидели! — Молчавшая весь вечер Григорьевна поставила стакан, неодобрительно насупилась. — На Чёрной тундре[6] вообще делать нечего, а сегодня тем более. Вы, городские, небось и не помните, какой нынче день!

Мужчины переглянулись. Баба Тома никогда не начинала стращать попусту. Если уж говорила — — следовало послушать.

— Шестое июля. — Маша задумалась, помяла нижнюю губу пальцами. Иван знал это её выражение: так она смотрела в компьютерный экран, готовя новую атаку на даже ей не поддающуюся проблему. — Ага! Завтра седьмое, — продолжала она, — то есть по церковному календарю ночь на Ивана Купалу. Как говорят, самое время для шабаша. И у вас тут, по-видимому, местные ведьмы собираются именно на…

— Тихо, девка, тихо. — Степан Данилов сделал строгое лицо и приложил корявый палец к обветренным губам. — А то придет Мец-хозяин, чёрный, лохматый, с хвостом. Заведёт в самую чашу… Не болтай, однако, о чём не знаешь. Придержи язык.

Маша про себя улыбнулась. Как когда-то сказал один великий физик другому: «В чём разница между нашими научными школами? Вы не стесняетесь говорить своим ученикам, что вы — дурак. А я своим — что они дураки…» Всё правильно. Настоящий учёный не будет притворяться всезнайкой. Его дело — обнаружив пробел, задавать вопросы и переваривать новую информацию…

А старик сунул трубку в рот, глубоко затянулся и медленно выпустил сизую струйку дыма.

— Меня послушай, — начал он торжественно. — — Давным-давно злоба людская усилилась, да так, что пуп земли дрогнул от ужаса, и Юмбел, верховный Бог, в бешенстве спустился с небес. Его страшный гнев вспыхнул, как красные, синие и зелёные огненные змеи, и мужчины прятали свои лица, и дети кричали от страха. Великий Бог говорил:

«Я переверну этот мир. Я велю рекам течь вспять. Я заставлю море встать на дыбы. Я соберу его в огромную стену и обрушу на злобных детей земли и таким образом уничтожу их и всю жизнь». И морской вал прошёл по земле, и мёртвые тела носились по поверхности тёмных вод…

Взяв паузу, Данилов глянул на Ванькину городскую жену. Заметил, что слушала она внимательно и с должным почтением. Кивнул, довольно затянулся… Собственно, старался он специально для неё, чтобы ума-разума набиралась. Может, впрямь поумнеет, поймёт, какой должна быть правильная женщина. Здешних-то Скудиных лопарскими сказками не удивишь, Григорьевна и не такое знает, ей духи многое открыли…

— Так вот, девка, к чему я всё это. — Саам вдруг улыбнулся, показав редкие, почерневшие от табака зубы. — Не все люди погибли. Был один народ, укрылся глубоко в пещерах, его теперь чудью подземной зовут. Правит им хозяйка Выгахке… сильная волшебница, все богатства держит в своих руках. Золото, серебро, камни драгоценные. А вход в недра, где чудь обитает, находится на склоне Чёрной тундры, только где именно — никто не знает, мимо пройдёшь — не заметишь. А раз в год, когда Пейве-Солнце достигает вершины силы, на укромной полянке распускается огненный цветок. Только его опять не всякий увидит. Это ведь хозяйка Выгахке свой знак подает, зазывает хороших людей в гости. Те, кто в силах тот цветок увидеть и лаз отыскать, назад не возвращаются. Под землей жизнь лучше, чем здесь, однако. Вот так-то, девка. А ты — шабаш, ведьмы. Тьфу.

— Вообще-то, — подумав и вежливо помолчав, осторожно ответила Маша, — на самом деле наши предки Купалу отмечали не седьмого июля, а двадцать второго июня. Когда астрономически солнце действительно в максимуме. Так что весь этот старый стиль, новый стиль применительно к языческим праздникам…

Данилов положил погасшую трубку, шумно отхлебнул чаю, остывшего, но добротно заваренного и потому вкусного.

— На озере будешь, — сказал он, — брось на берег жёлтую монету и у хозяйки прощенья попроси. Не вслух, мысленно. А то недалеко до беды, с этим не шутят.

Он не стал рассказывать, как. лет тридцать назад его не послушали геологи из Москвы. Рассмеялись этак снисходительно — что, мол, ещё за предрассудки дремучего шаманизма. И никакого, конечно, прощения не попросили. А через день их завалило в ущелье камнями. Мокрое место осталось…

Маша смеяться не стала, наоборот, кивнула:

— Спасибо за науку. — И оглянулась на свекровь:

— Дарья Дмитриевна, с посудой помочь?

Ответ был известен заранее. «Иди отдыхай, дочка, успеешь ещё наломаться».

— Спасибо, мать. — Иван дожевал рыбник и поднялся следом за женой. Скрипнув половицами, подошёл к шкафу. — Батя, я возьму твой бинокль?

Ростом он был не менее двух метров и весил прилично за центнер, но при этом килограммы подполковника Скудина состояли отнюдь не из жира. Отнюдь, отнюдь! Только гибкие мышцы, жилы и кости. Какой к бесу Сталлоне, какие Лундгрен со Шварценеггером! Не видали они там, в своих занюханных Голливудах, серьёзного русского мужика!

— Бери, бери, не помутнеет небось. — Степан Васильевич кивнул, глянул, как Маша сдергивает с лески полотенце, и усмехнулся беззлобно. Даст ей, пожалуй, Ванька позагорать. И на всякий случай спросил:

— Иван, не позабыл, где живём?

Спецназ, не спецназ, а родительское наставление никому ещё не мешало.

— Угу, — подтвердил Иван. И сунул в карман штыковой накидыш «Милитари». — В тайболе.

Сколько он себя помнил, отец всё время повторял:

«Мужик без ножа — не мужик. Так, недоразумение одно. Чепуховина. В тайболе живём…»

— Степан Арсеньевич, до свидания! — В коротком платье, с распушившимися волосами Маша напоминала не без пяти минут доктора технических наук, а студентку-первокурсницу. — Значит, жёлтую непременно?.. Скудин-младший вернулся к столу, пожал руку сааму.

— Счастливо, дядя Степан. Увидимся ещё, даст Бог. И вспомнил, как давным-давно Данилов вытащил его. сопляка, из стремнины. Откачал, а потом, спустив штаны, больно отодрал кручёным ремешком: «Куда лезешь, Ванька-дурак? Вначале думай, делай потом!..» Но бате не заложил. Тот до сих пор так и не знал ничего.

— Бог-то Бог, да и сам не будь плох. — Старик тряхнул его руку и, не разжимая пальцев, тихо, так, чтобы больше никто не услышал, сказал:

— Хорошая тебе жёнка попалась, только жизни её ещё учить и учить, потому как дура, однако.

Сам Данилов был женат в пятый раз, на тридцатилетней молодухе. Стало быть, в женщинах толк понимал.

«В тайболе живём…»

— Смотри, прелесть какая! — Опустившись на корточки на берегу весёлого, сапфирно-синего ручья, Маша прикоснулась к крохотному, ростом в ладонь, кустику шиповника, но рвать не стала, пожалела. Она вообще никогда не рвала цветов. — И пахнет, как настоящий!

По лбу её катился пот, лёгкое платье пошло разводами под мышками и на спине. Вот тебе и Заполярье. Куда, спросят сотрудники, ездила? На Кольский или всё-таки на Канары?..

— Это ещё что. — Иван потянулся так. что хрустнули все суставы. Вытащил пачку «Мальборо», стал искать зажигалку. — Если постараться, дикий виноград можно найти. У нас тут, геологи говорят, геотермальная аномалия. Устала? Скоро уже придём.

— Дай мне тоже. — Маша сразу поднялась, вытащила сигарету, зажгла её от газового огонька и с наслаждением затянулась. — Где и покурить, как не на свежем воздухе…

Скудиным-старшим курящая новобрачная могла не понравиться, а потому на семейном совете было решено, что в их присутствии — ни-ни. Собственно, Маша была не великая любительница зелья. Так, пару-тройку сигарет в день, да и то исключительно на работе, за компанию. Однако запретный плод воистину сладок: здесь она определённо выкуривала больше, чем в Питере.

Через полчаса они вышли к озеру, огромному, величавому, называемому лопарями в знак уважения «морем». По берегам его застыли не холмики, а самые настоящие горы — лесистые, с нетающими снежниками у вершин, со священными камнями-сеидами, одиноко маячащими на гребнях. Заполярная природа, казалось, сотворила здесь храм для поклонения собственной силе и красоте. Кругом — сотни километров топкой тайги, прорезанная скалами болотистая тундра, чахлая растительность и угрюмые, покрытые лишайниками валуны. А здесь — подпирают небо могучие ели, склоны гор заросли берёзой, ольхой и осиной, озёрная гладь так и горит под лучами ласкового летнего солнца. И воздух!.. Звенящая чистота, спокойствие и какая-то первозданная мудрость. Не говоря уж о том, что сплошной кислород…

— Тихо-то до чего! — Маша сбросила кроссовки, осторожно зашла по щиколотку в воду и обнаружила, что гуляет всё-таки не по сочинскому дендрарию:

— Ой! Холодная!.. Так и простудиться недолго… — Солнечный зайчик щекотно ударил в лицо, она заслонилась рукой, улыбнулась и сделала открытие:

— А вроде ничего! Привыкаешь…

— Здесь ручей неподалёку впадает. — Иван махнул рукой в сторону мыса, поросшего голубыми, словно с кремлёвской площади, ёлками. Его самого холодной водой, способной учинить простуду, было не запугать. Он мигом разделся и задумчиво пошёл в воду, чтобы секунду спустя презрительно заявить:

— Холодная?! Ну ты даёшь, Марья. Молоко! Парное!..

С первого взгляда было понятно, что подполковничьи звёзды он заработал не молодецкой выправкой на парадах. Жуткий штопаный рубец на груди, рваный след выходного отверстия на спине… выпуклый шрам поперёк живота, оставленный секущим ударом — хотели выпустить кишки, не получилось… Замысловатая татуировка у плеча с надписью по-латыни: «Мёртвые всегда молчат».

Оглянувшись, Маша не удержалась, подошла к мужу вплотную, коснулась ладонями твердокаменного, похожего на стиральную доску пресса. Кажется, должна была уже насмотреться, привыкнуть… нет. Всё равно мороз по коже, стоит только представить, как горячей сталью да по живому… по родному… Как именно, Иван не рассказывал никогда.

— Мужики… — прошептала она. — Глаз да глаз за вами… Лезете куда не надо… Исполосовали всего…

— Ну, не всего. — Широкие ладони бережно сомкнулись на её талии и приподняли, оторвав от песка, чтобы было удобнее целовать. — Самое главное всё-таки оставили… кажется. Проверить бы…

— А что, есть сомнения?..

Машин смех был очень счастливым. Она закрыла глаза, чувствуя, как от крестца к затылку медленно поднимается блаженная хмельная истома.

— Ура, на мины! — Оттягивая наслаждение, Иван не без труда разжал объятия и в облаке брызг напористо попёр в озеро. — За Родину! За Сталина…

Скажи кому у них в институте, что суровый замдиректора по режиму был способен дурачиться, как мальчишка, — не поверили бы.


Они давно знали всю институтскую охрану в лицо, и охрани знала учёных. Никаких формальностей, сплошное «Доброе утро, Веня-Вера-Алик-Марина Львовна, доброе утро, Лев Поликарпович!» И вдруг — дело было около года назад — в один прекрасный день, явившись на службу в родной «Гипертех», Маша с папой обнаружили на вахте совершенно незнакомые физиономии. И — происходивший по всем правилам шмон. «Новые режимщики! — сообразил папа, профессор Лев Поликарпович 'Звягинцев. — Вместо „Засранцева“! — Фамилия прежнего заместителя по режиму была Саранцев. — Значит, сняли-таки! Вконец проворовался небось…»

Трое вежливых новичков, по виду отпетые головорезы, усердно сличали сотрудников с фотопортретами на пропусках. Четвёртый такой же, только постарше, видимо, главный, молча стоял поодаль, и у него был настороженный взгляд человека, вбирающего большой объём зрительной информации. Минуя турникет, Маша встретилась с ним глазами — и слегка вздрогнула, осознав, что испугаюсь бы этого человека, даже увидев по телевизору. Ничего себе новый заместитель директора!.. Этакая ходячая жуть: полных два метра пружинно-таранной физической мощи. Не в кабинетном кресле сидеть, а с ножом в зубах из окна прыгать. С четвёртого этажа. В качестве утренней зарядки… Только потом Маша сообразила, что почувствовала не просто испуг. От испуга в животе разбегается холод, и всё. Без одуряющих, точно шампанское, волн по позвоночнику… Но это после, а тогда она поспешно потупилась, и на уровне её глаз оказалась нашивка на груди серо-пятнистого комбинезона.

«СКУДИН», — гласили жёлтые буквы. «„Паскудин“, — шёпотом съязвил папа, когда они достаточно отдалились от проходной. Острая нелюбовь к госбезопасности у него была, как он сам говорил, генетическая. Ещё со времён отца, замученного НКВД. — Ох, пометёт новая метла…»


— Иду!.. — Сколов волосы хвостом, Маша храбро зашла в воду по пояс, с визгом присела — и торопливо, чтобы скорее согреться, поплыла неуклюжим, собственного изобретения стилем. С водной стихией она была не очень-то в ладах. Потому, может, и не жаловала свое настоящее имя — Марина, то бишь «морская». Только папе дозволялось её так называть, другим было нельзя. Ребята на службе извращались кто как умел: Маша, Машерочка, Мура, даже Матильда. Папа при этом морщился, точно от зубной боли. Но особенно травмировала его «Марьяна», придуманная Иваном.

А голоса матери Маша не слышала никогда. Та умерла родами, от неудачного кесарева.

Скудин между тем резвился вовсю, демонстрируя высший класс боевою плавания. Мастерски нырял, высовывался по пояс над поверхностью озера, резким рывком выскакивал высоко в воздух, словно ниндзя, запрыгивающий «способом молодого лобана» в лодку своего противника. Ключом вскипала вода, играли на солнце брызги, потом всё успокаивалось и затихало — надолго, так надолго, что Маше делалось страшно. Иван всякий раз отсутствовал раза в два дольше, чем теоретически полагается выдерживать под водой человеку, но всё же выныривал, как таинственное подводное чудище, троюродный брат Нэсси из шотландского озера, называвшегося воровским словом «лох»… Маше было не до забав. Она степенно проплыла разик вдоль берега, смешно отплёвываясь и задирая над водой подбородок. Выскочила на сушу и сразу принялась яростно вытираться. Натянула трусики, путаясь, залезла в платье… Снова закурила и блаженно устроилась на камушке. Господи, до чего ж хорошо!..


…Папа оказался прав. Новая метла действительно взялась мести совсем не как прежняя, надевавшаяся в одночасье неизвестно куда. Спустя время даже «генетический» ненавистник гэбистов был вынужден скрепя сердце признать: скудинские орлы были профессионалами. Не мозолили глаза, не лезли, как саранцевские, по делу и без дела во всякую бочку затычкой. Они ПРИСУТСТВОВАЛИ. Ненавязчиво и незаметно. Однако фотоаппарат, вмонтированный в оправу очков официального японского гостя (интеграция, знаете ли, сотрудничество, разрядка…), запеленговали сейчас же. Быстро мобилизовали из ближайшей лаборатории аппарат для рентгеновского просвечивания. Свинтили мешающие краны и всякие защитные крышечки… и уже в директорском кабинете, во время чаепития и прощальных поклонов, устроили японцу лёгкую внеочередную флюорографию. Сквозь деревянную стену. Секунд этак ни пять. Никакого ущерба здоровью, но для микропленки — летально. «А не совсем идиот, — в первый раз сказал про Скудина папа. И тут же поправился — Конечно, для питекантропа…»

Все это время Маша видела грозного подполковника почти каждый день. И всякий раз почему-то испытывала большую неловкость. Как будто что-то их связываю, какой-то секрет. Чушь, конечно. Она могла бы поклясться — он не обращал на неё никакого внимания Вежливо здоровался, и все…

А потом настала осень и её. Машин, день рождения. Справляли его, как обычно в лаборатории. С «Алазанской долиной», бутербродами и тортами прямо на столах, застеленных старыми распечатками. И все это хотя под конец дня, но, естественно, в рабочее время.

Когда уже чокнулись за «новорожденную» и собрались налить по второй, чтобы должным образом почтить Машиного poдumеля, в запертую (по случаю нелегальщины) дверь деликатно постучали с той стороны. Молодежь бросилась прятать рюмки, а папа напустил на себя независимый вид и лично отправился открывать. Кому, как не начлабу, и случае чего отмазывать сотрудников от разгневанного начальства!

Шелкнул замок, и стало ясно, что действовать придётся по худшему из мыслимых вариантов. Ибо на пороге стоял лично заместитель директора по режиму. А в глубине коридора просматриваема, тройка его ближайших подручных. Могучие парни переминались, ни дать ни взять «болея» за своего командира «Можно к вам?» — дипломатично спросив Скудин, хотя мог бы войти и не спрашивая, и папа потом говорил, что почувствовал себя носом к носу с вампиром, которому, как известно, вначале требуется приглашение. "Прошу.. " — буркнул он отступая с дороги. «Приятного аппетита, — пожелал Иван всем присутствующим. И… извлек из-за спины розы. Целый букет нежно-лососёвых, нравившихся (и откуда узнал…) имениннице. — Поздравляю вас, Марина Львовна, с днём рождения, — продолжал он улыбаясь, но глаза почему-то были настороженные и тревожные. — И ещё… позвольте сделать вам… предложение. ВЫХОДИТЕ ЗА МЕНЯ ЗАМУЖ!»

«Что???» — ахнула Маша.

Но внутренне, чёрт побери, нисколько не удивилась…


Скудин наконец выбрался на берег. Полотенце ему было без надобности. Гимнастика, отжимания на кулаках, бой с тенью, которая в итоге наверняка угодила в свою теневую реанимацию… Маша долго смотрела на мужа, любуясь, потом вспомнила, что надо было сделать одну вещь.

Дурацкая по здешней жизни городская привычка — таскать с собой кошелёк, а вот пригодилась. С самым серьёзным видом она разыскала золотистый новенький гривенник и бросила к подножию валуна: «Ваше благородие, владычица Выгахке… нижайше прошу вашего пардона, поелику аз есмь засранка и дура. Зело вельми понеже и паки. — Бессмертный „Иван Васильевич“ упopно лез ей на ум. — Не корысти ради, а токмо волею…» Господи, какая дичь, хорошо хоть, что мысленно, Иван не услышит и не засмеет. А если серьезно, то, конечно, тура, уехала, с отцом даже не попрощалась. Гордая, самостоятельная. вылетевшая из родительского гнезда, заневестившаяся дочка-красавица. Засранка неблагодарная…


…В общем, чудесные лососёвые розы обратно в скудинскую физиономию не полетели. «Таких ребят полно! А ты!..» — возмущался папа несколько времени спустя, когда «Иван Степанович» превратиться в «Ваню» и даже «Ванечку» и повадился чуть не ежедневно похищать Марину после работы, так что домой она возвращаюсь иной раз за полночь. Возвращалась с сияющими, между прочим, глазами. «Он же натуральный головорез! Дуболом!.. Мокрушник на государственной службе! — рокотал Лев Поликарпович. — Да что ты в… гестаповце этом нашла? Когда доктора и кандидаты кругом…»

«За кандидата наук, если помнишь, я уже выходила!» — отбивалась Марина. Её жизненный путь действительно ознаменовался недолгим и неудачным браком с сыном старого папиного товарища, талантливым математиком. Машу, собственно, и привело под венец в основном глубокое уважение к Володиной одарённости. Шесть месяцев совместной жизни, в течение которых он то и дело перебивал её на полуслове, ибо способен был рассуждать только о любимых проблемах кодирования, расставили все точки над "ё". Молодые люди развелись без разменов квартир, скандалов и слез, оставшись друзьями. Их дружбе оказалось достаточно научных консультаций раз в две недели. А большего, как теперь было ясно, и с самого начала не требовалось.

В настоящий момент Марину анемично обожал другой потомственный гений, на сей раз биохимик. Естественно, опять сын папиного старого друга. Дима тоже был необычайно талантлив, Маше было с ним интересно… Но муж, только способный преданно смотреть ей в рот?.. Муж, чья личность в её присутствии полностью исчезает?..

Тогда как Ваня…

О-о, Ваня! Способный и на самурайское ледяное достоинство, и на неожиданную, а потому такую трогательную нежность…

Лев Поликарпович, веривший в силу логических аргументов, заходил с другой стороны. «Девочка моя, — начинал он проникновенно. — Я согласен, чисто животного обаяния твоему Скудину не занимать… — Папа щёлкал пальцами. — Орёл! Муж-чи-на! Могучий первобытный самец!.. Девочка, мы с тобой взрослые люди, я всё понимаю… Но ты подумай сама: это всего лишь сексуальное влечение. Надолго ли его хватит? Он же тебе не в Анталию съездить с ним предлагает, а — замуж!.. И вот схлынет ваша страсть, и окажется, что ничего больше не связывает…»

Маша яростно возражали. Но пала, как все родители, знал лучше.

«…И ещё развода не будет тебе давать, потому что в их ведомстве, насколько я знаю, разводы не поощряются…»

Подобными разговорами профессор Звягинцев добился вполне закономерного результата. После очередного свидания с «гестаповцем» дочь просто не вернулась домой. Утром Лев Поликарпович, чувствуя себя брошенным сиротой, впервые почти за десять лет потащился в «Гипертех» один. Дочь, приехавшая (как и следовало ожидать) с подполковником, показалась ему необыкновенно красивой и в точности похожей на покойную мать. Он хотел обнять своего ребёнка, прижать к сердцу и рассказать, до чего он ее любит — любит, как никакому Диме — Володе-Ване не снилось, жизнь за неё с радостью готов положить… — но вместо этого нахмурился и сказал совсем другое: «Сегодня-то явишься ночевать? Или теперь как?..» И Марина, уже шагнувшая было навстречу — крепко расцеловать любимого папу, — тоже остановилась и тихо ответила: «Мы с Ваней заявление в загс отнесли. А пока решили вместе пожить…»

"Решили, значит?!! — зацепило профессора. И понесло дальше уже неконтролируемо:

— Ну и живи… как знаешь! Ладно, Марина! Вот помру — и не буду больше… на ногах у тебя повисать…"

Её любимый, любимый, единственный папа…


Чёрная гора — это так, громко сказано. Скорее сопка, крупная, лесистая, круто обрывающаяся в озеро отвесной скалой, которую сплошь покрывают тёмные коросты лишайников. Отсюда и название — Чёрная. Не Эверест, конечно, вроде все рядом, но подниматься — взопреешь, на крутых склонах сплошной бурелом, тут и там зловещие следы лавин, словно гигантской бритвой располосовавших тайгу. Красивое место, если смотреть издали, но вблизи неприветливое. Никто сюда особо и не стремится, кроме вездесущих туристов. Ещё геологи пару раз наезжали. Лопь тоже Чёрную гору не жалует, обходит стороной…

— Марьяна, а нам, похоже, повезло! — Скудин обогнул нагромождение вековых стволов, поваленных и обломанных, словно спички. Посмотрел себе под ноги, оглянулся на Машу.

Та отмахивалась от комаров, явно жалея, что не надела джинсы и брезентовую штормовку с капюшоном: здесь, где кровососам не мешало солнце и не отгонял свежий озёрный ветер, они жалили беспощадно.

— Ну и в чём наше везение?.. — жалобно спросила она.

— Лосиная тропа, — пояснил Иван. — Сохатые летом в горах от гнуса спасаются. Кстати, ты знаешь, что жалят и пьют кровушку только комарихи?.. Наш брат самец — существо нежное, деликатное… нектаром питается…

— Ага, — кивнула Маша. — А всё зло на свете, как известно, от баб. Так ведь можно и иначе повернуть. Мы, женщины, как обычно, жизнью рискуем за попытку размножиться, а вы, мужики… по цветочкам порхаете.

Иван развёл руками:

— Наше дело не рожать, сунул-вынул — и бежать… Маша ткнула мужа в бок кулачком.

— Ой! — увернулся Иван.

Однако скоро, как по волшебству, полчища комарих исчезли, воздух посвежел, словно после грозы, сделался необычайно чистым, настоянным на озоне и хвое. Скудин знал, что делал, когда вёл сюда жену: на Чёрной горке было-таки, что посмотреть. Если знать…

— Так. Где-то рядом должна быть лосиная лёжка… — Он остановился, придержал Машу за руку и продолжал таинственным шёпотом:

— Если что, ты без паники… — Молодая женщина испуганно закивала. — Просто дорогу дай, он и уйдёт. Бывает, он проспит, подпустит чуть не вплотную, а потом шугается с перепугу. Всё равно не бойся. Сейчас они смирные. Вот осенью, когда у них гон…

Скудин не договорил. Послышался резкий треск сучьев, и через тропу в двух шагах от людей полутонным живым болидом сиганул матёрый, нагулявший жира сохатый.

— Мама!!! — Маша так рванула в противоположном направлении, что Иван, согнувшийся от хохота, не сразу поспел её перехватить.

— Быстрей, быстрей, забодает… Никак гон раньше времени начался…

Смех смехом, но в первый-то момент и у самого ёкнуло сердце. Общение с таёжным великаном — дело серьёзное.

— Да ну тебя. — Маша не знала, плакать от испуга или смеяться. — Жену, блин, кондратий чуть не хватил, а ему хаханьки…

На всякий случай повернулась к Скудину и опять ткнула кулачком, на сей раз в живот. Она хорошо знала, где там у него шрам, знала, что шрам совсем не болит, и всё-таки постаралась по нему не попасть.

Он снова обнял её, и она зажмурилась, вытягиваясь в струнку и зная, что вот сейчас будет подхвачена на руки и унесена в неизвестном, но совершенно правильном направлении. Русые волосы Ивана были строго и коротко, по-военному, стрижены, но всё равно ухитрялись торчать в разные стороны, создавая впечатление неистребимой кудлатости. Чем, видимо, и объяснялось прозвище мужа, бытовавшее среди сослуживцев: Кудеяр. По Машиному мнению, оно очень ему шло. «Жило двенадцать разбойников, жил Кудеяр-атаман…» Маша запрокинула голову и только-только запустила пальцы в эти его волосы, ероша, распушая, лаская… когда Иван вдруг прошептал:

— Ты посмотри только, красотища какая!.. Молодая женщина поспешно открыла глаза, потом оглянулась. Оказывается, они стояли на краю округлой поляны, которую природа снабдила необычайно правильной формой. Со всех сторон её окружали необхватные, странным образом нависшие ели. Игольчатые лапы смыкались, образуя плотный, почти непроницаемый для света шатёр. Внизу царил таинственный полумрак, было удивительно тихо, торжественно и спокойно, словно в старообрядческом храме по окончании службы. Ивана слегка настораживало только то, что полянку эту он, хоть убей, не помнил. А ведь вырос в здешних местах, да и ёлки в метр толщиной явно не вчера поднялись… Он еле удержался, чтобы не остановить Машу и для начала не обследовать здесь всё самолично. «Тьфу, пуганая ворона. Мало ли что могло измениться за несколько лет…» А Маша уже обходила поляну.

— Здорово… Это ты меня сюда специально привёл, да?.. Захотелось снять обувь, словно она и впрямь вошла в священный чертог. Ощущение тёплого, пружинящего под босыми ногами мха было удивительно приятным. Маша погладила вековую задумчивую ель, откинулась спиной к замшелому стволу…

— Ваня. — тихо позвала она, — иди ко мне… Это вправду было священнодействие — древнее, языческое и бессмертное. В мире не осталось ничего, кроме губ, жадно ищущих губы… кроме рук, крепко сомкнувших объятья… ничего, кроме двух тел, яростно и нежно стремящихся друг к другу… Потом в небо взлетел Машин крик. долгий, полный наслаждения и счастья. Она более не существовала сама по себе, её сознание растворилось в живых токах вселенной, её слуха коснулся голос земли, её дыхание слилось с дыханием елей, её душа стала светом солнца над лесом… Маша даже не удивилась, когда сквозь блаженную пелену, окутавшую разум, посередине полянки вдруг проявилось что-то радужно переливающееся, что-то похожее на коралловый куст. Строго говоря, похожее весьма и весьма отдаленно. Это таинственное нечто казалось вообще лишенным всякой формы, зыбким и расплывчатым, словно капелька чернил в воде, оставленная сбежавшим кальмаром…

Иван лежал рядом, раскинув руки и глубоко, свободно дыша. Маша ещё льнула, ещё прижималась к нему всем своим существом, но в ней уже пробудился исследователь. Она приподнялась на локте, вгляделась — и с удивлением обнаружила, что сухопутный коралл, играющий всеми переливами радуги, не есть плод её разгоряченного воображения.

— Что там?.. — сонно поинтересовался Иван и открыл один глаз. В этот момент он был очень похож на дремавшего возле печки кота: мягкий-мягкий, ленивый — ленивый… но когтищи для боя выпустить — один миг.

— Всё тебе расскажи, — отозвалась Маша.

Поднявшись, она подошла поближе к непонятному образованию. Оно было ей до колен высотой и светилось в полумраке мягким, завораживающим светом.

«Привези мне, батюшка, цветочек аленький…» — молодая женщина опустилась на корточки, чему-то улыбаясь и чувствуя себя, словно в детстве, на грани между сказкой и реальностью… Потом с замирающим сердцем коснулась радужного великолепия… Пальцы прошли насквозь, не ощутив сопротивления. Свечение, как по команде, погасло, сияющее разноцветье свернулось коричневой сферой, и та… без предупреждения растаяла в воздухе. Мир снова сделался обыденным и привычным, от сказочной фантасмагории осталась лишь серая, затейливо изогнутая веточка в Машиных руках. Увидишь такую на земле, даже не наклонишься. Она была в палец толщиной, тёплая на ощупь и казалась диковинным, неведомым науке живым существом. Тепло быстро уходило из неё — существо умирало.

«Ну вот… всё я испортила». На душе у Маши вдруг стало тяжело и скверно, будто случилось что-то непоправимо плохое.

— Ваня, — сказала она. — Пошли домой. Сердце легло в груди нетающей льдинкой, голова отказывалась думать, лишь память воскрешала смутные детские воспоминания о какой-то сказочной двери, запирающей дорогу к счастью.

— Есть, командир. — Скудин из опыта знал: женщину. испытавшую столь внезапную смену настроения, лучше не уговаривать и не убеждать. Да чёрт бы забрал совсем и комету, и дивный вид с макушки утёса — лишь бы слезы, блеснувшие на глазах у Марьяны, высохли и больше не появлялись. Ни о чём не спрашивая. Скудин поднялся, сладко потягиваясь, обвёл прощальным взглядом поляну:

— Спасибо, батюшка Леший, вот уж уважил… Бог даст, ещё наведаемся…

Они уже миновали завал у подножия тундры и вышли на берег недалеко от губы, когда погода буквально в минуты переменилась, что называется, на сто восемьдесят градусов. Небо на глазах затянули низкие, набухшие влагой тучи, шквал вздыбил озеро злой высокой волной, зашумели, забились листья, опустили лапы стрельчатые ели. Солнечный день померк, на землю опустился полумрак, нарушаемый то и дело всполохами близких молний — на «геотермалъную аномалию» стремительно надвигалась гроза. Так здесь часто бывает. У метеорологов с геофизиками, понятно, свои толкования, но спросили бы лучше местных жителей — уж те бы им всё как есть объяснили. Знают ибо, сколь плохи шутки с Пьеггом-ольмаем, повелителем ветров! Может вдруг развести волну и мигом потопить рыбацкие лодки, может пригнать невесть откуда чудовищные тучи и побить всё на земле градом. Может и Айеке-Тисрмеса, Бога-громовержца, позвать" чтобы тот напустил страху на род людской… Всё здесь во власти духов — и лес, и вода, и погода!

— Сейчас брызнет. — Непроизвольно вздрогнув от близкого разряда, Скудин глянул на фиолетовое небо и махнул рукой в сторону губы:

— Ну-ка, ноги в руки! Авось под ёлкой пересидим…

Голубые ёлки в самом деле были пышные, пушистые, шатрами: не очень-то промочишь даже и грозовым ливнем. Вот только добраться туда Скудину с Машей было не суждено.

…Ещё не договорив, Иван неосознанно, на уровне инстинкта ощутил за спиной опасность. Рефлексы, условные и безусловные, сработали безошибочно — он резко отпрянул и выбросил ногу — стремительно, с концентрацией. И не напрасно, как оказалось. Нападающий, бесом выскочивший из-за камня, получил болезненный удар в пах, с воплем скрючился и упал ничком наземь. В навалившемся на озеро сизом полумраке он показался Ивану необыкновенно рослым, широкоплечим и массивным. А если судить по отдаче в опорной ноге…

— Беги, Маша!

Это аксиома: если на вас с подругой напали, пускай подруга бежит. Марина никакого понятия не имела о правилах боя; Скудин попросту отшвырнул её прочь, краем глаза уже зафиксировав второго супостата, такого же амбалистого, как и первый. «Вот хрен, да откуда ж вас нанесло?..» Увернувшись от прямого в челюсть, Иван приласкал супротивника локтем, от души добавил коленом, зашёл за спину… и тут же получил чувствительный удар от третьего агрессора — в голову. Хорошо хоть, увидел в последний момент и успел закрыться плечом, но темп всё-таки потерял. Третий, выкрикнув, сделал выпад ногой. Сильный пинок в живот швырнул Скудина навзничь, но упругие мышцы без труда выдержали удар — пока перекатывался, успел даже чуть перевести дух и без суеты осмотреться на местности, «Сколько вас тут, сволочей?..»

Маша держалась молодцом: деловито, без бабских выкриков и истерических повисаний на своём защитнике, удирала по тропе в сторону дома — только пятки сверкали. Должно быть, понимала: в родной стихии Ивана с ним лучше не спорить, надо просто делать, что он. говорит, и лукаво не мудрствовать. Первый нападающий только-только очухивался, и, похоже, мир для него пока ограничивался размерами собственных гениталий. Второй, ухайдаканный двойным ударом, витал в тонких мирах, а третий пребывал в некоторой растерянности: что, мол, за дела?.. И в морду дал, и под дых — а этому всё нипочём?.. Ничего, парень, можешь гордиться, не всякому удаётся Кудеяра на землю усадить… «Откуда ж вы, лосяры, в наш лес забежали? Таких ведь не каждый день встретишь. Надо будет познакомиться поближе…»

Скудин скверно улыбнулся оппоненту и решительно пошёл на сближение, но тот боя не принял. Отскочил, вскрикнул на незнакомом языке, словно скомандовал, и… припустил следом за Машей!

Бежал он как-то странно, высоко вскидывая обутые в сандалии ноги. Смысл отданной им команды тотчас стал ясен: «Задержите его!» Валявшийся с отрихтованным достоинством неожиданно воодушевился, встал на ноги и с новой яростью набросился на Ивана. В руке он держал что-то похожее на яванский крис, в полутьме фиг разберёшь. Да какая разница! Скудин сообразил главное:

НЕГОДЯЯМ НУЖНА БЫЛА МАША. И, судя по всему, непременно живой её брать они вовсе не собирались…

О-о, вот это была их большая жизненная ошибка. Шутки враз кончились! Скудин выхватил накидыш, выщелкнул лезвие и точным броском — «из-под юбки», дрейфом, всадил шесть дюймов стали нападающему в горло. В тайболе живём!..

«Такую мать…» Не дав мёртвому долететь до земли, он выдернул нож из раны (профессионально — не запачкавшись хлынувшей кровью), и рванул в погоню. Враг ушёл в отрыв метров на сорок, но Машу, слава те, Господи, достать ещё не успел. Уже на бегу Скудин подумал, что «холодного» надо бы обыскать да запрятать куда подальше от случайных глаз… «Да ну к бесу — долежит до завтра и так…»

Тем временем тучи совсем опустились на землю, и в сполохах близких молний Иван хорошо видел мощные, слегка покатые плечи, вытянутый череп с плотно прижатыми ушами, мосластые, ритмично двигающиеся руки… В точности как у… «Во дела!..» До него вдруг дошло, что трое нападавших были похожи, словно однояйцевые близнецы. Ну ни дать ни взять одна баба выродила…

«Такую мать!!! — Он резко прибавил ходу, сокращая разрыв. — Врёшь, не уйдёшь…» Тело с яростной готовностью отозвалось на посыл. Работало как часы, щедро выплёскивало всё накопленное тренировками и прежним боевым опытом… Скаля зубы, Иван наддал ещё… и за болотцем, там, где тропка спускалась под гору, настиг-таки Машиного преследователя. Миндальничать с ним он не стал. Выпрыгнул и ударил ребром ступни в спину. Всей силой, всей стремительной тяжестью летящего тела. Точно в позвоночник, на уровне почек, А не трогай меня. И женщину мою не трогай. А то нехорошо будет!

Враг вскрикнул, споткнулся, метра полтора пробороздил землю рожей… «В тайболе живём!» Скудин опустил подошву на плоский затылок — тяжело, твердо, так, что череп треснул. Потом перевернул обмякшее тело на спину, присев на корточки, умело обшарил… НИЧЕГО! Ни документов, ни оружия… ни даже карманов, в которых могло бы храниться одно и другое. Только мешковатые, странного покроя штаны да куртка из тонкого, непромокаемого материала.

Хмыкнув, Иван хотел было свалить труп в близкое болото: «нет тела, нет и дела», но в это время полыхнула новая молния, и он увидел одну маленькую подробность. Такую, что сразу передумал топить убиенного, а в душе возник пакостный холодок: «Нет, приятель, наши тебя искать не станут…»

ЗРАЧКИ У НЕЗНАКОМЦА БЫЛИ ВЕРТИКАЛЬНЫЕ, УЗКИЕ, СЛОВНО У КОШКИ В СОЛНЕЧНЫЙ ПОЛДЕНЬ.

«Может, ты у нас снежный человек? — Преодолев накатившее омерзение, Скудин коснулся гладкого черепа убитого. — С причесоном под Котовского… Чушь. Ладно… Не скучай, завтра приду…» Утешало только то, что у этих странных ребят анатомия была вроде до некоторой степени правильная: дашь по яйцам — сгибаются, череп сплющишь — лежат… «А ты точно мёртвый, приятель?..» Кудеяр оттащил тело в сторону и, не выпуская из рук ножа, вихрем понёсся дальше по тропке. А что, если там ожидала засада, и они Машку…

Он очень ярко представил её в лапах этих — со зрачками — и вздрогнул от ужаса, но слух ни о чём подозрительном ему не доносил, и в конце концов он окликнул:

— Маша! Марьяна!..

Голос отчётливо дрогнул. Если они… если они её… зачем тогда вообще всё?!

— Я здесь, здесь… — Совершенно обессилевшая Маша отыскалась среди карликовых берёз. Она пряталась за огромным, наполовину вросшим в землю камнем и при виде Скудина бросилась ему на шею:

— Ванечка!.. Ваня!..

Губы ее были солёными от пота и слез, тело под мокрым платьем жалко дрожало.

— Ну всё, всё, заяц, не бойся. — Скудин продолжал озираться по сторонам. — Пошли домой…

Все там будем

Есть анекдот. Не из тех, которые рассказывают за столом, уж особенно в присутствии дам… но, как все подобные анекдоты — верно отразивший многообразие жизни.

Так вот. Стареющий глава фирмы готовится уйти на покой и передаёт все дела молодому преемнику. И завершает свои наставления следующими словами:, «…А если вдруг возжелаешь — вызови секретаршу, скажи, чтобы явилась с докладом. Она в курсе, она поймёт и всё наилучшим образом сделает…» И вот бразды переданы, время идёт, молодой директор счастливо начальствует. Фирма работает как часы, дела идут лучше не надо… и в конце концов новому руководителю приходит мысль проверить последнее указание предшественника. С некоторым замиранием сердца он звонит секретарше — и слышит в ответ: «В связи с составлением ежемесячного отчёта могу предоставить доклад либо устно, либо задним числом!»

Семён Петрович Хомяков молодым руководителем не был. Он был здоровяком средних лет. Увы, он уже лысел, увы, уже обзавёлся заметным брюшком… и отвислыми чуть ли не до плеч щеками. Отсюда и прозвище, естественно, негласное, — «Чип и Дейл». Официальное же его погоняло, прилипшее ещё со времен лихой юности, было не в пример приличнее и звучало гордо — Семён Карзубый-Рыжий. Теперь, правда, Семён Петрович не жаловал и его, предпочитал считаться господином Хомяковым…

Всё проходит, зря, что ли, предупреждал античный философ — в одну и ту же реку нельзя дважды пописать, ..

— Разрешите? — Дверь без стука открылась, и особенным шагом, от бедра, вошла красавица-секретарша Зинка. Прищурила в улыбке зелёные глаза. — Вызывали?

С фигурой тёлка, с ногами. И на сто процентов уверенная в своей неотразимости.

Мерно тикал раритетный, но всё ещё очень точный стенной хронометр «Генрих Мозер». Тихо, на грани слышимости, урчал кондиционер. Его усилий было недостаточно, чтобы изгнать из кабинета тонкий запах духов, дивно оттенявший аромат чисто вымытого женского тела. Ещё мгновение — и Семёну Петровичу привиделись лазурные волны, перистые головы пальм, ласковый, прогретый солнцем песочек…

Зазвонил телефон. Резко, беспощадно и прозаично.

Намечавшийся кайф обломала вторая секретарша, Люська. На вкус Семёна Петровича она была классическая грымза — полная, в очках и с вечными, не выводимыми никаким «Клерасилом» прыщами на лбу. Плюс наклонности синего чулка. Однако в голове у Люськи царил завидный порядок. Не девушка, а компьютер. Живая база данных. Но зато и с сексуальной привлекательностью, как у ноутбука.

В общем, потаённый, эзотерический смысл анекдота о явке с докладом состоял в том, что секретарш надо иметь двух. Одну — для работы. Другую…

— Простите, Семен Петрович, из больницы звонят. Дедушка ваш, говорят, скончался… вчера в двадцать два тридцать. Соединить?

Голос у Люськи, как и всё прочее, был редкостно невыразительный, блёклый. Семен Петрович ответствовал в тон:

— Нет, незачем. Просто вызови похоронного агента… Церемонию сама знаешь какую. Баксов за сто.

Люська действительно знала. За время болезни шефского дедушки она успела постигнуть все тонкости их, с позволения сказать, родственных отношений. Стоимость церемонии не удивила её — лечебница тоже ведь была откровенно не кремлёвская. Далеко не по возможностям внука… Девушка-компьютер вежливо распрощалась с больничным служителем и открыла толстый телефонный справочник сразу на нужной странице.

Хомяков же, повесив трубку, жестом отпустил Зинку, закурил «More».

«Тьфу, туберкулезная палочка, а не сигарета… Значит, всё? Финита? Сыграл дедуля в ящик… почил в бозе. Хотя „в бозе“ — ой, вряд ли. Его, небось, уже черти в хвост и в гриву в аду…»

Вспомнился длинный коридор в грязной коммуналке. И дед, пьяный, расхлёстанный, с ремнём в руке. На ремне — блестящая бляха. Мать в дешевой проституточьей шляпке, вереница её гостей, наглых, крикливых, провонявших махрой и нестиранными портянками… Сортирная вонь, холодный пол, деревянные игрушки… Спасибо, родина, за счастливое детство. Как всегда в таких случаях, Семёну Петровичу неудержимо захотелось выпить, чтобы не лезли в голову дурацкие мысли, чтобы сначала увязли, а потом совсем растворились в плотном алкогольном тумане…

Да и деда помянуть не мешало бы. Гнида был, конечно. Хомяков так и не пожалел о том, что ни разу не навестил старика в больнице, не перезвонил Люське с приказом организовать роскошные похороны… Гнидой жил — и подох, как гниде положено. А всё же ушло что-то — и насовсем, и не воротишь. И мы вот так же уйдём…

Семен Петрович подошёл к бару, налил на три пальца бучанановского шотландского виски, люксового, двенадцатилетней выдержки. Выпил, захрустел солёными фисташками, помотал висячими щеками и только собрался повторить, как снова проснулся телефон. «Никакой на хрен жизни», — вздрогнув от звонка, Хомяков придвинулся к столу, рывком снял трубку и хотел было рявкнуть. Однако возле уха зазвучал голос начальника секьюрити, и Семён Петрович передумал орать, спросил человечно:

— Что, Паша, скажешь? Соскучился? Паша носил прозвище Сивый и был, как принято говорить, в авторитете. С такими обращаются ласково.

— Семен Петрович, тебе тут маляву подогнали. — Передних зубов у начальника секьюрити не хватало, так что с дикцией у него было не очень. — Корзина[7] одна притаранила, корынец[8] её с твоим дедом лежал на больничке, просила тебе лично в руки.

Было слышно, как рядом, видимо, с магнитной ленты весёлый голос выводит с блатной интонацией:

Раздался выстрел, пуля просвистела,

И фраер, словно скесанный, упал…

— Лады, Паша, жду. — Семён Петрович отключился и, вернувшись к бару, всё же «повторил», ибо любые дела привык доводить до конца. Желательно — победного. Оттого, между прочим, и сидел теперь в этом кабинете, при авторитетном секьюрити и двух секретаршах. В желудке разлилось приятное тепло, в голове чуть-чуть зашумело, мысли преисполнились спокойствия, всепрощения и тихой скорби. Загнулся, значит, дедушка. Константин Алексеевич. Врезал дуба. Не прошло, как у Высоцкого, и полгода… Пора, пора, столько не живут. Комнатуха, конечно, пропала, дом вот-вот пойдёт на снос. Вот так всегда. Хоть мелкая, а непруха. «Не мог, гнида, пораньше…»

Принесли весточку от деда. Конверт (Хомяков почему-то подспудно именно такого и ждал) был ископаемый. С надписью «Почта СССР». Его украшало изображение гопника с каменюкой в руке, снабжённое разъяснением: булыжник — оружие пролетариата. Видно, чтобы другого чего не подумали.

Скоро станет раритетом, как «Мозер». Денег у коллекционеров стоить будет немереных…

От пожелтевшей бумаги пахло больницей, какой-то стариковской кислятиной и, как показалось Семёну Петровичу, парашей. Поморщившись, бизнесмен брезгливо, кончиками пальцев, вскрыл конверт. Развернул хрустящий тетрадный лист и стал разбирать корявые, будто курица лапой корябала, строчки.

"Здравствуй, сукин сын! Сёмка, чтобы твои внуки так за тобой ухаживали, как ты, паскуда, за своим дедом. Ну да ладно, бог не фраер, правду авось разглядит. Пишу вот зачем. Паралич меня вдарил основательно, видимо, всё, амба. И хотя пошёл ты, Сёма. как есть в свою мать б…щу (а уж кто папаша у тебя, и вообще хрен знает), но других наследников нет у меня. Так что завещаю всё свое добро тебе, говнюку.

В комнате моей под подоконником вмурован чемодан. В нём, сам увидишь, одно тяжёлое, другое лёгкое. Как тяжелым распорядиться, думаю, сообразишь. Если не полный дурак, сразу всё не толкай, сбагривай по частям. А что касаемо лёгкого — не пори горячку, раскинь мозгами. Тяжёлое — тьфу, вся ценность в лёгком, надо только суметь взять его с умом. И учти, дом скоро на расселение, так что клювом не щёлкай. На тебя чхать, просто не хочу, чтобы пропало. Ну всё, хреново левой писать, да и та еле слушается. Письмо передам с бабой одной… отец у неё тоже параличный, рядом лежит, лёгкий. Я, видать, сдохну раньше. Вот так, Сёмка, не кашляй, в аду встретимся. Все там будем.

Твой дед, Константин Алексеевич Хомяков, майор в отставке".

И ещё приписка:

«Сны замучили, Сёмка. Всё одно и то же: глаза, руки… Помирать страшно, эти все меня ТАМ ждут…»

Буквы в последней строчке кое-где расплылись. Слюни, сопли, слезы? Теперь это уже не имело никакого значения.

— Ага, — усмехнулся Хомяков. — Ждут. С нетерпением. Столько народа замочить!

Напившись, дед часто похвалялся своими подвигами. Не где-нибудь — в НКВД. Грозой «врагов народа» считался. Потом подобные заслуги как-то вышли из моды, и дед замолчал. А теперь — ещё вона как прошлое-то аукалось… Семён Петрович перечитал письмо, поднялся, прошагал из конца в конец кабинета и вытащил очередную «туберкулёзную палочку». «Раздался выстрел, пуля просвистела…»

Брови его сошлись, лоб собрался морщинами, щёки надулись. Он не гримасничал. Кто хорошо знал его, тот понял бы, что мысль бизнесмена заработала на полную мощность. Наконец приняв решение, он опустился в кресло и набрал сотовый номер Фимы Вырви-Глаза. Этого Фиму, звеньевого команды отморозков, респектабельный ныне господин Хомяков знал еще по своей первой ходке. Да, да — ходке. Уголовную молодость Семён Петрович не очень-то и скрывал, хотя, понятно, не афишировал. Это раньше считалось, что в биографии всякого крупного интеллигента почти обязательно должна была фигурировать отсидка в тюрьме. Имидж обязывал за правду страдать. Теперь две-три ходки стали непременным качеством почти каждого крупного бизнесмена. Причём с абсолютно аналогичными комментариями для прессы: «Знаете, двадцать лет назад за это сажали, а теперь к тому же самому призывают с самых высоких трибун…»

…Фима отозвался после второго гудка: трубочка у него была всегда при себе, всегда наготове.

— Садам алейхем, генацвале! — приветствовал его Хомяков. — Подгребай в темпе, тема есть.

Дед правильно трактовал — клювом щёлкают только фраера. Которые «скесанными» падают…

«Времена не выбирают…»

Иностранных языков Скудин знал почти целый десяток. Штирлицем, может, и не притворился бы, да ведь и не его это была работа. Вот объясниться, прочесть-написать, разобраться в терминологии… допрос произвести… это пожалуйста.

Учили его по разным специальным методикам, с пресловутым двадцать пятым кадром и без. Родной речи такого внимания не досталось., Убедились, что парень грамотный, и отстали, в филологические тонкости не вдаваясь. Вот и вышло, что только теперь, женившись, понял Иван этимологию слова «холостой» и уразумел, отчего небоеспособные патроны тоже так называются. И с какой стати большущая неприятность, которая едва не случилась в плену с его другом-соратником Борькой Капустиным, именуется холощением. Недостача, вот в чём дело. Неполнота…

Смех и грех — лишь теперь, на пятом десятке, Иван мог не кривя душой сказать о себе. что у него вправду ЕСТЬ ВСЁ. И чёрт с ними там, со званиями, квартирами, «Мерседесами» и загородными особняками, к полноте жизни они никакого отношения не имеют. Просто взял и прибавился в его личном мире всего один человек, и мир обрёл завершённость. Отними теперь этого человека, и не останется у подполковника Скудина ничего. Совсем ничего.

Ребята слегка посмеивались над Иваном, когда он заделался примерным семьянином и, по их мнению, даже слегка подкаблучником. Услышав это о себе в самый первый раз, Кудеяр возмутился. Но после, остыв, понял, что так оно на самом деле и есть, и более того — ему нравится. И никаких перемен, никакого возвращения в якобы вольный, но НЕЗАВЕРШЁННЫЙ холостой мир он вовсе не хочет.

Отжав над раковиной губку, Иван вновь намылил её и принялся оттирать с клеёнки застарелое, невыясненного происхождения пятно, одновременно слушая, как Марина в прихожей разговаривает по телефону с отцом.

— Ну и что? — спросил он, когда она повесила трубку и вернулась на кухню. — Грозен?

Про себя он считал, что проблему отцов и детей выдумали идиоты. На самом деле нет никакой проблемы. Есть лишь обычное неумение-нежелание поставить себя на место другого. Вообразить себя молодым или, наоборот, старым. Посмотреть на вещи чужими глазами. И, может быть, уступить…

— Вначале рычал, аки скимен. — Маша криво улыбнулась, пряча за шуткой неловкость, с недавних пор возникшую в её отношениях с отцом. — Потом сменил гнев на милость. В общем… ждёт сегодня к обеду.

— Ясно… — Скудин в который раз сунул губку под кран. Подозрительное пятно нипочём не желало оттираться. — В котором часу?

Вообще-то на сегодня у них с Машей была запланирована загородная поездка с купанием, но Иван не стал о ней упоминать. Сам он вырос с родителями и бабушкой и полагал, что не следовало ставить молодую жену перед выбором «либо он, либо я». Отец есть отец.

Мойка у него на кухне была самая современная, из нержавейки. Прежняя, сугубо отечественная, доставшаяся ему вместе с квартирой, была страшней атомной войны, и он её тут же сменил. Новая страдала хронической непроходимостью, через два дня на третий вызывавшей фундаментальный засор. Иван полагал, что мойка была изначально снабжена неподходящим сифоном, но, как водится, проверить и исправить это руки не дошли и поныне. Вот и теперь мутно-мыльная вода лениво кружилась над отверстием слива, не торопясь убегать. Скудин потянулся было за вантузом, но на сей раз хватило и морального устрашения. В недрах мойки испуганно всхлипнуло, чавкнуло, икнуло… и вода резво закрутилась воронкой.

— То-то, — буркнул Иван и отправился перекурить на балкон. — Марьяна! — окликнул он погодя. — Ты Жирику давала?.. Что-то матюгов не слыхать, не помер ли с голодухи?

— Давала, давала, утром ещё, — отозвалась Маша из комнаты. Она стояла перед зеркальной дверью платяного шкафа и пыталась сообразить, вызовет или не вызовет её внешний вид какие-нибудь нарекания с папиной стороны. — Спит как миленький. Тихий час у него.

Жириком они окрестили здоровенного говорящего попугая, случайно залетевшего в форточку. Маша обошла. весь дом, а потом, озираясь — как бы кто не застукал за осквернением очередной водосточной трубы — всюду расклеила объявления о «потеряшке». Небось чей-то любимец, да и денег в зоомагазине такие стоят немалых;

Увы, никто так и не откликнулся, и сугубо временное проживание в их квартире «птицы-говоруна» грозило, как всё временное, сделаться постоянным.

Имя пернатому они дали в честь видного российского политика. А что? Оба южных кровей, оба кичливы, драчливы и языкасты. Правда, по части ругани «попка» все же, наверное, поотстал, хоть и знал с полсотни звукосочетаний на редкость скабрёзного свойства и мастерски использовал их в различных жизненных коллизиях. Ещё в квартире обреталась… нет, не кавказская овчарка, вроде бы соответствовавшая имиджу Скудина, а — крыса. Декоративная. То есть белая с тёмно-серой отметиной на холке. Снабжённая фирменным сертификатом о непредставлении ею угрозы в плане холеры и чумы. Хвостатая была умна, носила кличку Валька, за обе щеки лопала «Педигри пал» и для поддержания формы бегала в колесе. Жирик держался вольноопределяющимся, летал, где хотел, спал, где придётся, столовался, где дадут, гадил, где приспичит… и по ходу дела громко ругался ужасными словами.

— Миленький?.. — Иван в задумчивости посмотрел на обои, обрызганные будто известью с мастерка, и решил быть оптимистом:

— Хорошо, что коровы не летают.

Однокомнатная квартира, которой отечество пожаловало его за двадцатилетнюю безупречную службу, имела место в «точечном» доме на улице Тимуровской, там, где её рассекает пополам Светлановский проспект. Если кто не знает — это в одном квартале от северной границы Санкт-Петербурга. Двести метров — и добро пожаловать в Ленинградскую область. Из окон третьего этажа видны поля совхоза «Бугры». И сам дом хорошо виден с горки, когда подъезжаешь к городу по шоссе… Только с появлением Марины Иван стал воспринимать свои квадратные метры действительно как ДОМ. До тех пор было — так, очередное (сколько их он видал!) обиталище, которое, может быть, предстоит завтра покинуть, да и не больно-то жалко. Теперь…

Да. В правильной семье, то есть построенной на доверии и любви, не бывает проблемы отцов и детей. Там не отменяют поездку на пляж, потому что надо срочно мириться с отцом. Но правильные семьи не образуются по волшебству. Их надо выращивать.

«Ах, лето красное, любил бы я тебя…» В душном воздухе жужжали мухи, наглые, разъевшиеся, отливающие зелёным. На близком, хорошо просматриваемом балконе загорала девица, безуспешно (насколько знал Скудин) мечтавшая о карьере фотомодели. Результат насилия над организмом был костляв, неаппетитен и отчётливо напоминал бледную поганку. «Тощие ключицы фройляйн Ангелики меня не волнуют…» — брезгливо покосился Иван. Он кого-то когда-то он слышал, будто манекенщиц, ни дать ни взять вчера сбежавших из Бухенвальда, продвинули на подиум «голубые» кутюрье, одержимые образом недоразвитого подростка. А что? Кого ещё могут вдохновить сорок восемь кило при росте под сто девяносто?.. Ко всему прочему, девица загорала «топлесс», сиречь без лифчика, в одних неопределённо-серых, застиранных трусиках. Видимо, полагала, что на балконе «не считается». Так иные дамы вполне зрелого возраста, выйдя в чахлый сквер, стелют на траву одеяло и разоблачаются до нижнего белья, чтобы улечься на солнышке. Не до купальников, а именно до розового «семейного» бельеца. И нипочём не желают слушать милиционера, когда тот пытается оградить общественную нравственность. Они «на природе» — стало быть, «не считается»…

Иван затянулся и. выпустил дым колечком. Небось, встретившись следующий раз у почтового ящика, опять ему глазки строить начнёт.

Внизу, во дворе, было зелено и шумно. Четыре аксакала стучали костяшками по дощатому столику, забивая «козла». Тинейджеры на скамейке резались в буру, хрипло . орали слова, коим позавидовал бы Жирик — и не только пернатый, но и тот, который двуногий. Скудин снова покосился на соседний балкон. «Фройляйн Ангелика» безмятежно пропускала словесные изыски мимо ушей. Это при том, что ее бабушка уже дважды наведывалась к соседям, дабы обсудить с ними особенности попугаева лексикона, пагубные для стыдливости нецелованной внучки. Ребятня помладше бесхитростно ловила кайф короткого питерского лета. Кто пинал мяч в облаке пыли, кто накручивал педали велика… Какие-то обалдуи, уже задетые микробом акселерации, ломались в танце под грохот магнитолы. Площадку для этого дела они облюбовали довольно оригинальную. А именно — крышу скудинского кровного гаражи, одиноко притулившегося у помойки. Эту самую крышу Иван в своё время застелил — на кой хрен, интересно?.. — благороднейшей зеленью турмалайского рубероида.

«Хорошо хоть, не брейк-данс… — Скудин вздохнул, понаблюдал немного за подростками, бросил окурок. — Точно стыки смолить придётся…» — Валя, Валя, — позвал он, вернувшись в комнату. — Где ты, девочка моя?

Крыса, недавно отобедавшая, призыв проигнорировала. Вместо неё с энтузиазмом откликнулся Жирик:

— А в жопу? А в жопу? Слабо? Слабо? За чир-рик, за чир-р-рик!

Где он воспитывался и где его обучили всю нецензурщину повторять дважды — один Бог знает.

— На Руси раньше сорок дрессировали, — прокомментировала Маша. — Во экзотика для иностранцев! Русская говорящая сорока…

— И лексикон — весь словарь Даля, — Скудин вновь глянул на обои, густо оштукатуренные Жириком, вздох-пул, посмотрел на часы. — Так к какому часу нас пригласили?..

Лев Поликарпович жил совсем рядом со своим институтом. На той же Бассейной, только по другую сторону Московского проспекта, в добротном позднесталинском доме на углу улицы Победы, в том, что развёрнут к парку фасадом.

Внешне это вполне обычный дом, без особых архитектурных кружев, подразумевающих необыкновенное внутреннее устройство. Но, если присмотреться, на нём можно найти мемориальные доски. Здесь в своё время жил артист Копелян и ещё несколько не менее выдающихся личностей. Доски под стать всей остальной внешности дома — неброские, но основательные и достойные. Несколько лет назад Маше впервые пришло в голову, что когда-нибудь, а на самом деле — ужасающе скоро, здесь появится ещё одна. О её папе. «Здесь жил…» Она помнила: в тот день папа показался ей совсем пожилым, бренным и хрупким. С тех пор она стала очень болезненно переживать любую размолвку, житейски неизбежную, но способную, по её мнению, приблизить появление пресловутой доски. Это всё было до появления Вани. До того, как папа выговорил слова, которые в древности правильно называли непроизносимыми: «Вот помру…»

Она нашла руку мужа и крепко стиснула её. Иван не вполне правильно истолковал причину её волнения и клятвенно пообещал:

— Я буду беленьким и пушистым…

Маша не стала его разубеждать.

Она ещё помнила времена, когда на двери парадной красовалась начищенная медная ручка. Той ручки давно не было и в помине, а сама дверь из красиво застеклённой превратилась в банально-железную с кодом. «Времена не выбирают, в них живут и умирают». Маша не помнила, кто это сказал.

— Ну, Господи, пронеси… — Выйдя из лифта, она оглянулась на Скудина и придавила кнопку звонка. У неё был ключ, и папа, надобно думать, не стал разыгрывать плохую мыльную оперу, меняя замок. Тем не менее Маша предпочла позвонить. Кнопка работала скверно, её следовало нажимать строго определённым образом, чтобы состоялся контакт; сапожник был без сапог — один из ведущих специалистов «Государственного института передовых технологий» всё не мог наладить простейшее по его меркам устройство… Машин палец автоматически нашёл нужную точку — изнутри послышалась электронная трель «Марсельезы». Времена действительно не выбирают, но прогибаться под каждое веяние и слушать «Боже, царя» папу не заставила бы никакая сила на свете.

В глубине квартиры звонко затявкала собака, раздался звук таких знакомых шагов. Щёлкнул замок. Один-единственный и, как определил по звуку Иван, — простенький .до неприличия. Подполковник слегка покачал головой. По его мнению, обороноспособность квартиры никакой критики не выдерживала.

— А-а, гости дорогие! — На пороге появился хозяин, Лев Поликарпович Звягинцев. Он улыбался. Спортивный костюм облегал крепкую, несмотря на шестьдесят с гаком, фигуру. — Прошу, прошу…

У Маши сперва слегка дрогнуло сердце: она, стало быть, в родительском доме уже «гостья»?.. Но папа расцеловался с ней как ни в чём не бывало, а Ивану пожал руку. На её памяти — в первый раз.

Костюм, в котором он нынче щеголял, ему купила Маша. Купила с некоторым скандалом. Профессор, державшийся старомодных понятий, поначалу встал на дыбы, категорически утверждая, что яркий и жизнерадостно-красивый «Найк» ему не по возрасту. Но дочь настояла, он капитулировал… и вскоре обнаружил, что, надевая «молодёжный» костюм, всерьёз чувствует себя почти молодым.

На самом деле он зря торопился причислять себя к старикам. Как сказал бы давний друг-однокашник Иська Шихман — "Ты глупый поц[9], в приличных государствах в твоём возрасте только жить начинают. Сбережения накоплены, дети выращены…" К тому же и внешностью Бог Звягинцева не обидел. Открытое, с правильными чертами лицо, густые, зачёсанные назад волосы цвета «соль с перцем», хороший рост… и ещё то особое качество, которое делает человека красивым вне зависимости от возраста и наружности. Оно трудно поддаётся описанию, но ощущается безошибочно, причём в первые же минуты. Иван посмотрел на профессора и, кажется, наконец понял, за что полюбил его дочь. А Маша невнятно всхлипнула и повисла у папы на шее.

…При всех своих габаритах подполковник Скудин, когда было нужно, весьма успешно делался незаметным. Воссоединение профессорской семьи в зрителях не нуждалось, и он тихо опустился на корточки, знакомясь со странным существом, выбежавшим в прихожую. Существо было бородато, как фокстерьер, по-боксёрски куцехвосто и вдобавок продолговато, как такса. То есть смахивало, точно в детской песенке, «на собаку водолаза и на всех овчарок сразу». Имя «двортерьер» носил грозное и такое же классово направленное, как «Марсельеза» в звонке: Враг Капитала. Однако выговорить подобную кличку, отдавая команду, оказалось решительно невозможно, и пёсику приходилось довольствоваться домашним прозвищем: Кнопик.

В большинстве своем спецназовцы псовых не жалуют, но Скудина это не касалось. Формула «в тайболе живём» подразумевала, помимо ножа, верную собаку, желательно посерьёзнее. Ту самую, которая соответствовала бы его имиджу и которую он всё никак не мог завести. Иван сперва погладил, потом дружески потрепал мутанта по загривку. Вот кого он действительно не переносил, так это трусливых и оттого непредсказуемых собачонок, мелких пуделей например. Кнопик, к его полному удовлетворению. оказался совсем не таков. Он восторженно облизал его руку, виляя обрубком… и из самых лучших чувств набрызгал на паркет.

— Щенячья реакция. — Маша метнулась в ванную, вернулась с половой тряпкой и принялась затирать, а профессор сделал приглашающий жест:

— Вы, Иван Степанович, я вижу, не только моей дочери нравитесь.

Nothing personal[10], как говорят в американских боевиках. Да только им бы, американцам, наши проблемы. В тридцать девятом году люди с синими околышами увели на смерть отца будущего учёного. А мать как ЧСИРа — была такая аббревиатура, означавшая члена семьи изменника родины — отправили по этапу. Где и как она умерла, было до сих пор неизвестно. Трёхлетнему малышу повезло. Он не погиб от пневмонии в спецъяслях, умудрился выжить в детдоме. Позднее даже поступил в институт — сын за отца, как известно, не отвечал. И вообще, «за детство счастливое наше…»

Теперь он двигал вперёд бывшую советскую науку. Двигал, чёрт возьми, под присмотром всё тех же людей в синих околышах. А вот лучший, ещё институтский друг Ицхок-Хаим Гершкович Шихман, первым из их выпуска оформивший докторскую, такой жизни не захотел. Намылился за рубеж. Головастую публику вроде Иськи советская родина тогда выпускала из материнских объятий только после десяти лет на рабочей сетке. Чтобы окончательно отупели и не смогли там, за рубежом, сразу «всё рассказать». Иська оттрубил эти годы ассенизатором. Можно сказать, в дерьме высидел. И отчалил… Теперь он у них там крупнейший учёный. Председатель богатого фонда, «многочлен» полудюжины академий… не говоря уже об упорно ползущих слухах насчёт нобелевского лауреатства. А в дерьме нынче сидит любимое отечество. Сидит, как ни печально, по уши. И с ним те, у кого историческая родина была и останется — здесь. Здесь, «где мой народ, к несчастью, был…»[11]

Приехав в очередной раз, Иська посмотрел на пост-перестроечное житьё-бытьё старого друга… и прослезился. "Кишен мире тохэс[12], Лёва, какой же ты всё-таки упрямый поц…" После его отъезда профессору Звягинцеву вдруг доставили целый контейнер всякого барахла.

Та по мелочи, холодильник, стиральную машину, телевизор, компьютер… и так далее и тому подобное. Сты-тобища, уж что говорить. Но приятно.

— In hac spevivo[13], — Скудин вспомнил о своём обещании быть «беленьким и пушистым» и доброжелательно улыбнулся:

— Magna res est amor[14].

Профессор удивлённо хмыкнул, в глазах его блеснуло нечто подозрительно похожее на уважение. Меньше всего он ожидал от «питекантропа» склонности к латинским сентенциям.

— Пап, может, помочь чего? — Маша, скинув туфли, босиком направлялась мыть руки.

— Да всё готово, сейчас картошка сварится, и сядем…

Маша задумчиво покивала и отправилась помогать. Скудин про себя улыбнулся. Кухня — это такое место, где лишних рук не бывает. И уж в особенности — за пять минут перед началом застолья.

Он не ошибся. Очень скоро там хлопнула дверца холодильника, забренчала посуда и застучал нож, шинковавший нечто жизненно необходимое, но, как водится, благополучно забытое. Раздались голоса. Иван чуть не пошёл предлагать свои услуги, но вовремя сообразил, что отца с дочерью лучше оставить на некоторое время наедине.

Клопик с энтузиазмом повёл его на экскурсию по гостиной. «Покажи мне, где ты живёшь, и я скажу, кто ты»… И наоборот. После нескольких месяцев общения с профессором Звягинцевым Иван не удивился царившему в комнате смешению стилей и времён. Супермодерновый «Панасоник» по соседству с секретером «Хельга» производства покойной ГДР, красавец «Пентиум» — на древнем столике с резными, ненадёжного вида ножками, стереоцентр «Сони», фосфоресцирующий голубым дисплеем с полированной полочки, сразу видно, самодельной…

Против двери в простой чёрной раме висел фотопортрет женщины, удивительно похожей на Машу. Казалось, со стены смотрела её родная сестра. Смотрела, с лёгкой улыбкой наблюдая за своими домашними, за их жизнью и хлопотами, происходившими уже без неё…

…Но доминировали, без сомнения, книги. В высоких шкафах, достигавших облупленного потолка. На крышке кабинетного «Стейнвея» (явно забывшего. Господи прости, когда его последний раз открывали). На кожаных подушках огромного кожаного дивана, на подоконниках больших окон, выходящих в сторону парка…

Иван сунул палец в кадку со столетником, вздохнул, покачал головой. Горшечная земля была сухой, потрескавшейся, словно в пустыне.

Окно оказалось не заперто на шпингалет, лишь притворено — видимо, в спешке. Иван открыл створку, слегка высунулся и, повернув голову, увидел — благо этаж позволял — над крышами мрачноватый силуэт «Гипертеха». Пятнадцатиэтажная башня, хмурящаяся тёмным стеклом окон и от чердака до подвала набитая государственными секретами. Иван слышал, будто её в своё время возвели потрясающе быстро и не снизу вверх, как все нормальные здания, а наоборот. То есть собрали из блоков самый верхний этаж, подняли чудовищными домкратами, приделали снизу следующий… и так все пятнадцать. Правда или вражьи выдумки, а только Ивану башня не нравилась. Было в ней, по его внутреннему убеждению, нечто подспудно зловещее. Он помнил: когда он в самый первый раз подошёл к проходной и посмотрел вверх, ему отчётливо показалось, будто гладкая отвесная стена кренилась и нависала. С явным намерением рухнуть лично ему на голову. Иллюзия, конечно. Такая же, как та, что накрывает посетителей Эйфелевой башни: смотришь вниз и не можешь отделаться от ощущения, что железная конструкция, простоявшая больше ста лет, вот прямо сейчас заскрипит и медленно завалится набок… Иллюзия, а всё равно неприятно.

— Ваня! За стол! — позвала с кухни Маша. Он закрыл окно и опустил в гнездо шпингалет.

Сидели за расшатанным столом, выдвинутым для такого случая на середину кухни. На первое была окрошка-с пузырящимся квасом из полиэтиленовой бутыли, под холодную «Столичную» и расспросы о недавней поездке. На кухне царила все та же разношёрстность обстановки. Шикарный холодильник «Самсунг» прекрасно уживался с пеналом цвета скисшего от древности молока, микроволновая печка «Сименс» мирно соседствовала со своей газовой прабабушкой, перевалившей, верно, двадцатилетний рубеж, комбайн «Мулинекс» стоял на обшарпанной тумбочке с неплотно закрывающейся дверцей…

После окрошки был плов — по новомодному рецепту, куриный, из микроволновки. Принюхавшись, Враг Капитала заскулил, обиженно тявкнул и с видом оскорблённой добродетели убрался из кухни. Курицу он не уважал. Люди остались — открыли «Ахтамар», занялись пловом и продолжили игру в вопросы и ответы. Собственно, общались в основном профессор с дочерью.

— Что это вы, Мариша, вернулись так скоро? — Звягинцев с напускным равнодушием поддел вилкой рис, прожевал, задумался, добавил на тарелку кетчупа. — С погодой не заладилось? Или… по дому соскучилась?

Голос его предательски дрогнул. На какое-то мгновение он превратился из. респектабельного научного мужа в одинокого, всеми забытого старика.

— Не, пап, погода здесь ни при чём. — Маше вдруг стало мучительно жаль отца. Оставив недоеденный плов, она резко поднялась, принесла из прихожей сумочку и вытащила небольшой целлофановый пакет. — Вот, смотри! Это тебе привет из Лапландии.

— Так, так… — Сразу оживившись, Звягинцев положил вилку и осторожно, кончиками пальцев, извлёк замысловатое образование. Уже не серое, а угольно-чёрное; — Хм, интересно, этот ваш. привет, похоже, ничего не весит, хотя весьма плотен на ощупь. И. похоже, поглощает весь видимый спектр…

Загадочная веточка успела изменить не только цвет, но и форму, превратившись из сувенирной плетёнки в некое .подобие причудливой спирали. Теперь она была выгнута наподобие ленты Мёбиуса, только на порядок более сложно.

— Понимаешь, пап. вначале оно было совершенно аморфно и сверкало, как рождественская ёлка. — Маша, несмотря на жару, вздрогнула и почему-то перешла на шёпот:

— А потом усохло, в веточку превратилось.

И, опуская некоторые касавшиеся только их с Иваном подробности, она поведала о восхождении на Чёрную тундру. Начиная с россказней старого саама и кончая страшными котообразными людьми с их явно нехорошими намерениями. Не забыла ни о таинственной полянке, ни о недовольстве бабки Григорьевны…

— Нехорошо как-то получилось. Вначале огненный цветок у чуди подземной потырили… — Маша налила себе квасу, попробовала легкомысленно улыбнуться, но память о пережитом страхе мешала. — Потом Ваня этим типам по шеям надавал…

«Кому надавал, а кого совсем уложил…» — Иван счёл за лучшее не уточнять. На другой день он наведался к месту побоища, но не нашёл там ни мёртвых, ни живых. Ни, между прочим, каких-либо следов перетаскивания тел. Вот тогда баба Тома и посоветовала им уезжать подобру-поздорову — пока чего похуже не приключилось. И подполковник спецназа послушался, ибо знал свою бабушку. Зря пугать не будет…

Профессор, слушавший внимательно, неодобрительно хмурил кустистые брови.

— Чудь подземная? Ты, Марина, почитай-ка внимательно северные сказки. — Он встал, прошёлся от стола к окну, снова сел. — Все подземные жители крайне низкорослы. Норвежские альвы, датские эльвы, ирландские лепреконы, англосаксонские гномы… Гномы!.. А британские малютки медовары пикты? А премудрые карлики, на которых держится весь скандинавский эпос? А германские нибелунги, наконец? По всей вероятности, и наша «чудь белоглазая» должна быть малоросла. Так что, осмелюсь предположить, уважаемый Иван Степанович имел дело с кем-то покрепче…

— Согласен. Пардон… — Скудин привстал, расстегнул лёгкую рубашку, предъявляя вещественное свидетельство. — Вот такие сказки Кольского леса…

На животе у него ещё красовался могучий, словно от удара копытом, кровоподтёк. Звягинцев только покачал головой: ему-то казалось, колотить Марининого мужа было всё равно что бетонную стену. Однако научный интерес возобладал, и он повернулся к дочери:

— Ну а если сказки в сторону, то каково ваше мнение, коллега?

(Конечно, коллега. Если бы не закрутила роман, связавшись с этим звероподобным, как раз теперь бы докторскую дописывала…)

— Я бы, если выражаться в терминах теории Джозефсена, назвала это синтроподом. — Кивнув на «привет из Лапландии», Маша прищурила глаза и медленно отпила кваса. — Его визуализация с последующей материализацией ничуть не противоречит модели Уиллера. Особенно если принять во внимание концепцию Эйнштейне-Розеновских туннелей искривлённого пространства…

— Ага! И превосходным образом сочетается с идеями Теияра де Шардена о психическом гиперуниверсуме. — Окончательно забыв о хлебе насущном, Звягинцев поднес к глазам загадочное образование, и на губах его заиграла восторженная улыбка. — И обрати внимание, Марина, оно материализовалось в виде спирали, что навряд ли случайно. Весь космос, все мироздание состоит из спиралей. От галактик до вакуумно-квантовых вихрей. Видимо, это элемент кода… единого кода единого мира, заложенный природой-матерью в фундамент всего живого и неживого… Тут тебе и знаменитая двойная спираль Уотсона-Крика, молекулярная модель генетического кода… А торсионные поля, которыми мы, собственно, занимаемся? — Он вдруг замолчал, осенённый неожиданной мыслью. Рывком поднялся и едва ли не бегом устремился к себе, коротко бросив на ходу:

— Маша, наливай чаю, там рулет в холодильнике. Вишнёвый…

— «Не женитесь на курсистках, они толсты, как сосиски», — вздохнул Скудин, когда умчавшийся по коридору профессор более не мог его слышать. — Кто такой хоть этот ваш Джозефсен? Иностранный шпион? Может, я с ним пиво где-нибудь пил?..

В его голосе звучала тоска. Перед Машей можно было не притворяться. Угодив на работу в НИИ, он изо всех сил старался соответствовать, но получалось далеко не всегда. Образования не хватало. Ох, джунгли!.. Насколько там иной раз было проще…

— Брайен Джозефсен — нобелевский лауреат. — Маша поднялась, включила электрочайник, стала потрошить вишнёвый рулет и с торжеством продемонстрировала Скудину срез:

— Ага! Кстати-то о спиралях… Так вот, Джозефсен создал теорию о возможности существования параллельных миров. Кино смотрел небось?.. Где эти самые туда-сюда прыгают?

Скудин кивнул.

— Как ты понимаешь, — продолжала она, — в действительности всё сложней. Параллельные миры не то чтобы соприкасаются с нашим… Джозефсен пишет, мы их не воспринимаем, так как наше сознание сковано бременем догм и формальной логики. Тем не менее, структуры высших измерений в наш универсум всё-таки иногда проникают. Он их называет «синтроподами», или тенями многомерных структур. Понимаешь?.. Время мыслится как особого рода квазиматериальная сущность…

Не зря говорят, будто один из признаков настоящего учёного — это способность объяснить, чем он занимается, последней уборщице на примере водосточной трубы. Если это верно, то Маша, без сомнения, была настоящим учёным. Умела растолковать мужу-спецназовцу так, что он хоть и на пределе, «в осях», но всё-таки понимал. Скудин снова кивнул.

— …Как связующий материал, соединяющий воедино всё сущее. Тем самым оно не внесущностно, оно есть сама жизнь. Можно даже утверждать, что нет вообще ничего, кроме времени. Еще Эйнштейн говорил, что деление на прошлое, настоящее и будущее есть не что иное, как иллюзия. Хотя достаточно устойчивая…

— «И много преуспел в изучении Дзынь», — процитировал Скудин писателя Успенского. Маша свободно витала в мирах, где он был так же беспомощен, как сама она — в дремучем Кольском лесу. Тут не только приключения богатыря Жихаря можно припомнить…

— …Короче, мой дорогой, вся наша так называемая эволюция — просто историческая парадигма. Идея, порождённая убогим трёхмерным мышлением при линейном одномерном понимании времени. Академический нон — . сене! Вероятно, существуют универсумы, движущиеся в обратном направлении. А уж более растянутые или сжатые во временном отношении, чем наш, — наверняка! — За такие пассажи, — проговорил Иван задумчиво, — тебя в средние века знаешь бы что?..

— Ну и совершенно не обязательно, — фыркнула Маша, уютно устраиваясь подле него на диване. Были всё-таки вселенные, равно понятные им обоим. — Иногда, говорят, приходил добрый молодец и спасал красную девицу… Вырывал из лап инквизиции…

Кнопик, учуяв десерт, рысью заявился в кухню, мастерски сделал стойку и заскулил, жалобно тряся бородой. Сладкое он готов был жрать без меры, с волчьим аппетитом, совершенно не заботясь о фигуре. Пока барбос блаженствовал над кусочком рулета, а Маша ораторствовала, Иван одолел чашку чаю и задумчиво закурил. Слово «синтропод» вызывало у него какие-то ассоциации из мира животных. Он бы так обозвал не Машину закорючку, а скорее уж тех… котоподобных. Со зрачками и сплюснутыми ушами…

— Итак, Ванечка, всё во власти хронального, колеблющегося с крайне высокой частотой поля… — Маша наконец выдохлась и тоже занялась чаем. Тем временем послышались торопливые шаги, и на кухне появился Звягинцев. В руке у него был альбом с таинственными изображениями пустыни Наска:

— Марина, ты только посмотри! — С торжествующим видом он указал на гигантскую обезьяну, нарисованную тысячелетия назад, рядом выложил на глянцевый лист «привет из Лапландии». — Идентичность стопроцентная, хоть на компьютере проверяй. Вот хвост мартышки, вот твой… синтропод. Обе спирали, без сомнения, образованы парными потоками временной энергии, направленными противоположно. То есть древние прекрасно знали о динамическом хрональном равновесии и символически запечатлели это на рисунке. А твой образец, Марина, — что материальное подтверждение их гениальной догадки. Истоки которой, несомненно, в сокровищнице земной протоцивилизации… — Он сдёрнул с носа очки. — Всё возвращается на круги своя!..

— Субатомная голографическая концепция поля, — подсказала Маша.

— Вот именно. Когда ещё Анаксимандр рассуждал об алейроне? А Пифагор с его утверждением о двойственности мира?.. Пожалуйста: антивещество, работы англичанина Уотсона…

— Сдаётся мне, папа… — Маша отставила в сторону блюдечко и наклонилась вперёд, став похожей на пантеру перед прыжком. — А не слабо нам теперь выделить квант хрональной праматерии, а?.. Той самой «временной субстанции» алхимиков… Даёшь?!!

Глаза её засверкали. Скудин вспомнил, как она обнимала его на полянке.

— Ну конечно, умница, ну конечно! — Звягинцев снова вскочил, возбуждённо закружился по кухне. Так он расхаживал по лаборатории во время важного эксперимента. — Мы развернём эту спираль! Да тут, пожалуй, вся современная концепция вакуума на попа встанет!..

…Вот так у нас в России происходят перевороты в науке. На кухне за чаем…

Два месяца спустя подполковника Скудина вызвали в Москву. Маша самолично отвезла его в аэропорт на «девятке», покинувшей ради такого случая крытый зелёным рубероидом гараж возле помойки. Небо было хмурое и сочилось дождём, но никаких метеорологических кризисов не ожидалось, так что самолёт отбывал без задержки. Маша с Иваном подкатили, что называется, впритирку к окончанию регистрации и только успели торопливо поцеловаться возле стойки московского рейса, бесследно заглаживая лёгкую размолвку, случившуюся накануне. Скудин убежал на посадку и без каких-либо приключений добрался в столицу, чтобы сразу, пока самолёт ещё бежал по дорожке, позвонить с мобильника жене в лабораторию. Они поговорили, слегка посекретничали, посмеялись каким-то своим пустякам, ничего не значившим для посторонних…

А спустя неполные сутки по всем главным телевизионным каналам показывали один и тот же сюжет. О взрыве и грандиозном пожаре в санкт-петербургском НИИ под скромным названием «Гипертех». С неисчислимым материальным ущербом и, что самое скверное, с человеческими жертвами..

Закопчённый и смертельно усталый огнеборец, отснятый на фоне ещё сочащихся дымом руин, заявил об отсутствии радиационного и химического заражения и уверенно назвал в качестве причины возгорания самую что ни есть бытовую оплошность сотрудников. Что-то вроде вовремя не выключенного кипятильника… Однако Иван, услышавший о пожаре далеко не из выпуска новостей, ЗНАЛ. ТЕЛЕВИЗИОНЩИКИ ВРАЛИ. В интересах дела, конечно… Как всегда… На этот день у Маши в лаборатории был назначен стратегический опыт по изучению свойств пространства и времени. Что-то там такое собирались в мартышкин хвост закрутить с помощью лазеров и магнитного поля. Не то, наоборот, раскрутить…

Иван, без звука отпущенный генералом, прилетел назад в Питер через три часа после катастрофы, и его худшие опасения подтвердились. Профессор Звягинцев отыскался в больнице. С гипсом на левой ноге. А вот Маши в числе тех, кто выскочил из здания сам или был вытащен пожарными, не обнаружилось.

Лаборатория, где проводили безобидный — согласно замыслу — эксперимент, выглядела сущим Чернобылем. Тяжеленные стальные шкафы на другом конце обширного зала были раскиданы, точно обувные коробки. А трое сотрудников, хлопотавших в тот момент непосредственно возле установки, так и не были найдены. Ни среди живых, ни среди мёртвых.

Только жирные хлопья сажи гроздьями свешивались с потолка…

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ОДИН ДЕНЬ ИВАНА СТЕПАНОВИЧА

Сундук мертвеца

— Ну, Господи, благослови! — Перекрестясь, Натаха сбросила полусапожки от Армани, тяжело вздохнула и, ловко наворачивая портянки, переобулась в кирзовые «прохаря» — великоватые, грязные донельзя. Теперь сменить кожаную куртку на замызганный ватник, прикрыть модную стрижку шапчонкой-петушком, натянуть замшевые, на меху, перчатки — и всё по железке, готовность ноль. Большой стройностью Натаха не отличалась, а потому, поёрзав на автомобильном сиденье и согнувшись-разогнувшись несколько раз, изрядно запыхалась.

Почему «боевое» снаряжение нельзя было стирать и почему переодевались всегда в машине, а не, например, дома, — Натаха и её спутники, наверное, не взялись бы ответить. Должно быть, первый раз всё состоялось стихийно, а потом стало традицией, нарушать которую они уже не решались. Люди, занимающиеся делом принципиально непредсказуемым и зачастую опасным, почти все весьма суеверны. Бытие определяет…

Серый, сидевший на водительском месте, деловито обездвиживал «Мерседес» — малтилок, грабли на педали, кочергу на руль, карточку антиразбоя на грудь, поближе к сердцу. Потом тоже принялся переодеваться. Делать это, не вылезая из-за баранки, было ещё неудобнее, чем на заднем сиденье.

— Надо было всё же тебе священный долг-то исполнить. — Юркан, сидевший сзади, рядом с Натахой, уже завершил облачение и теперь, ухмыляясь, наблюдал, как Серый неловко натягивает общевойсковые, болотного колера защитные бахилы. — Не вертелся бы сейчас, как уж на сковородке. В непобедимой ведь как? Не умеешь — научим, не хочешь — заставим…

Это тоже была семейная шутка, традиционно произносимая при каждых сборах «на дело». Лет двадцать назад Юркан избавил кореша Сергуню от армии. Путём инсценировки нападения. С печальным результатом в виде сотрясения мозгов, якобы перешедшего в «УО» — умственную отсталость; в те благословенные времена медики наивно считали, будто недоумки армии не нужны. Самого «нападавшего» стукнуть по кумполу было некому, и он вскоре загремел прямым ходом в Афган. Где заработал, вначале гепатит, а потом душманскую пулю. От всего этого теперь плохо гнулась рука и нутро не принимало ни вина, ни пива — только водочки, да и то по чуть-чуть. Вот такие воспоминания.

— Всё! Зер гут, камараден! — выдал Серый ещё одну ритуальную фразу. Справился наконец с бахилами и натянул старую, неимоверно грязную курточку-болонью. — Выходим, господа!

Вылезли, взяли из багажника сумки и под вяканье принявшего стражу «Клиффорда» двинулись проходным двором на соседнюю улицу. Был пятый час вечера, самое подходящее время. Люди возвращались с работы, малышню вели по домам, бомжи ещё промышляли вдали от берлог… Никто не помешает.

Вскоре они подошли к большому четырехэтажному дому, сразу видно, расселённому, — с улицы он был заколочен.

— Лево руля. — Серый, ходивший сюда на разведку, уверенно свернул за угол во двор, и они увидели свисающую на одной петле дверь некогда чёрного, а в советские времена самого что ни есть парадного входа. — Медам, месье, прошу!

Всё было как всегда. Изнутри густо тянуло зловонием.

Постарались кошки, бомжи и случайные, скорбные животами прохожие.

— Никакой сознательности в народе… — раздражённо бормотал Юркан, первым поднимавшийся по загаженной лестнице. Он внимательно смотрел под ноги, стараясь ни во что не ступить. Юмор ситуации состоял в том, что им самим, если всё пойдёт хорошо, предстояло покинуть это здание лишь через несколько часов. А это значило, что в миазмы разорённого дома вольётся и их скромная лепта.

Между тем когда-то, при жизни, дом был вправду очень славным. Даже в старой части города не всюду встретить подъезды, сплошь выложенные рельефными изразцами, и эти изразцы за сто лет не утратили ни блеска, ни красок, подобранных с изяществом и художественным вкусом. Вился с плитки на плитку совершенно живой плющ, сквозь густые листья синел заброшенный пруд, в таинственном полумраке расцветали золотые и белые лилии…

Хоть отколупывай и к себе в квартиру тащи. Натаха по-хозяйски осматривалась по сторонам:

— Однако хороший дом, почти не разбомбленный[15], так, падальщики[16] поковырялись…

— Дай-то Боженька, чтобы без «синего фона», — проворчал Юркан.

— Типун тебе на язык! — Натаха сразу остановилась и проворно поплевала через левое плечо:

— Тьфу, тьфу, тьфу!

— Ты, Юрка, накаркаешь. — Серый зачем-то выключил фонарь и сказал с нарочитой бодростью, словно объясняя кому-то:

— Мы честные чердачники, не могилы роем…

И не двинулся с места, пока жадно, в две затяжки, не выкурил затрещавшую сигарету.

Воистину профессиональный фольклор ещё ждёт своих Колумбов от филологии. Может, когда-нибудь и дождётся. Начали же у нас с грехом пополам изучать воровской эпос, подвели теоретическую базу под детские страшилки о Чёрной Руке… Так вот, на любом заводе, где есть хоть одна мало-мальски серьёзная печь. вам непременно расскажут, как однажды сломался манипулятор, шурующий в этой самой печи, и, ухватив за шкирку, поволок в пламя рабочего. Люди, лазающие под землю, поведают про Горбатого каменотёса и «дедушку Шубина» (именно так, с маленькой буквы), устраивающего завалы. Ну а «синий фон» — это бич Божий профессиональных кладоискателей. Кто видел его — утверждает, будто это такое свечение ярко-синего или голубого тона. Вот только видевших и способных позже что-либо утверждать очень немного, ибо встреча с «фоном» обычно заканчивается гибелью или умопомешательством. Потому как вызывает он панический страх, предвещает всевозможные беды и даже может выдернуть все кости, оставляя от человека бесформенную кровавую груду. «Ведьмин студень» братьев Стругацких, но не где-то «у них там», а здесь у нас в России, в Питере, и, если подумать, все соглашаются, что дыма без огня не бывает…

…На чердак вела лестница с обломанными ступенями. Первым по ним вскарабкался Серый. Он поднялся легко, без напряжения: не зря (даром что головкой ударенный) занимался когда-то самбо и «работал по камээсу»[17]. Следом влезла Натаха — именно влезла, задыхаясь, пыхтя, любовь к компьютеру и эклерам давала о себе знать. Юркан одолел ступени последним, проклиная раненую руку и вполголоса матерясь.

На чердаке царили грязь и полумрак. Пол был покрыт вековой слежавшейся пылью, неким подобием не то ваты, не то войлока, при малейшем сотрясении испускавшим густое, медленно оседавшее облако.

— Ну, приступим, благословясь… — Осмотревшись, Серый вытащил из сумки маленькую мотыгу, отошёл в угол и, отворачивая лицо, принялся рыхлить «археологический слой». Потом достал лопатку и опустился на корточки, деловито начиная раскопки.

— Аминь. — Натаха и Юркан тоже взялись за мотыжки, пыльная туча поползла к стропилам из трёх углов сразу. Процесс пошёл.

Скоро все надсадно кашляли, но респиратора не надел ни один. Не признавали. Хотя и могли купить в ближайшем хозяйственном магазине. Расея…

— Есть контакт! — скоро крикнул из своего угла Серый. В его руках тускло мерцала здоровенная пивная бутылка, украшенная горделивой надписью полукругом: «Калинкин. Петроград. Заявлено отделу промышленности».

— Десять баксов, — ободряюще прокомментировала Натаха. Да уж — это вам не современный «Калинкин», посуду от которого ещё не всюду берут, а если берут, то за гроши!

Сама «атаманша» тоже не теряла даром времени и была по обыкновению удачливей мужиков. На свет Божий явилась петля из красной муаровой ленты с тонкими желтыми полосками по краям. Потом золотой галун от офицерского погона с двумя малиновыми просветами и тремя звёздочками, вышитыми мишурой.

— Подполковник Стрелков! — Сразу заинтересовавшись, Юркан подошёл поближе, осторожно осмотрел находку. — А ведь это скорее всего темляк. Цветов ордена святой Анны. — И деловито прокомментировал:

— Обычно жаловали за геройство.

Мог ли знать храбрый боевой офицер, принимавший награду, где она в конце концов окажется и какие руки её будут держать…

Между тем процесс споро шёл вглубь и вширь, постепенно охватывая всю чердачную площадь. Одна за другой из пыли извлекались находки: аптечные пузырьки с двуглавыми орлами, позеленевшие монеты, пара непонятных медяшек с эмалевыми глазками, старинные пуговицы. Всеобщее ликование вызвала находка Юркана — четырёхгранная бутылочка, сплошь покрытая рельефными ликами святых и испещрённая славянской вязью. «Вера твоя спасет тя, — значилось на одной из граней. — Иди с миром. Святая вода Угрешского монастыря».

— Вот он, опиум для народа! — Натаха восхищённо повертела бутылочку, любовно погладив, вернула хозяину. — Полета баксов, Юркан. С тебя причитается!

— Да уж, — тот убрал добычу в сумку и, вытерев трудовой пот (на лице образовались грязные разводы), внимательно оглядел чердак. — Да, как говорил Горбач, вот где собака порылась. Здесь, пожалуй, всё.

Отдых получился коротким — особо рассиживать было недосуг. Выкурили по сигаретке и спустились вниз, в квартиры. Вскрывать полы, простукивать стены, методично взламывать подоконники…

— Хор-роший дом! — Юркан потрогал медную, отлично сохранившуюся ручку на первой же двери, но брать не стал. Шагнул внутрь квартиры и вытащил титановую фомку:

— Ну-с, приступим…

Это раньше, пару лет назад, поиск ручек, шпингалетов и прочей фурнитуры был прибыльным делом. Отчищенная от краски и окислов, отполированная специальной пастой, «медяшка» расходилась влёт и приносила за месяц до полуштуки баксов дохода. Теперь рынок заполонили новоделы, и покупатель, сбитый с панталыку блестящими импортными финтифлюшками, перестал ценить настоящую вещь. Сбили, сволочи, цену!

— Сама пойдёт!.. — Юркан с Серёгой стали с треском отрывать половицы. Под ними в серой лохматой пыли кое-где виднелись монеты, в основном советские копейки выпуска шестьдесят девятого года. Видимо, играли свадьбу, и молодых по традиции осыпали деньгами. А может, дети баловались, устраивали между перекрытиями «клад»… В общем, мелочевка, ничего особенно интересного. Натаха критически посмотрела на парней и занялась подоконником. Распотрошив его, она сунула руку в открывшееся углубление и извлекла завёрнутый в промасленную тряпочку револьвер. Рядом лежало разрешение на право его ношения, выданное в 1918 году Василеостровской ЧК на имя некоего Хаима Абрамовича. Носившего смешную фамилию Сруль.

— Наградной! — Юркан поскрёб ногтем золочёное рифление, игравшее в луче фонаря. — Самовзводный, вот это я понимаю! К нему шашка вообще-то полагалась… Золотое оружие за доблесть. Зуб даю, что Сруль его спёр…

Натаха торопливо полезла в тайник проверять, нет ли там ещё и золотой' шашки, а Юркан высыпал в ладонь тупоголовые патроны, поставил на место барабан, нажал спуск:

— Ишь ты! Полный порядок! Хоть сейчас буржуев стрелять… — Щёлкнул пару раз курком, зарядил наган, вернул Натахе:

— Дома только не храни, стрёмно.

Та фыркнула:

— Не учи задницу вытирать.

Оружие она действительно находила не впервой, правда, так и не выучилась в нём разбираться.

Кладоискатели двинулись дальше. В соседней комнате на полу валялись грязный матрас, тряпьё, пустые флаконы отравы, именуемой в народе «красная шапочка»… И повсюду — кучи дерьма.

— Бомжи! — Серый сплюнул с отвращением, выругался. — Гадят, где живут, сволочи. Всё, больше не буду от «Бочкарёва» бутылки им оставлять.

Запашок в комнате вправду стоял — хоть оглобли заворачивай. Впору пришёлся бы даже не респиратор, а полный противогаз. Однако порядок есть порядок! Назвался чердачником — о белых перчатках можешь забыть. Чертыхаясь, крутя носами, троица начала потрошить бомжовник и вскоре лишний раз убедилась, что, не извалявшись в дерьме, ничего в этой жизни не добьёшься. В толстой капитальной стене опять же под подоконником Натаха вскоре настукала ещё один тайник. Когда оторвали фанерный лист, обклеенный грязными обоями, стал виден старинный, сугубо довоенного образца чемодан. Фанерный, лакированный, с деревянными рёбрами, чтобы не царапался и легче скользил по полу, если придётся тащить. Должно быть, примерно в такой и укладывал свой немудрёный скарб герой «Поднятой целины». Сколько лет пролежал чемоданчик в своём тайном гнезде, сколько поколений успело вырасти и состариться, не подозревая, что за тонкой фанеркой ждёт своего срока натуральный — натуральнее некуда — клад?..

— Ну, Натаха, в ЧК тебя носили бы на руках!.. Ты у нас часом не экстрасенс-лозоходец? — Серый попробовал вытащить чемодан, но тот сидел плотно, и подгоняемый нетерпением кладоискатель стал выкорчёвывать его фомкой:

— Не могли побольше дырку сделать, гады… спешили, наверное… Или просто намертво врос?

— Э, аккуратней! — заволновалась Натаха. — Раритет мне не попорть!

— Сама не учи, — буркнул Серый, налегая покрепче. Наконец чемодан отделился от стены и тяжело вывалился наружу. При этом внутри отчётливо брякнуло. Натаха жадно схватила его за ручку и попробовала оттащить для осмотра и вскрытия, но едва смогла сдвинуть с места. Что бы там, внутри, ни хранилось, явно это были не штопаные рубашки коммуниста Давыдова!

— Ни хрена себе подарочек! — Серый с подошедшим Юрканом кое-как выволокли добычу на середину комнаты, начерно обмахнули от пыли и кирпичного крошева. Натаха потянулась к замкам, каким-то чудом не заржавевшим…

…И в это время на лестнице послышались голоса и шаги, заставившие чердачников насторожиться, а ещё через минуту в комнату ввалились её нынешние обитатели — двое пьяненьких граждан, выглядевших классическими иллюстрациями к слову «говнюк». Да и то сказать, разило от обоих так, будто всю сознательную жизнь они провели в выгребной яме.

Обнаружив в «своей» комнате неожиданных посетителей, бродяги сперва заторможенно уставились на «оккупантов». Потом оказалось, что они пребывали как раз на том градусе, когда русский человек начинает выяснять отношения.

— На н-н-нашу плацкарту! — возмутился более рослый. Страшно округлил щёлки глаз… и вдруг бешено заорал, затопал, брызгая слюной:

— Ушатаю! Разд-д-дербаню! На ноль помножу!..

Мирного обывателя подобное в самом деле могло перепугать не на шутку, и, похоже, бомжи не раз уже имели случай в том убедиться. Второй говнюк стоял молча, пускал пьяные слюни и, глядя на товарища, радостно кивал — да, да, мол. Он такой. Замочит враз!

Юркан, сидевший на корточках, медленно поднялся. Какая там плохо работающая рука, какая больная печёнка! Разворот плеч, нехороший блеск глаз, отчётливо различимый даже в потёмках… Это, был не спектакль. Это… в общем, сразу видать, что ДЕЙСТВИТЕЛЬНО замочит и не чихнёт.

— А по рогам? — спросил он вроде негромко, но голосистый бродяга почему-то мигом умолк. — Есть желающие?..

Желающих не Нашлось.

Юркан сплюнул в сторону бомжей и кивнул Серому с Натахой на чемодан:

— Пошли отсюда, а то вконец говном провоняем… В длинном коридоре бывшей коммуналки они завернули в первую же попавшуюся комнату, вновь опустили тяжеленный чемодан на пол и, изнемогая от любопытства, открыли-таки устоявшие перед десятилетиями замки.

…И картина открылась такая, что от увиденного Натаха ахнула, Юркан обалдело перекрестился, а Серый тихо и восторженно загнул в семь этажей. Всем троим, читавшим в детстве Майн Рида и Стивенсона, полезли в голову мысли о свирепых и коварных пиратах… о побелевших скелетах, указывающих на юго-запад… о зарезанных и удушенных компаньонах. Десяток человек на сундук мертвеца… Йо-хо-хо и бутылка рома…

Это поистине была удача, которая выпадает один раз в жизни. Не чаще.

— Ну вот, братцы, теперь мы можем и завязать… — тряским шёпотом выговорила Натаха; — Здесь на всех хватит…

Она не договорила.

Громоподобно хлопнула дверь с лестницы, и в коридоре послышались шаги. Тяжёлые, полные уверенности и ощущения силы, они заставили троицу кладоискателей затаиться и замереть не дыша. Потом что-то щёлкнуло, и прозвучал голос:

— Первый, слышишь меня? Попали в цвет. Заходим… Голос вроде как голос, но было в нём что-то очень нехорошее. Что-то, вызывавшее желание немедленно оказаться где-нибудь в другом месте. Как можно дальше отсюда…

— Конкурирующая фирма, мать их… — одними губами выдохнул Серый и, видимо не надеясь на самбо, вытащил нож-прыгунок. Щелчок лезвия показался оглушающе громким. — Похоже, сваливать надо…

— Нет уж, на хрен! — Сверкнув глазами, Натаха схватила револьвер, стволом указала на добычу:

— Сука буду, не отдам!

Парни даже не подумали снисходительно улыбнуться. Они знали, что безобидная с виду любительница пирожных была способна на ярость загнанной кошки. Пару лет назад она у них на глазах так отделала фомкой конкурента-беспределыцика — небось мало не показалось. Опять же и содержимое чемодана было таково, что бросить его при первом признаке опасности — потом себе не простишь…

Юркан подкрался к двери и осторожно прижался к ней ухом. То, что он там услышал, весьма ему не понравилось.

— Ребята, это не конкуренты… — В голосе афганского ветерана послышался натуральный испуг. — Что-то не видел я раньше чердачников с рацухами… Спецы или бандиты, как пить дать… Короче, линяем по-тихому…

И в это время из бомжовника раздался ужасающий рёв. Утробный, животный, бессмысленный. Так кричат в нестерпимой муке, когда человеческое существо преображается в ком страдающей плоти, лишённой воли и разума. На миг смолкнув, вопль тут же возобновился на более высокой ноте и сорвался на визг.

— Дай-ка мне… — Смутная угроза сменилась реальной, и Юркан пришёл в чувство первым. Он вынул из ватной Натахиной руки револьвер, взвёл курок, нахмурился, бесшумно приоткрыл дверь и осторожно глянул в щёлку:

— Выходим…

Серый с Натахой как перышко подхватили на руки чемодан, который только что с трудом двигали по полу, и на цыпочках, не дыша, следом за Юрканом двинулись по коридору. Стихающие звуки человеческих страданий послужили беглецам жутковатым, но надёжным прикрытием: ТЕ были слишком заняты. Кто из них различит тихие шаги, нечаянный скрип рассохшейся половицы… Обливаясь потом, трое чердачников наконец выбрались на лестницу… и тут нервы сдали у всех троих одновременно. Стало некогда думать ни о «Первом», возможно ждущем внизу, ни о дерьме под ногами. Серый, Натаха и

Юркан сломя голову припустили вниз по скользким, густо загаженным ступеням и, не иначе, помогла святая водичка, давно высохшая в старинной бутылке! — достигли парадного, некоторым чудом не напоровшись на засаду, не свернув шеи и даже не уронив чемодан. Выскочили на улицу, бросились бегом через двор… и, с выпрыгивающими из горла сердцами, еле заставили себя подойти к «Мерседесу» нормальным человеческим шагом, не привлекая нежелательного внимания. Вякнул «Клиффорд», взревел двигатель, и «Мерс» резко, с проворотом колёс, улетел в транспортный поток, довольно бурный, несмотря на вечернее время. На часах была половина одиннадцатого…

Настоящий полковник

Рита-Поганка переминалась с ноги на ногу и чувствовала, что неотвратимо превращается в сосульку.

Её бабушка Ангелина Матвеевна, выросшая под Краснодаром, а ныне коротавшая старость у внучки, непререкаемо полагала: порядочному рынку следовало открываться часов этак в шесть утра, а к полудню — полностью прекращать свою деятельность. Увы! Что справедливо жарким летом в благословенных южнорусских губерниях, то совсем не обязательно работает в Санкт-Петербурге, на Варшавской улице, в месяце марте. Рано утром, когда ростовчане и краснодарцы стремятся переделать «по холодку» как можно больше дел, платёжеспособному Питеру не до покупок. Народ либо едет на службу, либо ведёт в школу внуков, либо же ещё не проснулся. Так что как следует, в полную силу, Варшавский продовольственно-вещевой рынок принимается функционировать часам этак к одиннадцати. В данный момент до этого было весьма ещё далеко…

Молодая женщина, к которой за острый язык и непредвзятость суждений начало уже прочно прилипать прозвище «Поганка», поправила пальцем свечку, горевшую в большом аквариуме с цветами, и посмотрела в небо — пасмурное, разрисованное багровыми рассветными клочьями. Да уж, «по холодку»!.. Ночью опять прошёл снег. Может, самый последний снег перед тем, как всё возьмётся таять уже окончательно…

Рита переступила с ноги на ногу в огромных — валенках с замызганными галошами… И вспомнила, как в прошлом году они что-то отмечали у подруги на даче, и тоже всю ночь шёл снег, так что утром подругин муж еле пробился по заваленной улице на своём «Москвиче». Тогда было весело: истошно взвывал двигатель, буксовали колёса, три хохочущие женщины дружно толкали в корму… Через неделю ожидался уже апрель, и они, помнится, сообща постановили: вряд ли ещё следует ожидать больших снегопадов. Ну так вот — на небесах явно услышали их легкомысленный трёп. На другую же ночь уходящая зима расстаралась и выдала всё, на что не могла раскачаться в свои «штатные» месяцы. Питерский спецтранс двое суток потом не мог отскрести проспекты, а тот дачный посёлок (куда спецтранс наведывался исключительно по великому блату, подкреплённому длинным рублём) завалило по окна. На радость местным калымщикам с их всепогодными «Нивами», тут же выехавшим спасать из российских сугробов погибшие там «Гранд Чероки» и «Мицубиси Паджеро»…

— Тьфу-тьфу-тьфу!.. — Рите-Поганке очень не хотелось, чтобы на небесах её подслушали снова. За неполный месяц, что она здесь работала, ей до смерти надоел холод. Но хуже всего было то, что Варшавская улица действовала как аэродинамическая труба. Причём непонятно в какую сторону. Не только южный и северный, но также все прочие ветры достигали здесь неистовой силы. К изучению этого явления следовало бы приставить учёных. Рита была далека от науки, она знала только, что скоро обзаведётся хроническим насморком, и ей это не нравилось.

Ладно!.. Уже совсем скоро пойдут покупатели, и о холоде на некоторое время удастся забыть…

Женщина похлопала себя по бокам руками в толстых засаленных рукавицах. От резкого движения с ближнего мусорного бачка взлетел голубь. Впрочем, рыночный сизарь, привыкший хватать съестное прямо из-под человеческих ног и собачьих носов, был не пуглив и скоро опустился обратно. Рита пригляделась… Сначала ей показалось, что у голубя прилипли на головке снежные хлопья. Но нет — пушистый белый гребешок, каких вообще-то у голубей не бывает, явно не имел «внешнего» объяснения. Он просто там рос.

«Мутант! — Рита невольно покосилась на обгорелые руины многоэтажного здания, отчётливые и жуткие на фоне светящегося серого неба. (Обычно она изо всех сил старалась в ту сторону не смотреть.) — На том спасибо, не двухголовый… Чего только не дождёшься… в наше-то время да в здешних местах…»

Однако допускать мысль о мутантах, возникающих непосредственно рядом, совсем не хотелось, и Поганка решила: а может, голубь был просто такой породистый. Пушисто-хохлатый. С чьей-то голубятни улетел, удрал, наверное, чтобы не съели. Держат ведь, говорят, некоторые до сих пор…

Решив проверить это предположение, Рита отошла от своего аквариума и осторожно потянула к сизарю раскрытую ладонь, выпростанную из рукавицы. Пальцы у Риты были именно такие, какие бывают у тридцатипятилетней женщины «со следами высшего образования», не от хорошей жизни подавшейся в рыночные торговки. Ещё не опухшие-оплывшие-бесформенные, но уже огрубевшие, с красными пятнами на костяшках. И ногти — наманикюренные, но обломанные и обгрызенные…

По Ритиной логике, домашний породистый голубь из голубятни должен был быть совершенно ручным. Увы!.. Чистота её намерений вызвала у обладателя хохолка вполне обоснованные подозрения. Когда рука приблизилась на критическое, с его точки зрения, расстояние, мутант — или не мутант, кто его разберёт — захлопал крыльями и нервно взлетел. Женщина вздохнула, проводила его взглядом и тут увидела, что к ней приближался первый за весь день покупатель.

О-о-о. Это был не совсем обычный покупатель. Вернее — совсем даже не обычный.

Он появлялся каждый будний день, весь неполный месяц Ритиной рыночной биографии, и остальные ларьки ему были без надобности. Его интересовали только «Цветы Кавказа», да и то, надо думать, не из-за особой Поганкиной привлекательности, а потому, что других цветочников поблизости не наблюдалось. Они с Ритой уже вторую неделю здоровались, даже иногда обсуждали погоду, и надо ли говорить, что она загодя откладывала для него цветочки получше, а выбранный продавала со скидкой, возмещая затем разницу за счёт других покупателей. Обыкновенных.

Она только никак не могла решить для себя, кто же он такой.

Одет всегда очень добротно. Явно не бедствует. Розочки по полтинничку берёт не поморщась. Но не из новых русских. Рылом не вышел. У тех ряшки… как бы поприличней сказать… такие авторитетные. А этот — сала ни грамма, скулы углами. И новый русский приезжал бы на «Мерседесе», а этого привозит тёмно-зелёная «Волга», и сидит он спереди-справа, рядом с водилой. Был бы лет па двадцать постарше — Рита сочла бы его руководителем предприятия старого советского образца. Замдиректором или вовсе директором. Может быть (судя по тому, как он всегда поступал с купленным у Риты цветком), даже того научного института с обманчиво-нейтральным названием, который раньше занимал сгоревшее здание… Хотя нет. Таких советских директоров отродясь в природе не бывало. Где лысина, где нездорово-отёчная физиономия и деревянная фигура завтрашнего инфарктника?.. Фиг вам. Олимпийский чемпион на покое. А может, и не на покое. От того места, где всегда останавливалась машина, и до Ритиной «точки» вела асфальтовая дорожка, сплошь покрытая чудовищным гололёдом. С раннего утра дорожку до зеркального сияния раскатывали весёлые студенты из расположенных поблизости общежитии. Потом, ругаясь и шаркая, добавляли глянца рыночные покупатели. Так вот, мужчина ходил по этом катку, совершенно не осторожничая. Но Поганка ни разу не видела, чтобы он поскользнулся:

Он подошёл, поздоровался, и Рита радостно захлопотала:

— Вот свеженькие, очень советую… Долго не вянут и холода не боятся… Хозяин завёз, небось думал — к праздничку раскупят. А наши и не думали…

Праздничек действительно ожидался не из тех, на которые россияне привычно дарят цветы: годовщина выборов Президента. Мужчина кивнул и вдруг спросил:

— А куда пивной ларёк делся? Конкуренты украли? Упомянутый ларёк он не посещал никогда, но тот факт, что на его месте остался лишь рельефный след на снегу, оказывается, заметил. «Ишь, какие мы наблюдательные… А со стороны кажется — ни налево, ни направо не смотришь…» Вслух она ответила:

— Так разорились. Вы слышали, может? В который раз пиво закупили, а оно взяло и скисло. Начали торговать, мужики чуть стёкла им не побили… Да что пиво — молоко долговременное, в пакетах, и то портится… даже в газете писали…

Мужчина интереса не проявил. Молча кивнул, взял протянутую Ритой бледно-лососёвую розу и вытащил кошелёк. «Да кто ж ты такой?» — в тысячу первый раз подумала рыночная цветочница. Не в пример некоторым, «её» покупатель не благоухал дорогими парфюмами и был коротко стрижен — хотя и не по-бандитски (а надо сказать, что мысль о бандитах у Поганки мелькала). Русые волосы были пушистыми ровно настолько, чтобы, несмотря на аккуратный ёжик. производить впечатление неисправимой кудлатости. В них блестела густая яркая седина. «А вдруг ты военный? — осенило вдруг Риту. — „Настоящий полковник“»…

Строчка из популярной песни, посвящённой на самом-то деле женскому одиночеству и несбыточному ожиданию принца, внезапно сработала как катализатор. На глаза навернулись слезы, выжатые вовсе не холодом и не поднявшимся ветром.

— Мужчина!.. — жалобно проговорила Поганка. — Вот вы всё ходите, ходите… цветочки берёте… А взяли бы да хоть разочек к бедной девушке в гости зашли! По-простому-то…

Он успев кивнуть ей на прощание, уже поворачивался идти. Занятый своими мыслями, он, конечно, не ожидал подобных речей (которые саму-то Риту застигли врасплох). Он вскинул голову и пристально посмотрел на неё. Ой, глаза были!.. Рентгеновские!..

— Так ведь побрезгуете… знаю я вас… — всхлипнула цветочница.

В настоящий момент её женская биография действительно сворачивала прямым ходом в тартарары. Отвернувшись, Поганка сердито высморкалась, буркнула «извините» и вытерла руку о некогда белый передник. И по ходу дела вспомнила, где последний раз видела точно такие глаза. Видела! Только на более молодом и специфически напряжённом лице. В приёмной Большого дома. вот где. Что характерно, цвет тех глаз Рига не запомнила. Не запомнила и теперь.

— Если бы брезговал, не покупал бы у вас. — неожиданно ответил мужчина.

— А… — Рита безнадёжно махнула рукой. — Я вообще-то во-о-он в том доме живу… Видите, где антенна сломанная висит? — Он не посмотрел, но терять было нечего, и она продолжала:

— Пятый подъезд, пятьдесят восьмая квартира… Предпоследний этаж… Мало ли… соскучитесь как-нибудь вечерком…

— Спасибо, — кивнул «настоящий полковник». Повернулся — уже окончательно — и зашагал вдоль решётчатой выгородки, гордо именовавшейся автосалоном. Он шел туда, где подпирал клочковатое утреннее небо пятнадцатиэтажный угловатый огарок бывшего «Гипертеха». Ритина подружка Натаха своими глазами видела, КАК ЭТО БЫЛО. Как рвались из окон раскалённые рыжие протуберанцы и по асфальту хлестали шрапнелью осколки стёкол, лопнувших от непомерной температуры, как теснились тревожно-красные машины пожарных и завывала «Скорая помощь», а поодаль стояли растерянные и продрогшие сотрудники института, выбежавшие из своих лабораторий в одних пиджачках и рабочих халатах. И лез в такое же утреннее — только осеннее и дождливое — небо клубящийся дымный столб, сплошной и монументальный, словно в передаче про камчатский вулкан, но вулкан — это далёко и по телевизору, а здесь всё происходило прямо посреди Питера — и ОЧЕНЬ взаправду…

…Тёмно-зелёная «Волга» тронулась с места и не спеша передвинулась к перекрёстку, чтобы подобрать Поганкиного покупателя и не заставлять его далеко возвращаться. Всё как всегда, всё по заведённому ритуалу. Почти на самом углу беспомощно замер большой импортный джип. Возле него раздраженно метался владелец — насколько могла разглядеть Рита, с физиономией не то что «семь на восемь», а что ни есть «семнадцать на восемнадцать». Ещё одна закономерность. Именно в этом месте Рита почти каждый день наблюдала заглохшие иномарки. Явно не нравилось что-то тонкой импортной электронике. Отечественные автомобили, примитивные и надёжные, как утюги, брали иномарки «на галстук», и метров через сто те заводились как ни в чём не бывало.

Водитель «Волги» вылез наружу и подошёл посочувствовать джиповладельцу. Тот, судя по жестам, прочувствованно и в ярких красках изложил ему свою точку зрения на случившееся. Потом вытащил сотовый и начал звонить. Кажется, из этого тоже никакого толку не вышло. Мужик так тряс маленький аппарат, словно собирался расколотить, его о заледенелый асфальт. Водитель «Волги» пожалел ни в чём не повинную технику: Подозвал багрового, точно свёкла, мордоворота и выудил из «Волги» трубку автомобильной связи. Та хоть и трещала помехами, реагируя на «нехорошее место», но связь обеспечивала. «Семнадцать на восемнадцать» набрал номер, дождался соединения и заорал так, что отдельные метафоры долетали даже туда, где стояла Поганка. Женщина прислушалась с пробудившимся профессиональным интересом.

Между тем её недавний собеседник, держа в руке розу, подошёл к рубчатому бетонному забору, который ограждал пепелище от бомжей, мародёров и малолетних любителей поиграть в сталкеров. Между монолитными плитами были щели, но такие, что не пролезла бы и кошка. Мужчина поднял голову и долго смотрел на изуродованный фасад. Туда, где раньше было одно из многих окно, и свет в нём, случалось, не погасал круглые сутки. Теперь…

— Спи спокойно, — проговорил он негромко. И опустил розу в щель, законопаченную раствором примерно на метр от земли. Он специально выбрал именно эту щель, чтобы не видеть, как цветок падает наземь с той стороны и остаётся одиноко и беззащитно лежать среди принесённых вчера, на той неделе, полгода назад… обращаемых и уже обращённых в прах дождём, морозом и временем…

Он молча постоял ещё немного, не обращая внимания на взгляды редких в это время прохожих. Потом вздохнул и пошёл к ожидавшей машине. «Семнадцать на восемнадцать» зябко топтался возле мёртвого джипа, свирепо вглядываясь в уличную даль — где там черти носят вызванную подмогу?.. Когда Ритин покупатель прошёл мимо него, он посторонился. Инстинктивно, без осознанной мысли о том, почему и зачем. А тот сел на правое сиденье «Волги» и кивнул водителю:

— Поехали.

Автомобиль тронулся, обогнул джип и скрылся из глаз. Женщина с безвкусно накрашенным, пятнистым от холода лицом, стоявшая возле аквариума с цветами, почувствовала себя очень несчастной, вздрогнула под толстой стёганой курткой и подумала: «Не придёт…» И правда — в самом-то деле, а что ему приходить?! Ему… такому… да в гости к какой-то вульгарной цветочнице, которой перед выходом на работу самой на себя в зеркало страшно смотреть?.. Им бы встретиться в другое время и в другом месте, когда она… Э, да что теперь. Взялся за гуж — не говори, что не дюж…

Рита оглянулась по сторонам: не видит ли кто? Быстро стянула рукавицу… извлекла из внутреннего кармана чистенький носовой платочек… промокнула глаза, высморкалась и воровато-быстро пшикнула в нос из импортного флакончика с лекарственным спрэем. Насморк, кажется, был настроен серьёзно.

Работёнка не для слабонервных

Как известно, учёные — это люди, удовлетворяющие своё любопытство за государственный счёт. Иногда государство им за это даже ещё и платит зарплату.

После того, как в достопамятном эксперименте что-то — что именно, до сих пор оставалось загадкой — — пошло не так и здание на Бассейной выгорело дотла, научно-оборонную контору с безобидным названием «Гипертех» оперативно переселили от греха подальше, под Гатчину. Туда, где неподалёку от объездной дороги тихо ветшал недостроенный гостиничный комплекс. Здания потребовали переделок, в некоторых корпусах ещё и до сих пор тянулся ремонт, но научным маньякам не до евростандарта. Был бы стол, куда поставить компьютер!

Мощный «Селерон» имел быстродействие за пятьсот мегагерц, но для задачи, над которой он в данное время трудился, и того было мало. Правду сказать, исследователей гораздо больше устроил бы хоть завалященький «Крэй»[18], но… на безрыбье…

В тридцать пятой лаборатории происходил очень долгий и трудоёмкий вычислительный эксперимент.

Компьютер негромко шуршал вентиляторами, обдувавшими перегретые от умственного усилия микросхемы. Кроме этого, в комнате было слышно дыхание четверых людей и размеренный стук резинового набалдашника о линолеум. От двери к окну, меряя шагами черно-синие квадратики пола и заметно прихрамывая, нервно расхаживал всклокоченный седовласый начлаб. Его молодые коллеги втроём нависали над вычислительной машиной. Все трое вглядывались в экран, на котором со страшной медлительностью возникала яркая цветная картинка.

Вот к ней добавилось ещё несколько точек, и длинноволосый очкарик, сидевший за клавиатурой, оглянулся через плечо:

— Лев Поликарпович, пошёл первый аккорд! Профессор Звягинцев застыл в центре комнаты, тяжело опираясь на трость:

— Расхождение?..

— Не видно пока, — отозвалась полная темноволосая девушка. Она терзала в зубах незажженную сигарету. Курить в присутствии компьютера было категорически воспрещено, а уходить в отведённое место, на лестницу — не тот момент.

Светящиеся часы над дверью показывали семнадцать ноль-ноль. Мартовское солнце за окнами отчётливо клонилось к западу. На это никто не обращал внимания.

Компьютер выдал ещё одну точку и опять надолго задумался…

Вычислительный эксперимент — это, выражаясь антинаучно, когда часть большой разветвленной программы притворяется экспериментальной установкой. А другая её часть изображает объект, с которым установка работает. В данном случае — крохотную горошинку вакуума, в которую виртуальным образом нагнетается магнитное поле и синхронно бьют виртуальные же лазерные лучи.

Вычислительный эксперимент хорош тем, что любые параметры установки можно как угодно менять простым движением клавиши. Представили, как это выглядело бы «вживую», на огромном дорогостоящем агрегате?..

А кроме того, даже самая зубодробительная неудача виртуального эксперимента не заставит компьютер шарахнуть настоящим огнём, раскурочить здание, унести жизни… Не понравился результат — остановил, сбросил, поменял, что находишь необходимым, и запустил снова…

Однако слова «смоделировали на машине» очень просто звучат только в кратких научных докладах, которые делают профессионалы и слушают такие же профессионалы. А также в наукообразной фантастике, читая которую реальные специалисты умирают от смеха. Чтобы поставить виртуальный эксперимент, надо для начала уметь описать поведение объекта и установки на языке математических формул. Всяких там конгруэнтностей и дискриминантов, от одного вида которых у большинства нормальных людей ум немедленно заходит за разум. Но это, повторим, для начала. Формулы ещё надо перевести на язык, понятный компьютеру. И то, как это делается, — тоже целая наука, и тоже не для слабонервных. Машине ведь не скажешь: возьми-ка мне интеграл. Ей надо объяснить всё подробно, шажок за шажком. Предложить метод. А методам, в данном случае возможным, — имя легион. Который выбрать?.. Снова наука…

А внешне всё просто. Два слова. «Учёные подсчитали»…

Настоящее дело никогда не делается скоро. Даже при условии четырёх могучих умов и быстродействующего «Селерона».

Электронные часы на стене показывали семнадцать пятнадцать.

Каждая секунда реальной работы как-бы-установки и как-бы-объекта проворачивалась в недрах машины более часа. Внутри маленького узелка пустоты отслеживалось множество точек, влиявших одна на другую, и происходившее с ними вычислялось по методу последовательных приближений. Который вовсе не предназначен для тех, кому результат требуется побыстрее. То есть — опять же не для слабонервных, не могущих терпеть ожидания…

…Картинка на экране обзавелась крохотным локальным экстремумом, и трое, влипшие в дисплей, разом вдохнув, так и застыли. Теоретически процесс должен был напоминать священную Фудзи с японской гравюры: предгорья, предгорья, а потом — величественный взлёт к озарённой светом вершине. Лавинообразное изменение свойств пространства и времени. Четырёхмерный мир, впервые дающий потрогать себя, попробовать на зуб…

Так вот — до сих пор «гора Фудзи» в некоторый момент упорно начинала извергаться, разваливаться и таять, как мороженое на асфальте. Этак на четвёртом часу эксперимента, когда уже идёт пар из ушей и всем кажется, будто наконец-то подвалила удача. И вот тут начинаются настоящие чудеса. Взять хоть упомянутое расхождение, то самое, которого, точно д'Артанъян вызова на дуэль, ждал профессор Звягинцев. Требующее безотлагательного истолкования. Если нечто принципиально незыблемое начинает ёрзать, как обмылок по банному полу, то в чём не правильность? В изначальной физической теории? В избранном математическом методе? В накопившихся погрешностях? В самом программировании, наконец?..

То есть — снова пар из ушей. Иногда на несколько дней. Потом раздаётся счастливое «Всё ясно!!!», и действительно становится всё ясно, и даже делается не очень понятно, как умудрились проглядеть нечто СТОЛЬ ОЧЕВИДНОЕ. Яростные переделки в программе… ловля «мышей»… новый запуск… полдня нервного ожидания… и опять пшик.

…Процесс на экране благополучно пережил свой экстремум и начал выстраиваться дальше.

— Лев Поликарпович, вроде прошли… — голос девушки дрогнул.

— Расхождение? — снова остановился профессор. — Альберт! Тебя спрашиваю!

Третий из молодых сотрудников, красивый и крепкий, спортивного вида парень, хотел было ответить «никаких признаков», но передумал и выразился более обтекаемо:

— Не видно пока.

Звягинцев мотнул головой и, стуча палкой, возобновил свой нескончаемый марафон. Подчинённым его хождение напоминало тигра в клетке, а ему самому — болтание в проруби той самой штуковины. Иногда профессору казалось, что удачи по определению не будет и лет через десять на прочном линолеуме образуется вытоптанная тропинка. Так неужели…

— Неужели нащупали?.. — Девушка передвинула сигарету во рту из левого угла в правый. У неё было редкое и необычное имя: Виринея. Такое имя подразумевает бледную таинственную красавицу с повадками лесной колдуньи. Его обладательница куда больше соответствовала сокращённому варианту, а точнее профанации: Вера.

— Постучи по дереву, — вскинул глаза длинноволосый.

— Не суеверна, — буркнула научная сотрудница. И в подтверждение своих слов постучала по собственной голове — прямо скажем, далеко не «деревянной». Очкарик оглянулся было в поисках подходящего предмета (не по пластиковому же столу…), но тут кое-что неожиданно привлекло его внимание, и он возмущённо завопил:

— Кто подсунул?.. Убью!!!

Остальные вздрогнули и посмотрели сперва на компьютер (Господи, что???), потом — туда, куда смотрел их товарищ.

Виновник переполоха покоился на очкариковом столе. Это был тяжеленный доисторический трансформатор, сгоревший ещё при Брежневе, а может, даже и при Хрущёве. Одному Богу известно, кому понадобилось спасать его из прежнего здания и с каким барахлом он прибыл сюда. Но факт оставался фактом: от оборудования, купленного за миллионы, остались покорёженные, не подлежащие ремонту ошмётки, а мятый ком жжёного провода в допотопной хлопчатой оплётке, целёхонький, даже не намокший в липкой пене, которой тушили пожар, переехал за сорок километров на новое место. Вероятно, ему предстояло пережить, всех и вся и встретить тот день, когда Сегодняшняя «безумная» теория уйдёт с переднего края науки в глубокий тыл, в разряд скучных банальностей.

Где конкретно он пылился там, на Бассейной, теперь никто уж не помнил. Валялся, наверное, в далёком тёмном углу, под кучей такого же хлама. Но вот здесь, в новом помещении, «неупокоенный мертвец» явно обрёл новую жизнь. И с ней личность, активно жаждавшую самоутверждения. Он вышел на свет и стал центром внимания. Реликт прошлого успел побывать на всех столах и под ними (исключая разве профессорский) и в данный момент завершал, должно быть, сотый виток. Обитатели комнаты номер триста три привыкли руководствоваться научной логикой, а она не позволяла однозначно утверждать, .что «транс» был спихнут коллеге, без промежуточных звеньев, именно тем сотрудником, на чьём столе его видели накануне. Оттого почти ежедневный вопль «Кто подсунул?.. Убью!!!» (с вариациями) стал уже чем-то вроде семейной шутки, без которой не полон день.

В данный момент трансформатор мирно покоился на столе очкарика Вени, придавив своим весом изрядную пачку компьютерных распечаток и чёрканых листков с выкладками. Когда он там возник, даже приблизительно сказать было невозможно. Утром его, во всяком случае, не было. А потом они запустили машину и… В общем, Веня оглянулся только теперь. Да и то случайно.

— А что, — невинно заметила Виринея. — Очень неплохое пресс-папье. Оригинальное такое. Идёт тебе, я бы сказала.

— Мыслям весу придаёт, — хихикнул Альберт.

— Можно использовать как весомый аргумент в научном споре… — продолжила Виринея.

Веня решил считать их высказывания уликами и открыл было рот, собираясь изобличать. Но в это время компьютер разродился ещё одной точкой, и все трое снова влипли в экран. Расхождения не было.

Собаки и Собакин

Иногда мартовский ветер растаскивал тучи, и тогда начинало всерьёз вериться, что скоро наступит весна. Но только на краткое время. Большей частью небо лежало непосредственно на крышах, без устали пополняя царившую внизу талую слякоть. Старший участковый инспектор майор милиции Собакин шёл по своей земле, и его душевная погода была весьма под стать внешней. В подобный денёк действительно всего меньше захочешь отговаривать ближнего от суицидальных попыток. Скорее уж табуретку ему пододвинешь и верёвку намыленную подашь… Да ещё скажешь напоследок: ты меня подожди там, браток, я не задержусь.

Нет, если серьёзно, то Андрон Кузьмич Собакин, конечно, в петлю не собирался. Тем не менее, пока шёл из дому, мысли одолевали его всё более мрачные. Одна за другой вспоминались обиды, накопленные за двадцать три года охраны общественного порядка. Погода повлияла, другое ли что?.. Матушка Андрона Кузьмича в начале каждого месяца вырезала из газеты квадратик в рамочке, напоминающей траурную: перечень геофизически неблагоприятных дней. Весь месяц постепенно желтеющий бумажный квадратик оставался на виду, прижатый маленьким магнитом к массивным металлическим настольным часам. Часы эти, исправно тикавшие в кухне сколько Андрон себя помнил, являлись подлинным шедевром советской промышленности. Безо всякой иронии! Они изображали Данилу-мастера и Хозяйку Медной горы и выглядели сущим антиквариатом, хотя на самом деле в точности такие выпускали и по сей день. Андрон над своей геофизически озабоченной матушкой беззлобно подтрунивал. Говорил, что газетный квадратик ей нужен был для того, чтобы, не дай Бог, не забыть и в должный момент почувствовать себя плохо. При этом как бы подразумевалось, что погода-природа способна влиять только на старых перечниц, да и то не на всех, и уж никоим образом — на бравых, ни огня, ни воды не боящихся старших участковых…

«Ох, грехи наши тяжкие». Андрон Кузьмич пообещал себе при случае заглянуть в матушкин календарик. То, что лично у него сегодняшний день был тяжёлым и неблагоприятным, сомнению не подлежало.

И обиды, что характерно, всплывали всё самые безутешные, неутолимые и горькие. Старший участковый, называется. А над кем? Если старший, значит, вроде бы должны быть и младшие?.. Кошкин хвост. Рядовые участковые блистали категорическим и полным отсутствием. Андрон Кузьмич боролся с преступностью, как геройский шериф из американского боевика: в одиночку. А впрочем… Народу на его земле с некоторых пор существенно поубавилось. После взрыва и пожара в якобы безобидном НИИ на участке наблюдался неуклонный отток населения, словно здесь, как в фокусе линзы, сконцентрировались все демографические проблемы России. Кто мог — уже перебрался отсюда, остальные завидовали и мечтали. Собакинский участок, сплошь застроенный хрущёвскими пятиэтажками, и так-то лет двадцать уже не отличался престижностью, но теперь народ отсюда попросту разбегался. Спросите, почему? А кому понравится подобная жизнь? Свет мигает, телевизор не ловит, давление пульсирует, иномарка, если таковая имеется, глохнет, едва въехав во двор… Хотя нет — теперь уже и на улице… И не только «Форды» с «Мерсюками»…

Оглянувшись на звуки мата, Собакин увидел грузовик «ГАЗ» с надписью «Хлеб» на фургоне. Из-под открытого капота виднелся зад в потёртых джинсах и ниагарским водопадом изливалось непечатное.

— Ты… это! Заткни фонтан! — Подойдя, майор решительно дёрнул сквернослова за штанину, голос его сделался грозен и зазвучал металлом. — Права и путевой лист, живо! Груз к осмотру!

Тут надо рассказать, что фигурой майор не очень-то вышел. Был приземист, квадратен и кривоног. И в смысле физиономии, как и телосложения, увы, не Шварценеггер, а скорее уж его киношный «близнец» Денни Де Вито. Однако, во-первых, корявое дерево, оно в корень растёт. А во-вторых, все мамины-папины проектные недоделки с лихвой компенсировались молодецкой подтянутостью, уверенностью в движениях и, главное, непревзойдённым блеском ладно подогнанной милицейской формы. Фуражка, которой позавидовал бы иной южноамериканский диктатор, для поддержания трамплинообразности таила в себе, если кто не знает, зашитую ложку. Погоны — со вставками, этак крылато изогнутые. Бриджи, вздёрнутые помочами под самое горло. Добавьте к этому сапоги с накатом, на одну портянку, хромовые, проваренные в гуталине… и получится сущий орёл профилактической службы. Гроза преступников и хулиганов.

— Агрегат не едет, майор. — Водитель, вихрастый и не по возрасту многоопытный парень, мрачно соскочил наземь и, даже не подумав вытаскивать документы, сразу открыл дверцу фургона:

— Как тут на хрен не выругаться…

Зло сплюнул и с обречённым видом вытянул лоток аппетитно пахнущей сдобы.

— Ну ты это, это… не очень… смотри у меня. — Собакин сделал стойку и незаметно проглотил слюну. Маковые рулеты составляли его тайную слабость. — А то я тебя живенько это самое. По мелочи. По мелкому хулиганству.

Брать надо уметь правильно. Так, чтобы и себя не обидеть, и водила не поднял детский крик на лужайке. Классиков надо читать. У Гоголя, к примеру, ясно сказано — брать надо по чину. За годы службы Андрон Кузьмич эту науку освоил во всём мыслимом совершенстве. Сдёрнул с лотка всего одну плюшку, чтобы и грабителем не выглядеть, и опять-таки чтобы фигура ещё больше не раздалась… Нет, имелись, имелись в жизни и некоторые светлые стороны. Сразу подобрев, он подмигнул шоферу:

— Счастливого пути.

Перспектива дотянуть до пенсии стала казаться уже не такой утопичной. И то сказать, до неё, до родимой, осталось совсем немного, совсем чуть-чуть. Поступив на службу во внутренние органы, ефрейтор-танкист Андрон Собакин успел застать ещё легендарного министра Щёлокова, позже объявленного взяточником, а также неподъёмную рацию «Сирена»… и — вот это была ещё одна его слабость — хрустящий, целиком умещающийся в кармане галифе нарезной батон за двадцать две копейки. С тех пор сквозь его жизнь прошло всё. И гнусные хмыри из прокуратуры и из Особой инспекции ГУВД. И ежедневная куча дерьма на коврике перед входной дверью. И крики бесстрашных в своей неуловимости цыганят: «Дядька Андрон — штопанный г…н!»

«Кстати…»

Нет худа без добра — малоприятное воспоминание по ассоциации вызвало мысль о волнительном свидании, ожидавшемся вечером. Образ дамы сердца, пронёсшийся перед умственным взором, заставил Андрона Кузьмича улыбнуться и бодрым шагом пересечь Бассейную улицу. Свидание следовало проводить по высшему уровню. А это требовало неторопливой и вдумчивой подготовки.


Когда-то — а на самом деле не так уж давно — любимый населением продовольственно-вещевой рынок располагался гораздо ближе к Бассейной, так что в полдень, особенно зимой, когда питерское солнце ходит низко над горизонтом, пятнадцатиэтажная тень «Гипертеха» накрывала его почти полностью, а учёные тётки поглядывали сквозь зеркальные окна лабораторий, планируя покупки в обеденный перерыв. Теперь всё изменилось. Ещё по осени, когда башню опустошил мигом засекреченный взрыв, рынок начал стихийно отползать прочь. В ларьках, стоявших слишком близко к тому, что у журналистов штампованно именуется «эпицентром», взялось без конца происходить скверное. То чуть не средь бела дня самым наглым образом обворуют, то кассовый аппарат примется выдавать такое, что у продавца встают волосы дыбом, то безобиднейший кипятильник мгновенно выжаривает всю воду в чайнике и взрывается, как фашистский фугас…


Андрон Кузьмич был о тех событиях осведомлён в самомалейших деталях. Поскольку имел в происходившем свой кровный интерес. Пусть косвенно, через уже упоминавшуюся даму сердца, но имел.

Теперь от Бассейной до ворот рынка приходилось топать метров пятьсот через кочковатый пустырь. Летом пустырь зарастал поистине роскошным, в хороший человеческий рост, густым, как джунгли, бурьяном. Ныне этот бурьян торчал из талых сугробов коричневыми растопыренными скелетами, и под ним рылись в поисках съедобных отбросов бродячие псы. Всех их Собакин давно знал «в лицо». В большинстве это были смиренные шавки, суровой борьбой за существование накрепко отученные качать какие-либо права. Все, кроме одного. Этот единственный при виде старшего участкового поднял лопоухую голову, чтобы прямо, без страха, хотя и без вызова, заглянуть ему в глаза. Здоровенный кобелина — судя по всему, нечистопородный ротвейлер — появился на пустыре около Нового года. На шее у него до сих пор болтался ошейник, но теперь только этот драный ошейник и связывал его с миром ухоженных домашних собак. А первое время ошейник отнюдь не был драным, и ему вполне соответствовал весь остальной имидж. Гладкие бока, воронёный лоск шерсти, независимый взгляд… Дескать, ну да, хозяин на минуточку отлучился, но ведь сейчас он придёт, он непременно придёт…

Несколько месяцев превратили упитанного красавца в скелет, обтянутый тускло-бурой потрёпанной шкурой. На крупе образовалась проплешина размером с мужскую ладонь, а в гноящихся, утративших надежду глазах вспыхивало какое-то подобие радости, только если жалостливая девушка из ларька «Свежая птица» выбрасывала на снег залежалую куриную лапку. В дикой среде большого города такой собаке очень трудно выжить. Будет настоящее чудо, если дотянет до лета…

Блюдя порядок, Андрон Кузьмич несколько раз наводил справки, не приставал ли новичок к покупателям и продавцам, не хватал ли с прилавка куски. Ларёчники отводили глаза, но в ответах были единодушны: нет, никогда. Просил — да. Один раз урну перевернул, заметив, как в неё бросили недоеденный пирожок. Но чтобы разбойничать — такого не замечали.

Собакин строго погрозил собаке пальцем. Кобель снова посмотрел на него и даже неуверенно вильнул обрубком хвоста, но человек шёл мимо и не собирался лезть в карман за подачкой, и нечистопородный вернулся к своим раскопкам.

Андрон Кузьмич между тем миновал распахнутые ворота и остановился возле ларька с надписью «АПТЕКА».

— Как дела, Андрей Михайлович? — спросил он заведующего, тощего и печального южанина с пышной копной вьющихся волос. Секунду для приличия помолчал и добавил:

— Мне бы… это. По контрацептивной части…

— Да разве это дела? Разве это торговля? — Андрей Михайлович, досконально знающий земную жизнь, порывисто поднялся и с удручённым видом извлёк цветастую коробочку. На ней извивалась от страсти пышногрудая красотка, основным элементом одежды которой являлся расписной кивер. — Вот, рекомендую, «гусарские». Ароматизированные, лабрикатизированные… с левой резьбой…

По российскому паспорту Андрей Михайлович звался Абрамом Менделевичем. Собакин, однако, вырос в те времена, когда назвать еврея его еврейским именем считалось как бы даже не очень пристойным. Куда приличнее было принижать языковые способности собственной нации, притворяясь, будто русскому человеку, ну хоть тресни, не выговорить иноплеменное имя. Вот и звучал в устах участкового неизменный «Андрей Михайлович». Принимаемый, что характерно, без возражений. Аптекарь тоже не первый день жил на свете и понимал, что Собакин попросту старался быть вежливым.

— Рахмат, — с чувством отозвался Андрон Кузьмич. И убрал коробочку на грудь, в маленький кармашек, где у него обычно хранилось удостоверение.

Помолчал, зыркнул из-под бровей по сторонам и начал степенно откланиваться:

— Вы, Андрей Михайлович, если это… того… не все у нас порой… то мы завсегда… в незримый бой.

И двинулся дальше, довольный собственным остроумием.

А погода между тем окончательно испортилась. С неба повалили мокрые густые хлопья, и покупатели, рысью сновавшие от ларька к ларьку, перешли на короткие спринтерские перебежки. Обнаружив, что с козырька аптечной точки ему всё-таки накапало за шиворот, Собакин оглянулся на обгорелый, с темными провалами окон фасад с такой ненавистью, словно именно «Гипертех» был во всём виноват. Секретный объект, едрёна мать! Прапора ГБ на входе, наверняка сколько этажей наверх, столько и вниз, старшего участкового на порог даже не пускали! Вот и довыпендривались. Поделом…

На самом деле его гнев, как и многое в этой жизни, объяснялся причинами экономическими. «Эх, мать вашу…» — Майор подошёл к давно отодвинутому в сторонку, крашенному а-ля трактор «Кировец» ларьку, потрогал ржавый, уныло скрипнувший замок.

— Ну здорово, кормилец… Поилец…

Это были далеко не пустые слова. В счастливые, безвозвратно улетевшие времена майорская дама сердца торговала здесь пивом. Ах, каким пивом! И как внезапно оборвалось счастье. Пиво, сколько его было, скисло однажды всё целиком и полностью, без предупреждения. Случились, такую мать, необратимые изменения в химическом составе. Чтобы расплатиться, пришлось продать любимого кровного «Жигуля». А вот киоск не загнать. Нестандартный. На одной погрузке-перевозке разоришься…

Майор похлопал невезучую собственность по жёлтому боку и в сердцах грохнул кулаком в дверь соседнего ларька, ликёро-водочного.

— Открывайте, милиция!

Собакина здесь знали хорошо. Пузатенький усатый мужичок, он же продавец и он же хозяин, без лишних разговоров вытащил стакан.

— Седай, Кузьмин. Примешь? Погода-то шепчет. Его щекастое, с тройными брылями лицо было нежно-розовым, как это бывает у запойно пьющих людей.

— Не, Жорик. Мне бы того. С собой. — В ларьке стоял дивный запах сала и маринованного чеснока, и старший участковый проглотил слюну. Жорик не спешил убирать стакан, и Собакин пояснил:

— В гости собираюсь. По бабам.

Лихо подмигнул и развёл руки, обозначая роскошные габариты избранницы.

— Дело хорошее, одобрил щекастый и снял со стеллажа бутылку. — Вот, рекомендую, ликёр «Кавалерийский», с женьшенем. Мужики говорили, очень способствует…

Тут он мог быть спокоен. Женьшень, пресловутая «Виагра» и прочие «способствующие» в любовных успехах снадобья Андрону Кузьмичу пока ещё отнюдь не требовались. И без них был молодец хоть куда. Усмехнувшись, Собакин взял презент… и непроизвольно содрогнулся. На этикетке призывно извивалась давешняя красотка в кивере, ну точно спрыгнувшая с упаковки тех самых… с левой резьбой…

— Рахмат. — Слегка помрачнев, майор спрятал ликёр в один из необъятных карманов и снова окунулся в промозглый полумрак непогоды, якобы весенней. «Теперь — букет…»

А вот с букетом случился облом. Тем более обидный, что Андрон Кузьмич подобной пакости ожидал всего менее. Новенькая продавщица-цветочница оказалась редкостной стервой. Напрасно Собакин ей деликатно намекал сперва на санэпидстанцию, потом на налоговую полицию и в конце концов — на пожарного инспектора, всему рынку известного придирчивостью и неподкупностью. Ничто не помогло! Действительно Поганка, лучше прозвища не придумаешь. Это ж надо — разговаривает нагло, грозит (Его! Собакина!..) познакомить с прокурором по надзору. И вообще сулит если не по судам затаскать, так кляузу накатать в ГУВД уже точно… Ох, мать её за ногу. Пришлось-таки затаить злобу и ретироваться.

«Ну, сука, я тебе устрою…» Не совсем ещё ясно представляя, какой конкретно уют он устроит строптивой торговке, Собакин пересёк бывшую футбольную площадку, сплошь в жёлтых пятнах человеческой и собачьей мочи, и. вошёл в мрачное, напоминающее острог здание. Здесь, на первом этаже общежития, и находился рабочий кабинет майора — местный пост охраны правопорядка. «Я тебе устрою, сука, лютики-цветочки!» Зло бренча вытащенными из кармана ключами, Собакин приблизился к двери, и настроение у него испортилось окончательно. О, Господи, каждый Божий день одно и то же! На двери поста безопасности был мелом изображён сам Собакин в виде непотребного кривоногого двортерьера. С преувеличенными признаками пола. И, видимо, для ясности рядом значилось крупными печатными буквами: ЕДУЧИЙ МАЙОР КАБСДОХОВ.

«Ах, сволочи… давненько у вас паспортный режим никто не проверял…» Свирепея, Собакин щёлкнул тугим замком, вытер похабщину загодя намоченной губкой и принялся готовиться к службе. Разделся, подключил телефон (а хоть и не подключай его, один чёрт — аппарат хоть и звонил иногда, но в трубке ничего не было слышно), поставил на электроплитку чайник и, со вздохом опустившись в старое продавленное кресло, глянул на часы. До свидания с дамой сердца оставалась ещё целая вечность.

«…And have a nice day!»

Когда электронные часы показали семнадцать двадцать пять, из-за расположенной под ними двери в коридор послышалось ожесточённое царапанье, а потом — истошное «Мяу!!!». Альберт повернул ручку, и в комнату лохматой шаровой молнией влетел кот — большой, полосатый, тёмно-рыжий по более светлому. На линолеуме ему было не разогнаться: когти проскальзывали, кота заносило на поворотах, однако, давно привыкший, он стремительно пересёк комнату и исчез под столом профессора Звягинцева. Не то чтобы начлаб подкармливал или баловал его больше других; скорее наоборот, и к тому же под столом витал собачий запах, принесённый на хозяйских ботинках. Просто там было самое надёжное, недосягаемое ни для каких гонителей убежище, и кот знал это прекрасно.

Он вообще отличался отнюдь не средним умом. Не зря же он был не просто так себе кот, не какой-нибудь Барсик-Мурзик и даже не Чубайсик, как принято сейчас называть рыжих, а Кот Дивуар. Что, как мы с вами пони-

Маем, проливает новый свет на название одной славной африканской страны…

Причина его столь поспешного бегства выяснилась буквально через минуту. Раздалось вежливое «тук-тук», и на пороге возникли люди, которых почему-то принято ассоциировать с гулким сапожным топотом и лязгом оружия. Трое молодых людей в сером «городском» камуфляже были институтской охраной, ну а стерегли весьма режимное предприятие далеко не вохровцы с берданками. В приоткрытую дверь заглядывал самый натуральный спецназ.

Профессор Звягинцев оглянулся от окна:

— В чём дело? Не мешайте работать! Охрану здесь весьма не любили, и охрана хорошо это знала.

— Лев Поликарпович, — виновато развёл руками рослый парень с капитанскими звёздами на плечах. — Пять тридцать почти. Приказ… праздничный… чтобы после пяти тридцати — нигде никого. И всё опечатать.

Откуда взялся подобный приказ, было известно и одним и другим. Преемственность тянулась ещё с тех времён, когда в научных институтах перед праздниками все пишущие машинки — или хоть каретки от них — обязательно складывались в надёжное помещение и там запирались. Ибо что скорее всего сотворит советский человек, осчастливленный трёхдневным досугом? Правильно. Помчится в родную контору, схватит раздолбанную «Ятрань» и все трое суток будет печатать нечто антисоветское. Нынешний заместитель директора по общим вопросам, писавший приказы по институту, был всем известным сторонником демократии и реформ. Однако в основе его творчества всякий раз лежал прошлогодний приказ. А потому… И вообще, после всем известных событий…

Кот Дивуар раздражённо зашипел из-под стола, выражая общие чувства.

Длинноволосый Веня Крайчик впился взглядом в экран, оттягивая неизбежное и изо всех сил гипнотизируя машину: ну выдай ещё хоть точечку! Ну выдай!.. Остальных перспектива провести три дня в мучительной неизвестности: так что там процесс — пошёл? не пошёл?.. — привела в состояние, близкое к буйному.

— Вам, может, ленту из принтера вытащить и отдать? — ядовито осведомился Альберт.

— Вы слова такие — «Нобелевская премия» — когда-нибудь слышали? — в тон ему поинтересовалась Виринея. И бросила в мусорник изжёванную сигарету:

— А её примерно за то и дают, чем мы тут занимаемся. Ну, я понимаю, капитану Гринбергу простительно не знать, он считает, что компьютер — это такой большой электронный пасьянс… — С упомянутым капитаном у девушки были свои отношения и свои счёты. — …Но вы-то, Глеб Георгиевич, вы-то!

При этом умом она понимала — на самом деле охранники проявили очень большую воспитанность, зайдя лично предупредить. Могли бы просто перебросить в коридоре общий рубильник. Имели право. А что при этом тю-тю все результаты и выстраданная программа, которую на жёсткий диск, естественно, не «спасли», — не их проблема. О выключении ровно в пять тридцать все были предупреждены загодя.

— Почему же только пасьянс, — проворчал капитан Гринберг. Он был курчавый и черноволосый, с характерными чертами лица, у определённого круга людей вызывающими антисемитские настроения: этакое «горе в чекистской семье». — Ещё можно голых девок по «Интернету» смотреть…

Виринея вспыхнула и на секунду не нашлась, что ответить.

Глеб вздохнул и посмотрел на часы:

— Выключайте, пожалуйста, технику. Мы и так уже вас позже всех остальных…

— Эйнштейн от гестаповцев в Америку убежал, — заметил Альберт. — Тоже работать, наверное, не давали.

Спецназ на сравнение не отреагировал. Не такое выслушивали молча, с непринуждённой улыбкой. Хотя, конечно, со всеми этими гениями дело иметь — работка не для слабонервных.

— После праздника вернётесь, доделаете. На свежую голову.

— Праздничек!.. — вновь ринулась в бой Виринея. — Подумаешь, какой царь-батюшка на трон вступил! Чиновника в Кремль выбрали! Праздничек!..

Глеб пожал плечами:

— Мы приказы не пишем…

— И вообще, вы-то домой поедете, а наши ребята на вахте будут сидеть, охранять, — подал голос второй его подчинённый. — Имейте уважение.

Он носил боевое прозвище «Монохорд». Когда спрашивали, что это такое, он гордо поправлял: «Не путать с „крипторхом“!» Переодеваясь в штатское, он с мальчишеской удалью цеплял на грудь большой жёлтый значок, гласивший: «Глупый пингвин робко прячет, хитрый — нагло достаёт…»

Веня решил любой ценой выиграть несколько драгоценных секунд,

— Господи помилуй, — сморщился он. — Да через нашу вахту слона можно вывести! Режим, режим… звон один. Даже датчики на металл…

Он хотел добавить «…жаба задушила приобрести», но не добавил, потому что в это время произошло сразу несколько событий.

На часах сравнялась половина шестого. Глеб Буров нахмурился и посмотрел на комнатный шкаф с электрическими рубильниками.

Компьютер наконец-то выкатил долгожданную точку. И в довершение всего дверь распахнулась шире, камуфляжные фигуры подались в стороны, и в лабораторию заглянул лично Чёрный Полковник.

На самом деле Иван Степанович Скудин по прозвищу Кудеяр, институтский замдиректора по режиму, ничего особо чёрного в своём облике не имел и вдобавок был по-прежнему подполковником. Кто ж ему даст лишнюю звезду после взрыва вверенного объекта? На том спасибо, что не разжаловали вообще. Хорошо знавшим Кудеяра было известно, как мало беспокоило его это обстоятельство. Он в тот день потерял нечто, не подлежавшее измерению ни в каких звёздах.

Его взгляд тут же скрестился со взглядом профессора, и на тонких планах бытия, без сомнения, прозвучал ледяной перезвон шпаг.

«Па-ску-дин!.. — внятно отчеканили глаза начальника лаборатории. — Мою девочку…»

Он знал, что накануне трагического дня у Марины случилась с мужем какая-то размолвка. Мало ли чего не бывает между супругами, но Лев Поликарпович до сих пор был убеждён — именно из-за этой размолвки Марина допустила во время эксперимента ошибку, за чем-то не уследила, и в результате…

«Хрен старый, — не менее внятно ответили глаза Кудеяра. — Мою девочку…»

Он придерживался консервативных взглядов на вещи. По его нерушимому мнению, где возникала хоть тень реальной опасности, там было не место для женщин. Особенно для беременных. Маша как раз накануне допустила его в свой большой женский секрет. И всерьёз разобиделась, когда он тут же принялся сдувать с неё пылинки, навсегда отобрал сигареты и вообще начал обращаться точно с ёлочной игрушкой. В частности, попытался настоять на немедленном уходе в длительный отпуск… Сам он жалел лишь о том, что не засадил её под домашний арест — и пускай бы сердилась на него сколько угодно. Милые бранятся — только тешатся. А вот то, что в критический момент Маша оказалась рядом со взорвавшейся камерой, а орава так называемых мужиков во главе с папенькой — на другом конце обширного зала, это… это…

То есть все полтора года с тех пор профессор и подполковник старательно избегали друг друга. Работая на одном предприятии, это устроить не очень легко, но им удавалось. Когда же они всё-таки сталкивались нос к носу, вот как теперь, — воздух между ними сразу начинал дрожать и потрескивать от взаимного напряжения.

С минуту в комнате держалась поистине гробовая тишина. Не подавал признаков жизни даже Кот Диву-ар. Лишь компьютер продолжал тихонько шуршать: Веня Крайчик (благоразумие возобладало) остановил-таки процесс и теперь лихорадочно спасал данные и программу.

— Good bye and have a nice day! — женским голосом попрощался с присутствующими «Селерон».

— Пока-пока, — ответил Веня шёпотом. Обычно он произносил это громко и с выражением, но сегодня явно был не тот день. Компьютер пискнул последний раз, и на экране воцарилась первозданная чернота.

Лев Поликарпович Звягинцев сдвинулся с места — и медленно, тяжелее обычного опираясь на палку, прошествовал к шкафу. Так жертвы инквизиции восходили на костры из собственных книг. С таким лицом Галилей[19] мог бы произнести своё знаменитое «Вертится!». Дверца шкафа проскрипела на перекошенных петлях. Гулко клацнул рубильник…

Кудеяр коротко кивнул, и «гестаповцы» бесшумно растворились за дверью.

Минут через пятнадцать со стоянки отчалил профессорский сорок первый «Москвич». На довольно грязном боку машины некий умник, почему-то уверенный, будто «танки не моют», начертал шаловливым пальчиком:

«ВПЕРЁД, НА БЕРЛИН!». Автомобилю было лет пять, из них почти полтора он носил на стекле жёлтую инвалидскую нашлёпку. Льву Поликарповичу трость нужна была не для дешёвых эффектов. Во время взрыва ему на левую ногу грохнулся тяжёлый металлический стеллаж. Возраст есть возраст — сломанная ступня зажила, но подвижность утратила.

Общий интеллектуальный коэффициент пассажиров машины, по обыкновению, пребывал на недосягаемой высоте. И не подлежало никакому сомнению, что диспут на тему «прошло — не прошло» обещал занять все сорок километров до Питера. Хотя говорить вне института о служебных делах сотрудникам было по понятным причинам строжайше запрещено.

«Москвич» цвета арахис виртуозно вырулил за ворота. Личность проявляется во всём: поставив ручное управление, профессор освоил его так, что со стороны нельзя было догадаться. Проводив взглядом удаляющуюся серовато-бежевую корму, подполковник Скудин, уже переодевшийся в цивильное, отошёл от окна и, ещё немного помедлив, побрёл по лестнице вниз.

Лестница была сплошь заляпана белой краской. Там и сям на стенах и потолке виднелись следы старой проводки, выключателей и осветительных плафонов. Что годилось для, прямо скажем, далеко не пятизвёздочной советской гостиницы, совершенно не подходило научному институту. Ремонт успели полностью завершить только в административном строении. Лабораторные корпуса, как заведомо менее важные, приводились в порядок по мере финансовой возможности. Подполковник вспомнил старое здание на Бассейной и как по окончании рабочего дня он молодецким галопом (плевать на звёзды и должности!) слетал по этажам вниз — туда, где, ускользнув от родительских глаз, его дожидалась Марьяна…

Двух лет с тех пор не прошло, а ему казалось — все двадцать. Тогда он жил. Теперь — доживал. Иногда ему хотелось уморить начальство рапортами и прошибить лбом нужное количество дверей, но добиться, чтобы его перевели назад. В джунгли. Там тоже водились свои призраки, но с ними встретиться было бы легче. Так ему казалось. Быть может, он ошибался.

Тяжёлая дверь закрылась у него за спиной. Вокруг института стоял густой березняк, и на прозрачных голых деревьях видны были пустые птичьи гнёзда.

Ошибка-2000

Иван возвращался в город наедине с водителем «Волги»: у его ребят был собственный транспорт. Вайя, Верево, Зайцево — привычные указатели вспыхивали в косом солнечном свете. Машина подбиралась к возвышенности, расположенной посередине пути, когда Скудин заметил впереди то, что ему сейчас всего менее хотелось бы видеть. А именно, знакомую серовато-бежевую корму с жёлтым инвалидским квадратиком на стекле. Мало ли на свете сорок первых «Москвичей» цвета арахис, оснащённых ручным управлением?.. Но глаз уже различил безошибочно узнаваемые силуэты возле замершего на обочине автомобиля. Неподалёку стояли бело-синие гаишные «Жигули». Молодой инспектор внимательно изучал звягинцевские права и, кажется, соображал, как же поступить с их обладателем. Трое пассажиров «Москвича» размахивали руками, нервно и горячо доказывая что-то сержанту… то есть усугубляли ситуацию как только могли.

— Притормози, — велел Скудин водителю. Сообразительный Федя уже сбросил газ, предвидя нечто подобное. «Волга» плавно ушла на обочину и замерла. Иван выбрался наружу. Солнце, досуха вылизавшее шоссе, ещё не село, но — «марток, надевай трое порток!» — . северный ветер дышал арктическим льдом, особенно злым после натопленной внутренности автомобиля. Подполковник запахнул тёплую куртку и пошёл по асфальту назад, навстречу оглянувшемуся гаишнику.

Тот встретил его на полдороге, широко улыбнувшись:

— Здравствуйте, Иван Степаныч! Местная автоинспекция знала «в лицо» не только зелёную «Волгу», но и самого подполковника.

— Добрый вечер, Серёжа, — поздоровался Скудин. Потом кивнул на инвалидный «Москвич», вокруг которого по-прежнему кипели страсти:

— Что натворили-то?

— Да ничего особо серьёзного, — парень махнул рукой в форменном рукаве. — Дедуля под знак влетел. Ограничение шестьдесят, а он девяноста два чешет. Во пенсионеры-инвалиды пошли! Сам-то ладно, осознал сразу, а вот пассажиры… — Гаишник покачал головой и опять улыбнулся. Потом смекнул:

— Вы, товарищ подполковник, их что, знаете?

— У меня в институте работают. Учёные. — Иван доверительно взял сержанта под локоть и отвёл его на несколько шагов прочь. — Можно тебя попросить? Если обстоятельства позволяют, как насчёт ограничиться… устным внушением?

— О чём речь, Иван Степаныч. Без вопросов, — молодой инспектор откровенно обрадовался возможности что-то сделать для подполковника. — Внушим и отпустим. Решили проблему?..

— Спасибо, Серёжа. Буду очень обязан. Тёмно-зелёная «Волга» резво разогналась и вновь покатила в сторону города. Минут через десять в том же направлении тронулся и арахисовый «Москвич». Он строго держал дозволенную скорость, и внутри царила полная тишина.


Это была суббота, надолго ставшая для питерских автомобилистов ТОЙ САМОЙ. Первый густой снегопад приключается каждую осень, но не всегда его сопровождает ещё и резкое похолодание, в результате чего улицы и загородные дороги превращаются в сплошной и очень коварный каток… по которому беспомощно елозят автомобили, застигнутые врасплох на летних, гладких, а кое у кого и натурально лысых колёсах. Было самое начало ноября, народ в выходные вовсю ещё мотался на дачи, так что количество аварий принялось расти с самого утра, грозя стать рекордным.

Двое гаишников, стоявшие на Киевском шоссе, издалека заприметили баклажанно-фиолетовую «четвёрку». Все знают, что «четвёрки» с их вместительными багажниками часто покупают хозяйственные огородники и садоводы. Трое молодых мужчин, сидевшие внутри, и выглядели самыми что ни есть дачниками, собравшимися закрывать на зиму домик… только вот ехал «баклажан» слишком рискованно, то и дело виляя кормой, и инспекторы помахали ему полосатым жезлом, предлагая остановиться. Лучше предупредить, пока не дошло до беды!

«Четвёрка» послушно заморгала поворотником и начала было притормаживать… но гаишник ещё не успел подойти к водительской дверце, когда справа резко опустилось стекло, и молодой лейтенант увидел наставленное на него автоматное дуло. Он успел только ахнуть. В следующий миг его отшвырнуло назад и ударило спиной о борт милицейского «Жигуля», тотчас окрасившийся кровью. Его напарнику повезло больше: он почуял неладное за миг до того, как началась стрельба, и ужом юркнул за машину. Фиолетовая «четвёрка» бешено взревела двигателем и рванула вперёд. Номера у неё были весьма естественно припудрены снегом…

Как позже выяснилось, двое из троих были небезызвестные в криминальном Петербурге бандиты Шампур и Казак, в миру, соответственно, Андрей Артамонов и Михаил Казаченко. И везли они с собой в машине такой арсенал, что при виде гаишников немудрено было психануть. Вот братки и психанули — по полной программе.

Однако все трое были тёртые калачи и, в упор расстреляв лейтенанта, не просто наобум святых бросились наутёк. О нет, никакой паники! Они стали уходить достаточно грамотно и, возможно, сумели бы оторваться — пока рядом с местом преступления испуганно тормозили машины, пока уцелевший гаишник кричал в рацию, вызывая подмогу…

…Если бы не случилось так, что с другой стороны ехал ничем не примечательный казённый уазик, а в нём за рулём сидел Иван Степанович Скудин, и у него работало радио, настроенное как раз на нужную волну.

Самого эпизода со стрельбой Иван не видел, но его последствия — во всех подробностях. Он вспомнил просвистевший навстречу «баклажан» и мигом развернулся в погоню.

У бандитов был массный рулевой, но Скудин взял его, как волк зайца. Километра через полтора он настиг «четвёрку», поравнялся с ней и без долгих миндальничаний ударил, выталкивая с дороги. Его манёвр ничем не напоминал подобные эпизоды в кино, где два автомобиля нескончаемо пихают друг друга бортами на радость неискушённому зрителю. Люди, прошедшие специальную подготовку, это делают совсем не зрелищно — в один заход, одним прицельным швырком. Канава вдоль шоссе была широкая и глубокая. «Четвёрка» тяжело ударилась в противоположный склон, и из радиатора взвилось шипящее облако. Водительскую дверцу заклинило, рулевой остался висеть внутри, зажатый между сиденьем и сдавившей рёбра баранкой: Шампур и Казак, слегка оглушённые, тем не менее выскочили наружу и бросились наутёк через поле. Иван покинул УАЗ и перемахнул канаву следом за ними.

Кто сказал, что мужик в сорок лет уже не так быстр и поворотлив, как в двадцать?.. Если он всё это время валялся на диване и пил водку — тогда, наверное, оно так и есть. Сначала Иван догнал Шампура, и позже бандит рассказал: его больше всего изумило, что преследователь даже не запыхался. А в тот момент уголовник, не сдрейфив, попробовал показать какое-то каратэ, дополненное ножом. Скудин одолел искушение надеть сукиного сына на его же свинокол и ограничился тем, что отправил братка в глубокую кому. Потом двинулся за вторым. Когда Казак понял, что не уйдёт, он начал стрелять. Он успел выстрелить дважды. Кудеяр не впервые видел направленный на себя ствол. Кротости характера это ему не прибавляло никогда. Третья пуля ушла высоко в небо, а Казак рухнул наземь, скуля, сворачиваясь в позу зародыша и прижимая к животу правую руку. Которую ему позже всерьёз чинили врачи в тюремной больнице. По дороге Иван подцепил за ворот Шампура и потащил обоих волоком по свежему. снегу.

Подъехавшая милиция удостоверила скудинскую личность и рассказала, что лейтенант, когда его загружали в машину реанимационной бригады, ещё дышал…


Возвращаясь вечерами со службы, Кудеяр очень редко просил водителя остановиться, так что тот спрашивал: «Заехать куда-нибудь, Иван Степанович?» — больше для проформы. Но сегодня был во всех отношениях не правильный день. Иван принял внезапное решение ещё на шоссе, тут же квалифицировал его как дурацкое и отставил, но… «Волга» едва миновала Среднюю Рогатку и добралась до перекрёстка, где на Московский проспект выворачивает трамвай, когда он сказал водителю:

— Останови, пожалуйста. Дальше сам доберусь. Водитель Федя изумлённо попрощался с ним и отчалил.

Кудеяр засунул руки поглубже в карманы и огляделся. Одно дело — проноситься мимо на автомобиле, совсем другое — топать пешком. С позапрошлого года, когда они здесь гуляли с Марьяной, на Московском мало что изменилось. Прибавилось-убавилось несколько вывесок, а так всё было по-прежнему. Иван пересёк тротуар и потянул стеклянную дверь. Магазин «Хлебный дом» никуда не делся со своего места, а он помнил, какие здесь раньше были торты…

Торты — что даже несколько странно по нынешним временам — тоже оказались на месте. Целый длинный прилавок. Времена, когда напуганный дороговизной покупатель дружно дезертировал из магазинов, успели миновать (возможно, до следующего долларового обвала), и народу у прилавка было хоть отбавляй. Женщина, отчего-то сердитая на весь белый свет, катила сквозь толпу складную коляску. Перемазанный кремом отпрыск истошно орал и брыкал ногами. Секундой раньше он капризно зафитилил купленное ему пирожное прочь, на грязный пол, и теперь гневался, отчего это мама не бежит подбирать и не уговаривает доесть.

— Мужчина, дайте пройти!.. — обратилась (если это можно назвать «обратилась») женщина к Скудину. На самом деле он совершенно ей не мешал, но раздражение требовалось сорвать. Иван поспешно отступил прочь и подумал о своём сыне или дочери, так и не родившемся. Почему он был настолько уверен, что их с Машей ребёнок нипочём не стал бы швыряться пирожными и водить как резаный, заставляя взрослых краснеть?.. Это был бы хулиганистый, благо есть в кого, но добрый и разумный малыш…

— Выбрали что-нибудь? — улыбнулась Ивану юная продавщица. Он собрался ответить, но в это время из резко распахнувшейся двери снова дохнуло Арктикой, и к прилавку, слегка задев Скудина рукавом, проследовал рослый, полноватый молодой человек. По стеклу этак хозяйски брякнули автомобильные ключи на брелоке, украшенном трёхлучевой мерседесовской звёздочкой:

— Девушка, мне «Ночную розу»! И пирожных разных коробочку…

Очередь за тортами была длиной ровно в три человека. Парень и в мыслях не держал кого-то обидеть. Он просто НЕ ЗАМЕТИЛ стоявших. Продавщица замешкалась, соображая, кого обслуживать первым. Резвый малый не снизошёл даже до ссыпки на нетерпеливую подругу, ждущую в «Мерседесе»: пропустите, мол, товарищи-господа, не то прямо тут помру от любви!.. Даже и того не сказал, а таких, страдающих полным отсутствием воображения, Кудеяр, ох, не любил.

— Слышь, друг, — сказал он негромко. — Очередь тут. Парень едва покосился:

— А я спешу, дядя.

Кудеяр взял его руку с ключами и без усилия снял её со стекла, улыбнувшись в ответ:

— А я тоже, племянничек. Хотя в действительности не спешил никуда. Улыбка, если вдуматься, — это оружие. Как и все прочие человеческие проявления, умей только использовать. Улыбкой можно обаять человека, привязав его к себе на всю жизнь. А можно перепугать до смерти. В такие убийственные крайности Иван вдаваться не стал, но парень что-то понял (не разумом, конечно, — инстинктом) и посторонился:

— Да ладно тебе, дядя… покупай.

— Мне вот этот, пожалуйста, — Иван ткнул пальцем в бело-взбито-сливочный куб. Тот был почти лишён каких-либо архитектурных излишеств, но почему-то стоил как несколько богато разукрашенных кремовых башен, выставленных по соседству. Верхняя грань куба была залита абрикосового цвета глазурью, на ней красовалась надпись: «2000». Оставалось надеяться, что торт не валялся здесь со времён встречи юбилейного года. А может, это проявилась на кондитерской фабрике пресловутая «ошибка-2000»?.. Не возымев грозных последствий, которых от неё ждал весь мир, она, насколько было известно Ивану, до сих пор «вылезала» разными мелкими пакостями…

Он расплатился, взял торт и вышел наружу. Тут оказалось, что Арктикой в воздухе веяло не случайно. Как раз с той стороны, куда направлялся Иван, наползала низкая тёмно-серая туча; вероятно, следовало ждать снегового заряда. Солнце уже скрылось, вот-вот ударит ветер и полетят в лицо липкие, с пятирублёвую монету, снежные хлопья… Скудин машинально глянул на номер стоявшего у поребрика «Мерседеса» (в котором, кстати сказать, никакой подруги не наблюдалось) и двинулся вперёд по проспекту. Может, ещё в какую лавочку завернуть, кагора купить?..

Поганкины палаты

Квартира была двухкомнатная и по «хрущобным» меркам даже просторная. Однако иногда Рита начинала понимать, почему подруга Натаха сбежала отсюда при первой возможности. Впрочем, сегодняшний вечер по некоторым верным приметам обещал быть спокойным, без стихийных бедствий и полтергейстов. Рита твердо сказала себе, что расслабляться нельзя и что, скорее всего, нынешнее благолепие есть обманчивое затишье перед бурей. Тем не менее, ванну удалось наполнить без неприятностей. Трубы не начали гудеть, отхаркиваясь коричневой ржавчиной, газовая колонка шумела ровно и деловито, не грозя Хиросимой и не порываясь угаснуть… То есть настал всё же миг, когда — Господи, до чего ж хорошо! — Рита действительно погрузилась в чистую, горячую, ароматную воду. Блаженно вытянувшись, молодая женщина пошевелила измёрзшимися за день пальцами ног… и в памяти всплыл эпизод «стриптиза по-русски», виденный по телевизору давным-давно, ещё на заре Перестройки. Помнится, заиграло бессмертное «Не спи, вставай, кудрявая!..» и на сцену, неуклюже переставляя точь-в-точь Ритины валенки, вразвалку выбралась жуткая бабища. Ватник, стёганые штаны и толстый, неопределённого цвета платок, спущенный на самые брови… Подозрительно оглядевшись, тяжеловесная «бабец» отложила метлу, отставила ржавый лом и снеговую лопату… и принялась порхать!!! Под умилённые рыдания всё понявшего зала. И вот полетела наземь серая телогрейка, размотался платок, упали ватные брюки… Свалились нежно-голубые, с начёсом, панталоны «made in USSR»… Выскочил откуда-то парень в опрятной спецовке — и подхватил, закружил точёную фигурку, украшенную лишь радужными лепестками бикини…

Рита откинула нашампуненную голову на гладкий эмалевый край, с наслаждением слушая, как возле ушей лопаются невесомые пузырьки пены. Каждый день (если, конечно, удавалось мирно поладить с трубами и колонкой) она вот так смывала с себя Поганку-цветочницу и вполне понимала змей, меняющих кожу. Не сказать чтобы она возвращалась с рынка физически грязной. Ощущение замаранности было более глубоким и тонким. Таким, что мылу вроде бы не полагалось от этого помогать. Но ведь помогало! Из душистой ванны Рита выбиралась совсем другим человеком. В самый первый вечер она, помнится, насмешливо сравнила себя с Афродитой, восстающей из пены. Это сравнение, приправленное изрядной долей цинизма, с тех пор всякий раз приходило ей на ум. Да уж. Афродита…

…Дверной звонок разразился пронзительной трелью как раз в тот момент, когда Рита повесила полотенце и перешагивала через край ванны, на ходу заворачиваясь в пушистый белый халат. Рита чуть не поскользнулась, вздрогнув от неожиданного и резкого звука. Вообще говоря, у звонка в этой квартире был свой особенный нрав. И повадки, далёкие от тривиальных. Сколько раз он выдёргивал её из уютного кресла, а то вовсе из постели, и она мчалась в прихожую, теряя спросонок шлёпанцы… только затем, чтобы убедиться — ложный шухер, перед дверью никого нет.

— Иду!!! — на всякий случай заорала она во всё горло, хорошо зная, что тонкая дверь даже менее громкий вопль пропустит без особых помех. — Иду!..

Быстренько обмотала голову полотенцем и, не найдя ; тапок, босиком бросилась открывать. На коридорном линолеуме оставались мокрые следы. Звонок был способен запросто испустить ещё трель, да не одну, ибо редко заглядывавшие деятели жилконторы почему-то считали, что в квартирах обитают безнадёжно глухие… а «эффект второго сапога» Рита до смерти не любила.

Звонок не зазвонил: на сей раз она успела вовремя. Глазок в двери отсутствовал, и Рита громко спросила, протягивая руку к замку и одновременно подхватывая сползшее с волос полотенце:

— Кто там?..

— Гость, — долетел с другой стороны мужской голос, показавшийся смутно знакомым. — Приглашали?

«Ой, мамочки». Рита открыла дверь и отступила в прихожую, остро осознавая всё великолепие куцего, с оторвавшимся пояском халата, мокрых волос и голых босых ног. Добро бы почтальон или сантехник! Но предстать в таком виде — ПЕРЕД НИМ!..

«Я дурак, — хмуро подумал Скудин, стоявший на площадке с тортом в руках и кагором за пазухой. — И шутки у меня дурацкие…»

Он угодил-таки в снежный шквал, и сколько ни отряхивал куртку — на лестничный бетон гулко шлёпались талые капли.

— Вы проходите, пожалуйста, — выговорила Рита… И вдруг прыснула, а потом расхохоталась очень искренне и оттого заразительно:

— Ой, мамочки, вот это конфуз!..

Скудин сперва ощутил ещё большую неловкость, но потом вдруг успокоился. Да что он, действительно? Оба взрослые люди. Не к девочке-однокласснице тайком от родителей в гости пришёл. Подумаешь, кто в каком неглиже. А то не видал он женщин в банных халатах.. И даже совсем без халатов…

Большая комната была разгорожена шкафами: спаленка у окна и коридорчик вдоль стенки. Туда был втиснут раздвижной стол, крохотный диванчик и телевизор, не работающий ввиду сломанной антенны на крыше. Чтобы поддержать имидж Поганки, Рите следовало бы проводить гостя в этот закоулок, с гордостью поименовав оный ХОЛЛОМ, на худой конец — ЗАЛОЙ. Увы! Психологический настрой — тонкая и коварная штука. Целенаправленно выйдя из образа, Рита не сумела оперативно «впрыгнуть» в него снова.

— Я сейчас! — заметалась она. — Вы проходите, пожалуйста…

И скрылась за шкафами, чтобы через секунду вернуться уже в мягких домашних джинсах и беленькой футболке с изображёнными на ней возящимися котятами. Шмыгнула мимо Скудина в кухню:

— Вы садитесь, сейчас чайник согрею… Иван садиться не стал. Вместо этого он с тортом и бутылкой пошёл следом за Ритой:

— Может, чем помогу?

Он давно сделал вывод — во всех сколько-нибудь симпатичных ему российских домах основная жизнь происходила на кухне. То же было и здесь. На полированной поверхности «парадного» раскладного стола просматривался тонкий, но отчётливый слой пыли. Явно не сфера каждодневных интересов хозяйки. Так зачем создавать лишние сложности, вынуждая таскать чашки-ложки в несвойственную им зону квартиры?.. А кроме того, обитавшая здесь женщина становилась Ивану чем далее, тем более интересна. Он, конечно, не сунулся за ней в спаленку, но край секретера и серо-пластиковый бок ноутбука на нём отлично просматривались и из «холла». Не говоря уж об элегантной дублёнке в прихожей и о запахе дорогого шампуня, распространявшемся со стороны ванной… Классический, то есть, обиход вульгарной цветочницы с рынка. Ну-ну. «Кто ты на самом деле такая, вот что интересно было бы знать?..»

А с другой стороны, его-то каким боком это касалось?..

Поставить на плиту чайник Рита гостю категорически не доверила. Разжигание огня в. этой квартире было небезопасным процессом, требующим сноровки и почти молитвенного сосредоточения. Рита лишь благодаря острому нюху дважды избегала взрыва духовки. Оба раза панически вызванные газовщики констатировали полную исправность всей техники.

Однако сегодня духи, обитающие в плите, ей явно благоволили. Чайник нагрелся в срок, который следовало признать рекордно коротким, и жизнерадостно заверещал.

— Вам чаю или кофе?

— Кофе, — попросил Иван, водружая и развязывая свой торт. Вообще-то он больше любил чай, но решил выяснить, какой кофе она держит в хозяйстве. Уж верно, не дешёвенький «Бразилиан», продаваемый в баночках по цене плохой колбасы. И не индийский «Mysore», транскрибируемый неунывающими россиянами как «Мусор». Точно! Скудин сразу понял, что его маленькое расследование взяло верное направление. «Моккона», появившаяся перед ним, была сортом далеко не для бедных. И к тому же требовала настоящего ценителя. Ну-ну!

Он сам нашёл в ящике стола тёмный от прожитых лет штопор и принялся лишать невинности бутылку с кагором. Хозяйка дома зашарила по шкафам в поисках рюмок и наконец извлекла из глубины буфета две занюханные, потребовавшие ополаскивания стопки. «А квартирка-то не твоя, — сделал вывод Иван. — Чтобы в собственной кухне да сразу рюмочку не найти?..»

— Анапский! Прелесть какая!.. — присмотревшись к бутылке, радостно изумилась молодая женщина. И тем, что называется, выдала себя окончательно. «Да тебе, милая, только портвейн от политуры положено отличать. А ты?..»

Иван налил бархатно-красное вино в чисто отмытые стопки:

— Ну что ж… будем знакомы…

— Ой! — спохватилась Рита. — Вот именно. Маргарита Даниловна.

— Иван Степанович.

Чокнулись. Выпили.

Существует целая наука о том, какое вино с какой едой следует подавать. Надо прислушиваться к рекомендациям и советам этой науки, чтобы не осрамиться перед гостями, выставив под селёдку ликёр…

Но.

Следует также помнить, что главное во вкусе вина — это не кислота, не терпкость, не сладость и подавно не градусы, а трудно описываемое словами, однако безошибочно ощущаемое БЛАГОРОДСТВО. И если таковое имеет место быть, вино с равной лёгкостью уживается и с салатом «оливье», и с шашлыками, и со сладким десертом…

— Прелесть какая. — Рита поставила стопку и запустила чайную ложечку в свой кусок торта, состоявший, как выяснилось, на добрую треть из взбитых сливок. Иван тоже отпробовал торта, нашёл его отменно съедобным и приготовился к новой фазе интересного разговора. Чёрт возьми: ему начинало казаться, будто он сотворил не совсем уж махровую глупость, притащившись сюда… Тут в кухонное окно шарахнул такой залп ветра со снежной шрапнелью, что стёкла вздрогнули и затрещали. Рита оглянулась, зябко поёжившись. Южное солнечное тепло только успело достигнуть желудка, а вот ноги мгновенно заледенило промчавшимся по полу сквозняком. Она решила не рисковать.

— Я сейчас! — и опять убежала.

— Дело хорошее, — одобрил Иван, когда она вернулась в толстых, домашней вязки носках. А Рита, вновь усевшись за стол, съела ещё ложку торта и, словно прочитав мысли гостя, негромко ответила на его невысказанный вопрос:

— Я вообще-то в разводе…

— А я вдовец.

В Ритиных глазах отразилась цепочка мгновенных сопоставлений. Насколько мог судить Иван, совершенно правильных.

— Царствие Небесное… — Её пальцы коснулись и сжали его руку, лежавшую на столе. Рита вновь наполнила рюмки благородным кагором:

— Земля пухом… Давайте помянем…

Выпили. Помянули. Помолчали. Потом Рита спросила:

— Она… ТАМ работала? Иван пожал плечами.

— Там даже тел не нашли. Одна копоть по стенкам. — Он говорил самым будничным тоном, без желваков на щеках и трагического надрыва, но после месяца на цветочном посту Рита хорошо понимала, какова цена была его спокойствию. А он вздохнул и добавил:

— Ребёнка мне обещала.

— Господи!.. — ахнула Рита. И… отчаянно, неконтролируемо разревелась.

Её собственная, очень давнишняя, первая и единственная беременность завершилась абортом. Дело было на первом курсе; отцу ребёнка, Ритиному ровеснику, «проблема» оказалась без надобности. («Всё правильно, — хмуро подумал Иван. — Уложить девчонку в постель, позабыв от восторга натянуть элементарный презерватив, — это мы мигом. А взять на себя мужскую ответственность за будущего ребёнка и за ту, что сделала тебя, сопляка, мужчиной, — это нет, это нам ещё рано, это мы ещё маленькие…») Саму Риту… о нет, мать не тащила её насильно в больницу, не угрожала выгнать из дому. Хотя лучше бы угрожала. Тогда Риту, может, спасли бы природные упрямство и гордость. А так… Постоянная промывка мозгов — тихие материнские слезы под лозунгом «я для тебя… я на трёх работах… чтоб выучилась… а ты!» — возымела должное действие. Плюс косые взгляды соседок, которым, конечно, до всего было дело: «Яблочко от яблоньки…» Соседки помнили Ритину мать точно в таком же положении; Ритин отец, проходивший под кодовым названием «Данила-мастер», тоже предпочёл кануть в безвестности. И наступил день, когда на вопрос равнодушного врача в женской консультации:

«Аборт делать будешь?» — Рита тихо выговорила: «Да…» И жизнь пошла дальше своим чередом. Учёба, работа, замужество. Когда выяснилось, что детей иметь Рита категорически больше не может, супруг оформил развод. Матери, жившей в Луге, она с тех пор звонила реже и реже…

Всё это она вывалила Скудину задыхаясь, всхлипывая и икая. То есть в «мирной жизни» Рита, конечно, давно своё горе пережила. Не падала в обморок при виде играющих на улице ребятишек, не глядела с тоской вслед молодым мамашам с колясками. Коллеги (далеко не по рынку) прозвали её «железной леди», и было за что. Но… вот случается же. Синдром попутчика в поезде, которого не увидишь назавтра и которому именно оттого изливаешь всё самое сокровенное. А если он ещё и сознаётся в сходной беде?! И вот коротнуло. И вот прорвало. И понесло…

— Училась-то где? — спросил Иван. Он передвинул свою табуретку и обнимал плачущую женщину, гладя по голове. Рита, переставшая притворяться Поганкой, была очень даже симпатична ему. Нежное, не испорченное «боевой раскраской» лицо, ухоженная фигурка… И под футболкой на ней совсем ничего не было надето. «Интересно, чем же это у нас с ней кончится?..»

Рита честно ответила:

— В ЛИАПе…[20]

Вот это было не совсем в точку: Кудеяр ждал, что она упомянет филфак или скорее даже журфак. А впрочем… чем только наши технари нынче не занимаются. От бескормицы-то.

— Ты, — посоветовал Иван, — на базаре своём поосторожней смотри. За деньги они… маму родную, не то что тебя.

Рита в последний раз утёрла платочком слезы, и сопли и собралась было отстраниться, но возле Ивана Степановича было до того тепло и надёжно, что отстраняться расхотелось, и она осталась сидеть как сидела. Только спросила:

— А сам-то чем занимаешься? Иван усмехнулся.

— А я этот их институт охраняю.

Звук, раздавшийся со стороны коридора, он услышал гораздо раньше Риты. Это было тяжёлое, полновесное шлёпанье водяных капель. И. производили его вовсе не талые хлопья, исступлённо молотившие по отливам с той стороны. Нет! Не атакующая автоматная дробь, а этакие шаги Командора. Неторопливые и неотвратимые.

Кап… Кап. КАП.

И раздавались они изнутри квартиры, из маленькой комнаты.

— У тебя там что, фрамуга открыта? — насторожился Иван.

— Мамочки!!! — Рита вывернулась из его рук и, снова потеряв тапки, пулей вылетела из кухни.

Иван подоспел следом, когда она уже зажгла в комнате свет.

— Мамочки, — ахнула Рита.

Кобры выползают из нор

Картина, открывшаяся их глазам, действительно повергала в отчаяние. Было полностью ясно: квартирный полтергейст нарочно вводил Риту в заблуждение, притворялся паинькой и усыплял её бдительность, чтобы сполна отыграться именно теперь. По полу во всё возрастающем темпе стучала капель, грозившая перейти в потоп, если не в камнепад. Дальний угол потолка густо пропитался водой, уподобившись перевёрнутому болоту. Штукатурка на глазах разбухала, всерьёз подумывая обваливаться. В нескольких оформившихся центрах собирались, то и дело срываясь вниз, крупные капли. Пахло тёплым, мокрым и затхлым. «Бирма. Сезон дождей…» — подумал Иван. Спасибо хоть, это была просто вода. Не кровь, например. А то мало ли что в наше просвещённое время может протечь с потолка.

Но так или иначе, готовый извергнуться гейзер сочился прямо на кое-как застланную кровать. Старую, железную, выкрашенную голубой и серой краской и казённую до последней заклёпки. Древнее шерстяное одеяло, прикрывавшее сетку, было уже полностью мокрым. Рита стояла перед кроватью на коленях и силилась вытащить из-под неё угодивший в «зону затопления» большой чемодан. Чемодан принципиально не поддавался. Скудин отстранил женщину, нагнулся и выволок упрямца наружу. Это оказался даже не совсем чемодан, а натуральный дорожный сундучок довоенного образца. Фанерный, с четырьмя деревянными рёбрами по крышке и дну. Жизнь явно била его, но до сих пор сундучок оказывался прочней. И стало ясно, почему Рита никак не могла его вытащить: весил он уж точно раза в полтора побольше её самой. «Что там у неё, интересно? Кирпичи золотые?..» Рита между тем бросилась в ванную (где — о Господи! — до сих пор благоухало чудесной импортной пеной!) и примчалась обратно с тряпкой и пластмассовым тазиком. Taзик тотчас отправился на кровать, а тряпкой она принялась бережно протирать спасённый сундук. «Действительно, золотые…»

С потолка на кровать звучно шлёпнулся первый кусок штукатурки. Потом ещё и ещё.

Иван уже понял, что в этой маленькой комнате было устроено нечто вроде склада. Почти никакой мебели, сплошные ящики и коробки. Все как одна тяжеленные. «Тоже с драгоценностями небось», — подумал он, помогая Рите переставлять и перетаскивать их подальше от опасного места. Вслух же сказал:

— Иди аварийку вызови, что ли.

Рита чуть не плакала. Нет, такой пакости от квартирного домового она всё-таки не ждала. Болтовня это всё, будто полтергейстам якобы свойственно некоторое благородство!

И тут в дверь снова начали трезвонить. Но не так, как звонил Скудин, а нетерпеливо-напористо: дзынь! Дзынь-дзынь!.. Дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-ДЗЫНЬ!!!

Рита бросила тряпку в таз и с невнятными стенаниями унеслась открывать. Иван успел испытать некоторое облегчение, вообразив себе соседа сверху, устроившего этот потоп и, что называется, осознавшего весь ужас содеянного. Вот тут он крупно ошибся.

Конец бесплатного ознакомительного фрагмента.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7