Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Золотой палач (журнальный вариант)

ModernLib.Net / Приставкин Анатолий Игнатьевич / Золотой палач (журнальный вариант) - Чтение (стр. 5)
Автор: Приставкин Анатолий Игнатьевич
Жанр:

 

 


 

Возвращение

      В больничке я пробыл недолго. Это был деревянный дом в два этажа на краю поселка, где лечились язвенники, сердечники, травмированные на производстве, в общем, все, кроме инфекционных больных. Со мной в палате лежали одинокий и молчаливый старик, толстячок-завхоз из отдела рабочего снабжения – ОРСа, которому жена два раза в день приносила вкусную снедь, и солдат без ноги, бойкий и говорливый от того, что выжил на войне. Солдат каждую ночь уходил к девкам, старичок все больше спал, а завхоз или что-нибудь жевал, или гулял с женой в старом парке, который окружал больничку.
      Несколько раз ко мне заходила мама Кати. Она приносила картошку и хлеб и подолгу молча сидела рядом, пристально меня рассматривая. Мне становилось не по себе от этого изучающего взгляда. Иногда заговаривала о погоде, о врачах и никогда о Кате. Я лишь вздыхал с облегчением, когда она уходила. Однажды она задала вопрос, которого я давно ждал:
      – Саша, а ты не знаешь, кто убил этого?.. Ну который урка…
      – Не знаю, – ответил я.
      Я, и правда, почти ничего не помнил. Все виделось как-то смутно, будто во сне. Надо было спросить, а что она вообще про это знает, но что-то мне мешало. Может быть, страх, что возникнут подробности, которые уже почти забыл, и тогда мне снова станет плохо.
      – Я слышала, что дело закрыли, – продолжила она. – Начальник колонии объявил, что произошла драка, а этот… был зачинщик и сам виноват…
      – Да. Так, кажется, и было, – подтвердил я.
      – Ты участвовал в этой драке?
      – Не помню.
      – А Катю мою ты помнишь?
      – Нет.
      – Но ведь ты должен ее помнить? Она ходила к тебе с книжкой…
      – Не помню, – повторил я. – И книжку не помню.
      Господи, как не хотелось ничего вспоминать! Книжку эту, я уже знал, нашли под подушкой казненного урки и, наверное, извели на закурку. Единственный листочек со словами о любви, сам не знаю зачем, хранился у меня за пазухой. Однако мама Кати не могла об этом знать. Она была учительницей литературы, но выучила Катю вовсе не тому, что нужно знать об этом мире: глупой жалости и глупой любви. Именно это Катю и погубило. Но как я мог это сказать?!
      – А Яшку вы не видели? – спросил я почему-то.
      – Нашего Яшеньку? – оживилась мама Кати. – Ну как же! Он столько помог следствию и вообще… Он уверяет, что Катя найдется!
      – Он это сам сказал? – спросил я, напрягаясь.
      – Да. Золотой мальчик! – воскликнул она. – Он и о тебе так хорошо отзывался…
      «Золотой палач», – добавил я про себя. А вслух спросил:
      – И как же он, интересно, отзывался?
      – Ну как… Он сказал, что ты теперь для него свой человек.
      – Значит, свой?
      – Да, он так и сказал: свой… А может, ты хочешь перейти ко мне? Жить в семье? – вдруг спросила она.
      – Зачем?
      Мой вопрос прозвучал глупо. Однако она все поняла. Я подумал, что это было главным, ради чего она ко мне приходила. Но я не хотел, чтобы меня жалели.
      Оставив мне тридцатку денег, расстроенная учительница ушла. А на следующий день попросился домой и я. Домой – значит, в колонию. Меня выписали.
      Я пошел на наш местный поселковый рынок, где по воскресным дням торговали местные колхозники. На два червонца я купил крупно порубленной махры, потом направился к теткам, стоявшим рядком у дальнего забора. Пропустив пирожки с капустой, картошкой, луком, дошел до торговки, предлагавшей пирожки с ливером. Я посмотрел тетке в глаза, но ничего особенного не увидел. Все они, эти рыночные тетки и бабки, были как на одно синюшное лицо со следами непрерывных тягот и забот.
      Я заплатил за пирожок остатками от подаренной мне тридцатки и, завернув его в лопушок, направился в сторону колонии. Оглянувшись, увидел, как следом за мной к тетке подкатил совсем молоденький курсант в морской форме и тоже купил пирожок. Не отходя, видно, был голоден, он с удовольствием засунул в рот полпирожка и стал жевать, а меня вдруг затошнило.
      Неподалеку от сарая я вырыл под молодой сосенкой ямку. Земля была мягкой, песчаной и на ощупь прохладной. В эту ямку я положил купленный пирожок, не разворачивая лопушка, и засыпал песком. Сверху замаскировал травкой и присел рядом. Сосну легко было запомнить, у нее была редкая форма двух раздвоенных полукруглых золотых стволов, напоминающих по форме лиру.
      Здесь меня и разыскал мой привычный страж Тишкин.
      – За мной? – поинтересовался я, глядя на него снизу вверх. – Опять в сарай?
      Теперь я мог на эту тему даже шутить.
      – Что ты! Что ты! – сходу затараторил он. – Ты у нас теперь свободный навсегда. – И, оглянувшись, добавил тише, что ему поручили передать: за мной должок – сходить в кинотеатр.
      Слово «навсегда» вызвало у меня невольную улыбку.
      – Кто передал-то? – поинтересовался я.
      – Главный. Он теперь с Ленькой Пузырем все решает.
      – А третий кто?
      – Третий?.. Ну я, – сказал, помолчав, Тишкин. И на всякий случай заглянул мне в лицо.
      – В люди выходишь?
      Почувствовав в моих словах скрытую издевку, он тут же парировал:
      – Ты тоже!
      Я не собирался ссориться и вполне миролюбиво поинтересовался, когда мне надо туда идти.
      – Сегодня. Ряд восьмой, место шестнадцатое.
      – А спица?
      – Спица будет. Не дрейфишь?
      – Долго ли умеючи? – сказал наигранно я. И ничто во мне не дрогнуло, даже не колыхнулось. – Одним больше, одним меньше.
      – Во! Главный тоже сказал… Только не велел тебе передавать… Медведь, сказал, попробовавший человечины, навсегда становится людоедом.
      – Это я, что ли, людоед?
      Тишкин вздохнул и не ответил.
      Я покосился на тайное мое захоронение и спросил:
      – А что, брат Тишкин, не хочешь ли ты закурить?
      – А курево есть?
      – Есть. Нужен огонек.
      – Огонек будет, – оживился он. – Я кресало твое вернул.
      – Украл, что ли?
      – Ну и что?
      Я достал из кармана махорку, а другой рукой залез за пазуху и извлек книжный листок, подаренный Катей. Пробежал глазами:
      « Кручинина. …Есть такие любящие души, которые не разбирают, по чужой или по своей вине человек страдает, и которые готовы помогать даже людям…
       Незнамов. Вы ищете слова? Не церемоньтесь, договаривайте.
       Кручинина. Даже людям безнадежно испорченным. Вы знаете, что такое любовь?»
      – Тишкин, ты что-нибудь слыхал про любовь? – спросил я, отрываясь от текста.
      – Чё?
      – Про любовь, говорю. Ты знаешь, что это такое?
      – Чё? – явно дурачась, повторил он.
      – Хрен через плечо, – ответил я и разорвал листок пополам.
      Мы свернули из чужой, совершенно нам не нужной любви по цигарке и с удовольствием затянулись едким самосадом…
 

Эпилог

      Через пятьдесят лет он вернулся в это место и не без труда разыскал развалины колонии и тот сарай, где довелось сидеть в ожидании казни. Из Чечни, где получил две пули от федералов в шею и руку, подлечившись, добирался в Россию сложным путем через соседнюю республику. Выручало обличье: уж точно не горец и не черный, а самый обычный беженец-пенсионер, ищущий работу сторожа, чтобы на исходе жизни как-то выжить. Он даже сосенку-лиру нашел, хоть и не сразу, потому что рядом выросла трехэтажная вилла с вычурными башенками и конусной острой крышей. Все это скрывал пятиметровый краснокирпичный забор. Слава Богу, сосенка-лира оказалась не загнанной в чужой двор, а стояла по эту сторону забора. Но она не только подросла, а уже и постарела, один из двух округлых стволов начал сохнуть.
      Он присел на траву, опершись здоровым плечом о шершавый ствол, достал сигарету и закурил. Потом поднялся и не спеша добрел до сарая. Вдруг показалось, что Тишкин еще там и его ждет. Сарай тоже одряхлел, дверь, когда-то крепкая, была сорвана с петель, крыша стала дырявой. Было очевидно, что не сегодня-завтра его снесут.
      – Тишкин, – позвал негромко, хотя слышать здесь его никто не мог. – Тишкин, ты что-нибудь слыхал про любовь?
      – Слыхал, как же, – ответил тот, присев рядышком и прикуривая от его сигареты. Сам он держал в руке самокрутку.
      – Ну и как? Тебе повезло?
      – Нет.
      – Почему?
      Тишкин затянулся и проследил глазами за голубой струйкой дыма, пущенной вверх. Внешне за эти годы он никак не изменился, только глаза стали совсем не детские. А широкую улыбку стерло совсем.
      – Да все потому, думаю, что мы не научились любить. А ненависть, знаешь… Ты после колонии много пострелял?
      – Много.
      – Где?
      – Везде. Последнее время на Кавказе…
      – А зачем?
      – Мстил.
      – Кому?
      – Всем.
      – Ну и как?
      – Не знаю.
      – В том-то и дело, что знаешь, – возразил Тишкин. – А вот скажи… только по правде: детишек ты трогал?
      – Ты говоришь про Беслан?
      – Ну понятно, что там ты не был. А, кстати, ведь мог быть?
      Гость молчал.
      – Да или нет?
      – Да. Ну а ты? Ты-то живой?
      – Меня давно нет, – произнес Тишкин негромко.
      – А другие?
      – Да никого не осталось.
      – И Главного?
      – И его тоже. Еще в Сербии… Ты из нас последний!
      – Ну скажешь тоже, последний! Другие будут… Да они уже есть, есть!
      – А ты сам-то есть? – вдруг спросил Тишкин. Так спросил, что он смешался, не зная, что отвечать.
      Ах, Тишкин, Тишкин! Если ты такой прозорливый и все про меня понял, так добей же, добей меня! Мне ведь, и правда, все равно, как ты меня прикончишь. Лучше бы, наверное, при помощи спицы. Но сейчас мы оба понимаем, что все эти штуки со спицей были, как первый класс в сравнении с теми кровавыми академиями, которые мы прошли после. Да и где эту спицу теперь найдешь?!
      Недавно еще был у него пистолет Стечкина, его когда-то подарил Яшка Главный, это было самое удачное оружие из всего, что пришлось ему держать в руках за полсотни бродячих лет. Но, пробираясь в Россию, он не рискнул брать его с собой, тащить через пограничные, хоть и дырявые, но кордоны, и на прощание в Пандорском ущелье подарил молодому боевику из Ингушетии.
      Затянувшись последний раз, он поворошил солому и бросил в нее окурок. Спокойно наблюдал, как солома задымила, затрещала и вдруг вспыхнула ярким пламенем. Здесь все было готово к огню, и даже странно, что никто не догадался подпалить сарай раньше. Потом задымились стены и сильно запахло горячим деревом и смолой. Едкий дым клубами поднимался вверх, застилая слезами глаза, припекая лицо и волосы. И сразу как по команде огненным смерчем полыхнули стены, прорываясь с гудением к небу через пролом в крыше. Но этого он уже не мог видеть. Он только успел почувствовать, как золотой палач приблизился, приник к нему, стиснув в жарком смертельном объятии, и вознес вместе с пламенем к небу…
 
      Пожар никому не повредил и никого не затронул. Обгорела лишь необычная двуствольная сосна, стоящая поблизости. Под рухнувшими обугленными стропилами были обнаружены останки человека, судя по всему, бомжа, заночевавшего в сарае. Опознать его не удалось, и после милицейских формальностей его захоронили на местном кладбище в безымянной могиле. А вот следы пожарища, кажется, сохранились по сегодняшний день. Очевидцы рассказывают, что время от времени, обычно в июне, на заросших иван-чаем останках сарая появляется никому неизвестная девочка-подросток в белом платьице и с корзиночкой в руках. В корзиночке у нее лежат горкой поджаристые пирожки. Девочка присаживается около тропки, прямо на траве, и, просительно заглядывая в лица случайных прохожих своими бездонно синими глазами, предлагает попробовать ее угощение. «Ну хоть один пирожок, – просит она. – Хоть один… Ну пожалуйста!»
      Люди с испугом смотрят и, не останавливаясь, спешат прочь.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5