Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Хроники брата Кадфаэля (№6) - Погребенная во льдах

ModernLib.Net / Исторические детективы / Питерс Эллис / Погребенная во льдах - Чтение (стр. 1)
Автор: Питерс Эллис
Жанр: Исторические детективы
Серия: Хроники брата Кадфаэля

 

 


Эллис Питерс

Погребенная во льдах

Глава первая

В начале ноября 1139 года поток междоусобной войны, до этого довольно вялый, внезапно взбурлил и, затопив город Вустер, унес с собой добрую половину всяческого добра и поголовья скота, а также значительную часть женского населения, обратив в бегство большинство уцелевших жителей, которые еле-еле успели унести ноги. Они сломя голову бежали от мародеров на север, чтобы укрыться в каком-нибудь маноре или аббатстве, городе или замке, где им могли бы предоставить убежище. К середине месяца одна из таких групп добрела до Шрусбери и, со слезами благодарности упав в гостеприимные объятия города и монастыря, принялась зализывать раны и изливать свои горести всем, кто готов был о них слушать.

Не считая больных и престарелых, эти беженцы были не в таком уж плачевном состоянии, поскольку зима не начала еще всерьез кусаться. Предсказывали, что вот-вот наступят жестокие холода, сильные снегопады и продолжительные заморозки, однако, пока что погода была хотя и пасмурная, но мягкая: дул капризный ветер, но не подмораживало и не было снега.

— Слава Богу! — набожно сказал брат Эдмунд, попечитель лазарета. — А то нам пришлось бы хоронить не троих, а гораздо больше — ведь всем им уже за семьдесят.

Брат Эдмунд имел в виду престарелых беженцев, оказавшихся на его попечении. Ему и так приходилось нелегко, потому что всех нуждавшихся в крове не удалось разместить в странноприимном доме и на полу в каменном зале пришлось постелить толстый слой соломы. Беженцы должны были вернуться в свой разоренный город до Рождества, а сейчас этим измученным людям, апатичным после пережитого потрясения, нужна была неусыпная забота, в то время как запасы аббатства быстро таяли. У некоторых в городе были родственники, и те приютили несчастных, оказав им радушный прием. Одна беременная женщина, которая скоро должна была родить, вместе с мужем попала в городской дом Хью Берингара, помощника шерифа графства. На этом настояла жена Хью, Элин, которую он перевез сюда, считая, что в городе безопаснее, — ей тоже предстояло разрешиться от бремени до Рождества; и все беженки, ожидающие потомства или просто нуждающиеся в помощи, могли рассчитывать на ее гостеприимство.

— А вот нашей Заступнице Деве Марии не был оказан подобный прием, — печально заметил брат Кадфаэль, обращаясь к своему доброму другу Хью.

— Но ведь я говорю о моей заступнице! Если б это было возможно, Элин приютила бы любую бездомную собаку, встреченную на улице. Эта бедная женщина из Вустера уже начинает поправляться, у нее вроде бы нет осложнений, а отдых и гостеприимство Элин сделают свое дело. Беженке нужен покой, пока она не родит, так что к Рождеству у нас в доме могут появиться двое новорожденных. Однако мне кажется, что большинство бежавших в Шрусбери, распростившись со своими страхами, скоро отправятся домой.

— Кое-кто уже ушел, — сказал Кадфаэль, — а другие, из тех, кто не болен, отправятся в путь через несколько дней. Вполне естественно, они рвутся домой, чтобы по возможности быстрее наладить там нормальную жизнь. Говорят, король с большим войском движется к Вустеру. Если он оставит там хорошо вооруженный гарнизон, город эту зиму будет в безопасности. Однако беднягам придется пополнять свои запасы в восточных областях, так как их дома разграблены.

Поскольку в молодости Кадфаэлю пришлось быть и солдатом, и моряком, и сражаться вдали от дома, он знал по собственному опыту, как выглядит и чем пахнет разоренный город.

— А помимо нужды пополнить до Рождества свои запасы, — продолжал он, — людей будет подгонять наступающая зима. Надеюсь, на дорогах уже нет мародеров, и беженцы доберутся до дому, не замерзнув в пути и не схватив воспаления легких, — ведь кто знает, сколько снега наметет через месяц, а быть может, и через неделю?

— Мне трудно точно сказать, очищены ли дороги от мародеров, — задумчиво ответил Берингар. — У нас довольно крепкая власть здесь, в Шропшире, — пока что! Но и с востока, и с севера доносятся тревожные слухи, и на границе тоже неспокойно. Когда у короля столько забот на юге, да и постоянные раздумья, где взять денег на оплату наемников-фламандцев, и он мечется от одного дела к другому, попусту растрачивая силы, честолюбцы в провинции могут заняться созданием собственных графств и королевств, а мелкая сошка последует их примеру.

— Можно не сомневаться, — угрюмо согласился Кадфаэль, — что в стране, которая воюет сама с собой, приходит конец порядку и процветает жестокость.

— Но здесь этому не бывать, — твердо заявил Хью. — Прескот крепко держит поводья, а я его человек и тоже их из рук не выпущу.

Жильбер Прескот, шериф короля Стефана в Шропшире, собирался справить Рождество в главном маноре своих владений на севере графства, и гарнизон крепости, а также вся южная часть графства на это время оставались в ведении Берингара. Не исключено, что нападение на Вустер — всего лишь проба сил противника перед дальнейшими налетами. Все пограничные города были в опасности из-за сомнительной верности военачальников и гарнизонов, а также из-за предприимчивости сторонников императрицы Матильды. Многие дворяне в этой потерявшей ориентиры стране уже не в первый, а во второй или третий раз переходили на другую сторону, и многим это еще предстояло сделать в будущем. Духовенство, бароны, да и все прочие руководствовались теперь в основном собственными интересами и старались подороже продать свою верность. И не за горами тот день, когда некоторые из них придут к мысли, что их интересы ничуть не пострадают, если они пренебрегут на время обоими претендентами и займутся своими частными делами.

— Я слышал, твой представитель в Ладлоу, Жос де Динан, не очень-то надежен, — промолвил Кадфаэль. — Ходят слухи, что, хотя король Стефан пожаловал ему Лейси и доверил замок в Ладлоу, он посматривает в сторону императрицы Матильды. Насколько мне известно, он мог бы уже отойти от Стефана, если бы король не находился поблизости и не смотрел за ним в оба.

Все, что могло дойти до Кадфаэля, было, разумеется, уже известно Хью. В те дни во всей Англии и шерифы, и их осведомители держали ухо востро. Если Жос де Динан в Ладлоу действительно замышлял измену, а потом передумал, что ж, Хью принял как данность — правда, довольно сдержанно — его нынешнюю лояльность и не спускал с него глаз. Подозрительность, порожденная гражданской войной, была не самым значительным бедствием, но фактом достаточно прискорбным. Как отрадно, что между испытанными друзьями по-прежнему существует полное доверие: в такое тревожное время у каждого может возникнуть острая необходимость опереться на надежное плечо товарища.

— Что ж, будем надеяться, — подытожил Хью, — что теперь, когда король Стефан со своим войском движется на Вустер, никто не посмеет к нам и носа сунуть или кого-нибудь тронуть пальцем — ведь Стефан будет поблизости. Однако в любом случае я ни на минуту не перестаю прислушиваться и приглядываться. — С этими словами Хью поднялся со скамьи, стоявшей у стены сарайчика Кадфаэля, где изредка в одиночестве отдыхал душой. Потянувшись, он добавил: — А сейчас я отправляюсь домой, в постель, в кои-то веки, даже если меня оторвет от жены и изгонит мой собственный нахальный отпрыск. Впрочем, откуда такому благочестивому монаху, как ты, знать о горестях отца!

Действительно, откуда?

— Все вы, женатые люди, должны к этому прийти, — благодушно сказал брат Кадфаэль. — Третий лишний там, где двое поглощены друг другом. Я пойду к повечерию и помолюсь за вас.

Однако монах зашел в лазарет, чтобы вместе с братом Эдмундом осмотреть престарелых и больных, ослабевших от голода и с трудом поправлявшихся после своих скитаний, а также сменить у раненого, ножевая рана которого плохо заживала, повязку. Только после этого он пошел к повечерию помолиться за многих, в том числе и за своего друга, его жену и ребенка, который скоро должен был появиться на свет, — за это дитя зимы, времени бедствий.

Англию уже давно сковал зимний холод, и Кадфаэль это с прискорбием понимал. Король Стефан, который был коронован, удерживал, хотя и не очень надежно, большую часть страны. Императрица Матильда, соперничавшая с ним за право на престол, держала в своих руках западные графства. Эти родственники совсем не по-родственному терзали друг друга и Англию, поскольку каждый пытался всеми средствами добиться цели. Но жизнь не должна прерываться, и вера не должна прерываться, и хлебопашество не должно прерываться, бросая упрямый вызов судьбе. Времена года сменяются, несмотря на войну, и надо пахать, сеять и жать. А здесь, в аббатстве и церкви, — прежде всего вспашка, посев и жатва душ. Брат Кадфаэль не боялся за будущее человечества, как бы туго ни приходилось сейчас простым людям. Ребенок, который родится у Хью, будет новым поколением, новым началом и утверждением, весенним ростком в середине зимы.


В последний день ноября брат Гервард, субприор Вустерского бенедиктинского монастыря, появился в помещении капитула Шрусберийского аббатства Святых Петра и Павла, куда он прибыл накануне ночью и где его как дорогого гостя принимал в собственных покоях аббат Радульфус. Большинство братьев не знали о его приезде и поэтому гадали, что за персону их аббат с таким почетом ввел в зал, усадив по правую руку от себя. На сей раз, и брат Кадфаэль был осведомлен не больше других.

Аббат являлся полной противоположностью своего гостя. Радульфус был еще не стар, высокий, энергичный, с резкими аскетичными чертами лица, и за его внешним спокойствием ощущалась немалая сила. В случае необходимости он мог вспыхнуть, и тогда те, кто обжегся, благоразумно отступали, однако это пламя всегда находилось под контролем. Человек, который сопровождал аббата, был старик небольшого роста, худощавый, хрупкого телосложения, с тонзурой на седой голове. В нем ощущалась усталость, очевидно, после долгого путешествия. Взгляд старческих глаз был пристальным, резкие складки у рта говорили о несгибаемом характере.

— Наш брат Гервард, субприор из Вустера, — сказал аббат, — явился к нам с поручением, которое я без вашего содействия не могу помочь ему выполнить. Поскольку многие в эти дни потрудились, помогая несчастным, бежавшим к нам из Вустера, вы, возможно, слышали от них что-нибудь относящееся к этому делу. Поэтому я попросил брата Герварда поведать всем вам его просьбу.

Гость поднялся со своего места, чтобы его было лучше видно и слышно всем присутствующим.

— Я послан сюда, чтобы разузнать о двух детях из знатного семейства, юной девушке и мальчике, которые находились в нашем городе на попечении бенедиктинского монастыря и сбежали, когда на нас напали. Они не вернулись, но нам удалось отыскать их следы: они ведут в ваше графство. Эти дети направлялись в Шрусбери, и, поскольку наш орден отвечает за них, я приехал сюда узнать, добрались ли они до вашего аббатства. Отец аббат сказал, что, насколько ему известно, их тут нет, но кто-нибудь из беженцев мог их видеть по дороге или что-нибудь слышать о них и потом рассказать вам. Я буду благодарен за любые новости, которые помогли бы отыскать их и вернуть в Вустер. Вот их имена: девушку зовут Эрмина Хьюгонин, ей скоро исполнится восемнадцать; она была поручена заботам сестер нашего женского монастыря в Вустере. Ее брату, Иву Хьюгонину, который находился у нас, всего тринадцать. Они — круглые сироты, а их дядя и единственный опекун провел долгое время в Святой Земле и, недавно вернувшись, узнал об исчезновении племянников. Как вы понимаете, — сказал брат Гервард после паузы, быстро оглядев собравшихся, — мы виноваты в недосмотре, хотя, по правде говоря, тут не только наша вина. Мы же не могли повлиять на ход событий.

— При такой страшной опасности трудно требовать от кого бы то ни было более успешных действий, — печально согласился Радульфус. — Но ведь это еще дети, они в таком нежном возрасте…

Брат Эдмунд нерешительно осведомился:

— Надо ли это понимать так, что они покинули Вустер одни?

Он не хотел, чтобы в его вопросе прозвучало осуждение, но брат Гервард смиренно склонил голову, услышав в этих словах скрытый упрек в свой адрес.

— Я не хочу оправдывать себя или кого-либо из нашего монастыря. Однако все получилось не так, как вы, возможно, предполагаете. На город напали рано утром с южной стороны, и мы не смогли сразу оценить, насколько это серьезно и какова численность нападавших, пока они не подошли с севера. Случилось так, что мальчик Ив в это время как раз навещал свою сестру, и они оказались отрезаны от нас. Осмелюсь сказать, что леди Эрмина — своевольная девушка. В данном случае сестры сочли за лучшее собраться в церкви и там выждать, чем все кончится, надеясь, что даже эти мародеры — а должен вам сказать, что многие из нападавших были уже пьяны и неуправляемы, — так вот, надеясь, что эти люди не причинят им вреда из уважения к монашескому одеянию и ограничатся тем, что украдут наиболее ценную утварь. Так вот, хотя сестры все остались в монастырской церкви, леди Эрмина решила бежать из города, как делали очень многие, и укрыться в каком-нибудь безопасном месте. Она заявила об этом сестрам. И поскольку девушку не удалось разубедить, а мальчик ее поддерживал, молодая монахиня, наставница леди Эрмины, решила отправиться вместе с детьми, чтобы доставить их в целости и сохранности в надежное убежище. Когда налетчики убрались восвояси и мы потушили пожар и позаботились о мертвых и раненых, пришло известие, что наши подопечные покинули город, намереваясь добраться до Шрусбери. Их снабдили самым необходимым, но пришлось идти пешком: все лошади были захвачены. Эрмина взяла с собой свои драгоценности и деньги и была достаточно предусмотрительна, чтобы хорошенько их спрятать. И я вынужден с прискорбием сказать вам, что она правильно поступила, уйдя из города, так как людей из Глостера не остановил монашеский сан сестер и они все разграбили и сожгли, а также похитили несколько самых молодых и красивых послушниц, весьма дурно обойдясь с аббатисой, которая пыталась им воспрепятствовать. Девушка приняла правильное решение, и я молю Бога, чтобы она с братом и сестрой Хиларией находилась теперь в безопасности. Однако — увы! — мне ничего не известно об их судьбе.

Брат Дэнис, попечитель странноприимного дома, который знал всех, кто прошел через монастырские ворота, сказал с сожалением:

— Я с прискорбием должен вам сообщить, что сюда они наверняка не заходили. У нас таких беженцев не было. Тем не менее пойдемте вместе со мной в странноприимный дом и лазарет и поговорим с теми беженцами, которых мы там приютили, — вдруг они смогут сообщить какие-нибудь полезные сведения. Ведь до сих пор мы ничего не знали об этих молодых людях и поэтому не наводили о них справки.

— Могло случиться и так, — предположил брат Мэтью, келарь, — что у них в городе есть какой-нибудь родственник, арендатор или старый слуга и они находятся сейчас под гостеприимным кровом и потому не зашли к нам.

— Может быть, — согласился Гервард, несколько приободрившись. — Но я полагаю, что сестра Хилария предпочла бы привести их сюда, под защиту нашего ордена.

— Если никто здесь не сможет вам помочь, — вставил аббат, — следующий шаг, который обязательно следует предпринять, — это посоветоваться с шерифом. Он наводит справки обо всех, кого приютил город. Ты сказал, брат, что дядя этих детей недавно вернулся домой из Палестины. Существуют каналы, по которым он может обратиться к местным властям. Почему он лично не участвует в поисках? Ведь не может же он все свалить на вас.

Брат Гервард тяжело вздохнул, при этом его хрупкое тело сначала напряглось, а затем обмякло.

— Их дядя — рыцарь, в жилах которого течет анжуйская кровь. Племянники — дети его сестры. Его имя — Лоран д'Анже. Он только что вернулся из Крестового похода и приехал в Глостер, чтобы присоединиться к войскам императрицы. Правда, он явился туда уже после атаки на Вустер, и на нем нет вины, так как он не участвовал в этом деле. Однако ни один человек из Глостера не осмелится сейчас показаться в нашем городе. Там король со своим войском, и он в такой же ярости, как и все жители этого несчастного, разграбленного города. Поэтому, в силу сложившихся обстоятельств, поиски детей поручены нашему монастырю. Они ведь ни в чем не повинны, и я так и представлю дело шерифу.

— И вы можете рассчитывать на мою поддержку, — заверил его Радульфус. — Но сначала, поскольку никто здесь не может сообщить ничего нового… — Он обвел капитул вопросительным взглядом, но все присутствующие только отрицательно покачали головами. — Итак, мы должны расспросить наших беженцев. Имена детей, их юный возраст и присутствие сопровождающей их монахини могут способствовать тому, что нам сообщат о них какие-то сведения.

Однако, несмотря на оптимизм аббата, Кадфаэль, выходя вместе со всеми с собрания капитула, не был уверен, что эти расспросы что-нибудь дадут. В последнее время он много помогал брату Эдмунду в размещении и лечении изможденных беженцев, и никто ни словом не обмолвился о подобной истории. Беженцы были весьма словоохотливы и рассказывали множество небылиц, но никогда речь не заходила о бенедиктинской монахине и двух детях благородного происхождения, скитавшихся по дорогам без всякой охраны.

К тому же дядя этих детей, очевидно, был человеком императрицы, а Жильбер Прескот всецело предан королю; вдобавок после разорения Вустера вражда между двумя партиями вспыхнула с новой силой, как факел при соприкосновении с трутом. Все это очень затруднит поиски. Хотя субприор и получил поддержку аббата Радульфуса, сомнительно, чтобы они быстро разыскали племянников Лорана д'Анже.

Шериф принял просителей в своих покоях любезно, но весьма сдержанно. Он с бесстрастным выражением лица выслушал историю, которую поведал брат Гервард. Шериф Прескот был угрюмый мужчина, чернобровый и чернобородый, и внешность его не очень-то к себе располагала. Однако он был хотя и суров, но справедлив, никогда не отступал от данного слова и стоял горой за своих людей, если они выполняли все его приказы.

— Я сожалею об этой беде, — сказал он, когда субприор Гервард закончил свой рассказ, — и еще более сожалею, что должен вас сразу же огорчить. Вы тщетно будете искать ваших беженцев здесь, в Шрусбери. С тех пор как напали на Вустер, мне докладывают обо всех, кто бежал оттуда и пришел в наш город. Среди них не было тех, кого вы ищете. Теперь, когда король усилил гарнизон в Вустере, многие уже отправились домой. Дядя этих детей вернулся, как вы говорите, в Англию. Так не может ли он лично заняться поисками — тем более что он человек состоятельный?

Гервард, сообщив шерифу лишь имя этого крестоносца, очевидно, пытался отсрочить неприятный момент. Имя дяди пропавших детей говорило лишь о том, что это рыцарь, прославившийся участием в Крестовом походе и только что прибывший из Святой Земли, где сейчас воцарилось относительное спокойствие. Но вопрос шерифа заставил субприора сказать всю правду.

— Милорд, — со вздохом начал Гервард, — Лоран д'Анже жаждет начать поиски племянников, но для этого нужна ваша поддержка или освобождение от обета, которое ему дал бы его величество король. Дело в том, что он анжуец, обязанный хранить верность императрице Матильде, поэтому, вернувшись в Англию, он вместе со своими людьми присоединился к ее войскам в Глостере. — Субприор заторопился, стремясь закончить свою речь прежде, чем его прервут: ровные брови шерифа уже сурово сдвинулись, в прищуренных глазах читалось явное неодобрение. — Он прибыл в Глостер через неделю после вустерского дела, не принимал в нем участия, ничего не знал об этом и не может нести за него ответственности. Когда д'Анже приехал, то сразу узнал, что его юные родственники пропали, и единственное его желание сейчас — отыскать их и доставить в безопасное место. Но ведь ни один человек из Глостера не может приблизиться к Вустеру и вообще въехать в земли короля без специального пропуска.

— Значит, вы, — промолвил Прескот после затянувшейся паузы, — действуете от его лица — от лица врага короля.

— Прошу прощения, милорд, — мужественно ответил Гервард, — я действую от лица юной девушки и мальчика в нежном возрасте, которые не сделали ничего такого, за что их можно было бы считать врагами короля или императрицы. Нас волнуют не интересы враждующих партий, а лишь судьба двух детей, находящихся на попечении нашего ордена. Естественно, мы чувствуем себя ответственными за них и делаем все от нас зависящее, чтобы найти пропавших детей.

— Да, конечно, — сухо согласился шериф. — К тому же вы из Вустера и поэтому вряд ли питаете добрые чувства к врагам короля и, конечно, не захотите помогать им.

— Мы пострадали от них, милорд, как и все в Вустере. Король Стефан — наш сюзерен, и мы признаем его. Единственное, что мной движет в данном случае, — это долг по отношению к двум детям. Представьте, как сейчас волнуется дядя, их единственный опекун! Все, о чем он просит, — и все, о чем мы для него просим, — это разрешения на въезд в земли короля без оружия, для того чтобы без промедления заняться поисками племянников. Конечно, человек из Глостера, как бы невиновен он ни был, не будет в полной безопасности, даже заручившись поддержкой его величества и его пропуском, если попадет в ваше или наше графство, но он готов подвергнуться такому риску. Он приносит торжественную клятву, что, даже если вы дадите ему пропуск, он будет заниматься только поисками детей, не преследуя никакой иной цели. Он поедет безоружный, в сопровождении одного-двух слуг. Милорд, умоляю вас об этом ради блага его подопечных.

Аббат Радульфус присоединился к этой просьбе, правда, весьма сдержанно:

— Мне кажется, что от крестоносца с такой незапятнанной репутацией можно, вне всякого сомнения, принять подобную клятву.

Несколько минут шериф размышлял, храня мрачное молчание и сдвинув брови, затем отчетливо произнес холодным тоном:

— Нет. Я не выдам такого пропуска, и, даже если бы здесь находился сам король и собирался дать его, я бы убедил короля не делать этого. После всего, что случилось, любой человек из той партии будет считаться пленником и даже шпионом. Если его схватят при подозрительных обстоятельствах, он может лишиться жизни, а если у него нет никаких дурных намерений, то, по крайней мере, он лишится свободы. Даже человек, давший такую клятву, может невольно запомнить сведения о замках и гарнизонах, которые позже сослужат хорошую службу врагу. И наконец, что важнее всего, мой долг — бороться с врагами короля и сокращать их число, как только представится такая возможность. Если я могу лишить их такого славного рыцаря, то непременно это сделаю. Не в обиду будь сказано сэру Лорану д'Анже, репутация которого, насколько мне известно, достаточно солидна, но он не получит пропуск, а если попытается проникнуть без него — пусть опасается за свою жизнь. Он, конечно же, вернулся из Палестины не для того, чтобы сгнить в тюрьме. Если он пойдет на такой риск, пусть пеняет на себя.

— Но как же девушка Эрмина и ее брат, который еще совсем ребенок? — взмолился Гервард. — Вы велите прекратить их поиски?

— Разве я так сказал? Разумеется, их будут разыскивать, и я сделаю для этого все возможное, — но заниматься этим будут мои люди. И если их найдут, то доставят в целости и сохранности к их дяде. Я разошлю приказы всем своим представителям и офицерам, чтобы они не пропустили этих троих и должным образом навели справки. Но я не пущу рыцаря императрицы в земли, которыми управляю именем короля.

Большего они не смогли от него добиться, и, поняв это по тону и выражению лица шерифа, просители смирились.

— Если бы брат Гервард дал вам описание этих троих, — кротко предложил Радульфус, обращаясь к Прескоту, — это могло бы помочь в поисках. Хотя не знаю, достаточно ли хорошо он знаком с девушкой и с монахиней, ее наставницей.

— Они несколько раз приходили навестить мальчика, — сказал Гервард. — Я могу описать всех троих. Вашим офицерам нужно расспрашивать об Иве Хьюгонине, тринадцати лет от роду, наследнике значительной части состояния своего отца. Он не очень высокого роста для своего возраста, хорошо сложен, крепкий, с круглым румяным лицом, темно-каштановыми волосами и темно-карими глазами. Я видел его в то утро, когда начался набег, — он был в ярко-синем плаще с капюшоном, куртке того же цвета и в серых чулках. Что касается женщин, то сестру Хиларию легче всего узнать по монашеской рясе. Кроме того, могу вам сказать, что она молода — не старше двадцати пяти лет — и красива. Это стройная и грациозная женщина. А девушка Эрмина… — Брат Гервард остановился, устремив взгляд поверх плеча шерифа, словно пытаясь вспомнить ту, которую мало видел, но отчетливо запомнил. После паузы он продолжил: — Ей скоро будет восемнадцать лет. У нее более темные волосы и глаза, чем у ее брата, она высокого роста. Говорят, у нее живой ум и сильная воля.

Хотя это трудно было назвать подробным описанием внешности, в результате девушка предстала перед слушателями с удивительной четкостью. Особенно когда брат Гервард заключил, рассеянно пробормотав себе под нос: «Ее считают очень красивой».

Брат Кадфаэль узнал об этом от Хью Берингара, после того как курьеры поскакали в замки, маноры и города, чтобы публично огласить новость. Прескот выполнил все, что обещал, перед тем как удалиться в свой манор, где собирался мирно отпраздновать Рождество в кругу семьи. Такое участие шерифа в судьбе пропавших брата с сестрой могло послужить им защитой в этом графстве. К тому времени субприор Гервард, частично справившийся с возложенной на него миссией, уже отправился в Вустер вместе с группой беженцев под охраной воинов короля.

— Очень красивая! — повторил Хью в заключение своего рассказа и улыбнулся. Однако это была невеселая улыбка, и выражение лица у него было озабоченное. Такая своенравная, бесстрашная и красивая девушка, скитающаяся по неспокойным дорогам, тем более в холодное время, может легко попасть в беду.

— Даже у субприоров есть глаза, — с усмешкой заметил Кадфаэль, помешивая микстуру от кашля, кипевшую на слабом огне жаровни.

— Однако при ее молодости она подвергалась бы опасности, даже если бы не была так красива. Впрочем, не исключено, что в это самое время она и ее брат уже в каком-нибудь безопасном месте. Очень жаль, что у их дяди иные убеждения и он не может получить пропуск и сам заняться их поисками.

— А ведь он только что из Иерусалима, — задумчиво сказал Хью, — и поэтому не несет ответственности за то, что натворила его партия в Вустере. Я думаю, ты его не знаешь — ведь он стал крестоносцем не так уж давно?

— Это другое поколение, дружище. Прошло уже двадцать шесть лет с тех пор, как я покинул Святую Землю. — Сняв горшок с жаровни, Кадфаэль поставил его на земляной пол, чтобы за ночь он постепенно охладился, и осторожно разогнул спину. Подумать только, что совсем скоро ему стукнет шестьдесят, хотя на вид и можно дать лет на десять меньше. Покряхтев и потерев бока, он добавил: — Боюсь, там сейчас все по-другому. Позолота быстро тускнеет. Из какого порта отплыл этот рыцарь?

— По словам Герварда, из Триполи. Должно быть, во времена своей грешной молодости ты хорошо знал этот город? Мне почему-то, кажется, в тех краях осталось очень мало мест, где бы ты в свое время не побывал.

— Лично я предпочитал гавань Святого Симеона. Там прекрасный порт и хорошие мастера на судоверфях, а всего в нескольких милях вверх по реке — Антиохия.

У него были все основания помнить Антиохию, так как именно там началась и закончилась его карьера крестоносца и его любовная история с Палестиной — этой экзотически красивой, но негостеприимной и жестокой страной золота и засухи. В той тихой гавани, бенедиктинской обители, где он решил наконец бросить якорь и где вся его жизнь была подчинена строгому распорядку, у него не хватало времени даже на воспоминания о местах своей бурной молодости. Сейчас он ясно увидел тот город: сочная зелень речной долины, благодатная тень узеньких улиц, шум и гам базара. И Мариам, продающая овощи и фрукты на улице Парусников, — вызолоченное яростным солнечным светом молодое лицо с тонкими чертами, черные, умащенные маслом волосы, блестевшие под накидкой.

Она скрасила его жизнь, когда он только что прибыл на Восток восемнадцатилетним юношей и когда он возвращался в Европу через двадцать лет закаленным воином и бывалым моряком. Молодая вдова, одинокая и страстная, женщина из народа, которая понравилась бы далеко не каждому — слишком худая, слишком независимая, слишком высокомерная. После смерти мужа в ее душе остались пустота и боль, и молодого чужестранца затянуло в этот омут. В юности он провел с Мариам целый год, перед тем как крестоносцы двинулись дальше, чтобы окружить Иерусалим и вырвать его из рук неверных.

Были у Кадфаэля и другие женщины и до, и после Мариам. Он вспоминал их с благодарностью, не чувствуя при этом за собой никакой вины и не считая увлечения своей молодости греховными. Он приносил радость и получал радость взамен, не причиняя боли ни одной из своих возлюбленных. Если это и было с общепринятой точки зрения слабым аргументом в его пользу, Кадфаэль все равно чувствовал свою правоту. Было бы оскорбительным каяться в том, что он любил такую женщину, как Мариам.

— Теперь у них там, в Палестине, заключены соглашения, которые хотя бы на какое-то время гарантируют мир, — наконец сказал Кадфаэль, оторвавшись от воспоминаний. — Я полагаю, что анжуйский вельможа вполне мог счесть, что он сейчас нужнее здесь, где его госпожа императрица Матильда борется за престол. И, насколько мне известно, у Лорана д'Анже доброе имя. Какая жалость, что он прибыл в Англию, когда взаимная ненависть достигла такого накала.

— Да, какая жалость, что существуют причины для ненависти между достойными людьми, — согласился Хью, поморщившись. — Я — человек короля, и я выбрал его сознательно. Мне нравится Стефан, и я не покину его, какими бы благами меня ни заманивали. Но я вполне понимаю, почему анжуйский барон мчится домой, чтобы служить своей госпоже столь же преданно, как я служу Стефану. Эта война, Кадфаэль, — чудовищное извращение всех человеческих ценностей!

— Не всех, — твердо возразил Кадфаэль. — Насколько мне известно, еще не случалось такого времени, чтобы жизнь была безоблачной и легкой. И все-таки надо надеяться, что твой малыш будет расти в мире, который станет менее жестоким. — Он вздохнул. — Ну вот, на сегодня я здесь закончил, и скоро начнут звонить в колокол.

Они вместе вышли в холодный сумрак сада, где кружились первые снежинки. В воздухе ощущалась зимняя прохлада.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14