Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Пятиэтажная Россия

ModernLib.Net / Пищикова Евгения / Пятиэтажная Россия - Чтение (Ознакомительный отрывок) (Весь текст)
Автор: Пищикова Евгения
Жанр:

 

 


Евгения Пищикова
Пятиэтажная Россия

      Физиологические очерки о мещанстве в журнале «Русская Жизнь»
      30.04.07–17.12.08
 

Пятиэтажная Россия
Будни и праздники семьи Грищенковых

 
 
      Первого мая в Воронеже всякий год солнечно. Грищенков печально смотрит в окно — погода прекрасная! За окном Отрожка, рабочий район, украсившийся к празднику молодой листвой. Перед подъездом соседи засовывают в багажник ящики с огуречной рассадой. Грищенков высовывается из окна и кричит:
      — Василич, на дачу?
      — Бабы копаются — сил нет, — кричит в ответ Василич. — В огороде бы копались, а не в квартире!
      Грищенков вздыхает и закрывает окно.
      Я ездила в Воронеж год назад встречать первомайский праздник в рабочей семье. Ездила к Сергею Владимировичу Грищенкову, человеку дружественному и хозяйственному, токарю — универсалу Воронежского экскава торного завода имени Коминтерна.
      Праздничное утро между тем вступает в свои права. Хозяйка дома Татьяна Владимировна закрылась на кухне. На диване в «зале» мучается бездельем пятилетняя внучка Кристина. Конфету ей уже дали, а до газировки «Колокольчик» надо еще дотерпеть. Принцип семьи — строго дозированные удовольствия.
      — Ну что ж, — с преувеличенной бодростью говорит Сергей Владимирович. — Давай отметим день труда днем безделья. Сейчас я стол в зале поставлю, девки мои салаты вчера настругали. Так, что там по телевизору?
      — Зря вы на дачу не поехали.
      — М-да. Ну ничего. Олег сегодня на рынке, а завтра нас отвезет. Ты, главное, на кухню сейчас не ходи, — говорит Сергей Владимирович. — Там Танька рассаду святой водой поливает.
      — А чего ж не ходить? Дело хозяйственное. Сколько я помню, Татьяна Владимировна любит, когда ее застают за домашней работой.
      — Да там, знаешь, надо поливать и еще что-то приговаривать. Танька стесняется.
 

Завод

      Десять лет я знакома с Грищенковыми и десять лет не устаю удивляться и радоваться устройству их быта, самому строю семьи. Семья эта в высшей степени традиционная, с укладом, с образом жизни, — как написал бы Розанов: "сразу видно, что здесь колыбельную пела матушка, а не выли степные волки". Семей таких тысячи и тысячи, в разное время их называли «рабочими», "простыми", "новым городским мещанством", "семьями, члены которых принимают жизнь такой, какова она есть". Это пятиэтажная Россия — сердце страны, место самодеятельного "изобретения общества".
      В 1996 году я застала Сергея и Татьяну в их самом тяжелом периоде — оканчивала школу семнадцатилетняя Наташа, девица задумчивая и неторопливая. Семилетняя Даша, напротив того, только приступала к учебе. Денег в семье было очень немного — Татьяна Владимировна вынужденно не работала, Сергея Владимировича угнетал страх, что завод закроется.
      Семья и тогда безукоризненно держала форму, хотя Грищенковы и расстраивались, что не могут дать Наташе высшего образования. Татьяна Владимировна втайне не считает его необходимым, но высшее образование для детей уже в конце девяностых осознавалось как обязательная задача крепкой рабочей семьи. А у Грищенковых все и всегда "как у людей". Ну, что ж. Обошлись без института, зато собрали хорошее приданое. Наташа вышла замуж, но из семьи не ушла. В квартире Грищенковых появился зять Олег. Родилась внучка Кристина. Сейчас Наташа работает на частном хлебопекарном заводе известной воронежской фирмы «Хелла». Ее муж только год как ушел с «производства» (Керамический завод) и стал гражданином великого Архипелага ПБОЮЛ — т. е. предпринимателем без юридического лица. Он продает на авторынке моторное масло и присадки. Кристину, девочку задумчивую и неторопливую, водят в детский сад.
      Пришел Дашин черед заканчивать школу. Что-то ждет ее впереди? Ее впереди ждет Школа Стилистов. Дарья хочет стать парикмахером. Я помню ее упрямой девочкой с куклой Барби в руке, теперь это упрямая девушка с голым пузиком, любительница передачи «Дом-2». Сейчас Грищенковы уже могут отправить дочку в институт. "Все, все дети наших друзей учатся! — твердит дочери Татьяна Владимировна. — Считаю по пальцам — и Маша, и Света, и Настя". — "А что толку? — отвечает Даша. — Как были дуры, так дурами и остались". Отношение к диплому в окружении Грищенковых совершенно определилось. Диплом считается вещью очень полезной, но именно вещью. Как-то само собой разумеется, что на него надо потратить не труд, а деньги. Диплом взял на себя функции справки и пропуска одновременно. Это пропуск в мир чистой публики. Чаще всего дети грищенковских друзей, окончив институты, работают продавцами или торговыми представителями.
      Да, самое важное, — обанкротилсятаки завод Сергея Владимировича, знаменитый ВЭКС имени Коминтерна. Как боялся этого Грищенков!
      — Я его последнее время как старую лошадь уговаривал — про себя, конечно, — говорит мне Сергей Владимирович, — как Олег свои «Жигули» упрашивает: "Ну потерпи еще чуточку, ну протяни еще годик!" Послушался, отец родимый. Теперь не страшно. Дети выросли, Наташка с Олегом работают, Танька пенсию получает, бытовую технику всю новую успели взять, можно лет десять не менять. Ремонт сделали прошлым летом. Ну и за душой у меня теперь кое-что есть.
      Кое-что за душой — это свободная квартира, которую можно сдавать. Прошлой зимой у Сергея Владимировича умерла матушка. Свободная квартира — это освобождение от страха. Две с половиной тысячи долларов в год независимого дохода могут показаться мелочью, а для Грищенковых — это возможность передохнуть, оглядеться.
      Что дал завод семье Грищенковых? Главным образом, он был для Сергея Владимировича местом встречи. Площадкой, на которой человек частной жизни встречается с государством.
 

Страна

      В 1985 году Сергей Владимирович был делегирован ВЭКСом на фестиваль молодежи и студентов в Москву. Фестиваль оказался малопочтенным, не сравнить с первым, 57-го года (тот-то был эпохой, событием). Сергею Владимировичу пришлась по душе пустая Москва, праздность, Крымский мост, но совершенно не понравилось собственное участие в государственной затее.
      Запомнились насильственное братание и отчаянная скука. Фестиваль должен жить законами беспричинного ликования, свойственного юности, а средний возраст воронежских делегатов приближался к сорока годам. Грищенкову, например, тем летом исполнилось тридцать пять. По чудесному советскому обычаю, занимающему годы у зрелости и приписывающему их чуть ли не возрасту ребячества, Сергей Владимирович считался молодым специалистом. Сейчас Сергей Владимирович показывает мне старую фестивальную фотографию — нарядный коллаж. На нем Кремль вольно соседствует с Останкинской телебашней, а в рамочке теснится группа размаянных мужиков в синтетических костюмах. Сергей Грищенков обнимает весело скалящегося конголезца.
      — Теперь бы я с негром обниматься не стал! — говорит Сергей Владимирович.
      — Почему?
      — А зачем? Представляешь, как негр бы от меня отпрыгнул, если б я вздумал его обнять? Эти студенты чернокожие, они же у нас в Воронеже считаются обеспеченными. Что там ни говори, а живут они на доллары. Наши мальчики нищие их из зависти бьют. А недавно друзья мои сидели в кафе и заметили через окно, как кто-то вертится у припаркованных автомобилей. Выскочили проверить свою машину — окно разбито, магнитолы нет, негодяй убегает в сторону парка. Пустились было догонять и вдруг видят: вор-то черный. Негр. Ну, и плюнули. Пошел он, говорят, в жопу. А то поймаем, начнем валять — нас же в расисты запишут. Зато когда успокоились, рассудили: хорошо мы жить стали, если у русского рабочего негры начали воровать. Получается, живем как в Америке.
      Поездка на фестиваль была далеко не единственной наградой, полученной Сергеем Владимировичем за тридцать лет работы.
      Сергей Владимирович и Татьяна Владимировна "посмотрели Россиюматушку", и путешествовали они исключительно за государственный счет. В Техасе сказали бы — "на деньги дядюшки Сэма". В нашем случае — "на деньги дедушки Лёни". Сергей Владимирович посетил Забайкалье, Мордовию, Комсомольск-на-Амуре (командировки).
      У Татьяны Владимировны география поездок более праздничная — Ленинград, Кисловодск, Ереван. То были месткомовские путевки, оплачиваемые заводом на восемьдесят-девяносто процентов. Особенно запомнилась давняя туристическая поездка в Армению. "Это страна розовых камней", — мечтательно вспоминает Татьяна Владимировна. Безусловно, это путешествие стало для нее главным поэтическим переживанием, а личное отношение к Армении в разные годы достигало у Татьяны Владимировны таких вершин приязни, до каких добирался разве что писатель Вильям Сароян и только в тех своих текстах, в которых учил американцев правильно готовить баклажаны. А для Сергея Владимировича таким поэтическим местом стал мертвый город Бонивур.
      В 89-м году Грищенков был еще раз вовлечен в государственное дело — участвовал в последней комсомольской стройке века, возведении завода азотнотуковых удобрений и города, который предполагалось назвать Бонивур — в честь героя гражданской войны. Город начали строить на Амуре, в районе села Нижняя Тамбовка. То было последнее масштабное начинание ЦК ВЛКСМ, решившего напомнить о себе важным, идеологически привычным свершением. Однако стройка оказалась никому не нужна.
      Не прошло и года, как пароход "30 лет ГДР" увез последних строителей с амурских берегов. Увез и нашего Грищенкова, который распрощался с первой и последней своей попыткой сделать карьеру: Сергея Владимировича пригласили на стройку наладчиком экскаваторов, однако обещали место начальника ремонтного участка строительства.
      И теперь на Дальнем Востоке зарастает тайгой мертвый город, а в центре города — фундамент Дома культуры, а в фундаменте — забетонированная капсула времени. В ней письмо "Молодому рабочему 2017 года". Об этом письме Сергей Владимирович часто думает: "Белкам письмо написали. Белки в 2017 году прочтут".
 

Алтарь

      Сейчас, без завода, Грищенкову, пожалуй, не хватает полноты, густоты жизни.
      — Я всегда плыл по течению, — рассуждает он, — но это было главное течение, основное. Плыл, так сказать, с народом. А сейчас сижу на берегу. На обочине. Но, с другой стороны, на обочине тоже со всем народом сижу. При этом учти — я не жалуюсь. Лично мне на обочине хорошо.
      — А что значит — плыть по течению?
      — Это когда ты кому-то нужен такой, как ты есть. Совпадаешь с нуждами времени. Я никогда не хотел меняться. Никогда ничего сам не выбирал. Как жизнь течет, так она и течет. Два раза в жизни выбирал — становиться токарем или слесарем, и — водку пить или спортом заниматься. Если я по жизни трудолюбивый и выпивать не люблю — так я где угодно буду жить по-хозяйски. Все, что на до, — куплю.
      Все, что надо, действительно куплено.
      Квартира семьи Грищенковых за десять лет похорошела. Младшее поколение семьи выиграло "битву за ковер", и теперь он лежит на полу, хотя прежде, разумеется, украшал стену в «зале». Обои в главной комнате теперь не красные (в золотой завиток, большой советский стиль), а синие, в серебряную полоску (совсем такие же у актера Любшина в гостиной). Не могу не упомянуть о подвижнической деятельности программы телепередач "Семь дней", вот уже десять лет занимающейся фотоохотой на интерьеры московских знаменитостей. Каждый герой всегда сфотографирован несколько раз — в спальне, в гостиной и возле встроенной кухни. Не забыты бывают ванные комнаты и коридоры — если там есть что показать. Именно эти снимки, а вовсе не специальные дизайнерские журналы, формируют вкус пятиэтажной России. Конечно, не все удается повторить, но общая идея ясна. Страна узнала новые важные слова — «бордюр», "ламбрекен", «органза». И тут нет никакого звездолюбия — просто работа сравнения и обдумывания новой красоты.
      Разве девочки из группы «Блестящие» или мальчик Билан не плоть от плоти пятиэтажной России? Разве у них другая красота? Они тоже "как все" и хотят жить "не хуже других". Кто победней, кто побогаче — но у всех пластиковые окна, у всех золоченые торшеры, у всех подушки на диванах, плитка на кухонном полу. Большой стиль, он снизу растет.
      Последний раз я была у Грищенковых за неделю до Пасхи. В зале появился Красный угол. Вернее, Красный уголок. Помимо икон, на тумбочке стоят фотографии умершей мамы Сергея Владимировича, пучок вербы, стакан воды с серебряной ложкой. За иконами положена подкова и спрятаны коробочки, куда складываются волосы всех членов семьи. Волосы Татьяна Владимировна выбрасывать запрещает категорически. В тумбочке хранятся фотоальбомы, монетка из Наташиной свадебной туфли. Рядом на телевизоре — керамическая свинка, символ года, и жаба с денежкой во рту — талисман на финансовое благополучие фамилии. Словом, маленький семейный алтарь.
      В труде профессора Орлова "Быт рабочей семьи периода нэпа" приведены интересные свидетельства о самом начале превращения божницы в алтарь: "Чаще всего в рабочей семье существовали два «угла»: жены (икона с ситцевой занавеской и бумажными цветами) и мужа (портрет Ленина, шашки и пузырек с духами)".
      Перед нами — завершающий этап. Красный уголок, безусловно, устроен заботами жены, но не вызывает отторжения у мужа. "А пусть, хуже не будет!" — Сергей Владимирович передоверяет заботу о метафизической охране семьи Татьяне Владимировне.
      Между тем, у Татьяны Владимировны есть главная добродетель. Она — профессиональный покупатель.
 

Шопинг

      Жители пятиэтажной России — вообще идеальные потребители. Гораздо более верные и грамотные, чем люди посостоятельнее, потому что у тех от желания покупки до самой покупки проходит слишком мало времени. У Грищенковых в среднем проходит от полугода до года, и за это время находится вещь совершенная в своем роде. Наводятся справки. Читаются и анализируются проспекты. Наконец предмет желания выбран. Его возможности и его цена как нельзя лучше соответствуют друг другу. Тогда начинается разведка на местности, чтобы отыскать магазин, где желанный товар меньше всего испорчен торговой наценкой.
      Питерский философ Александр Секацкий в своем интереснейшем труде "Дезертиры с острова сокровищ" выводит два человеческих типа. Тип Попа и тип Балды. Как встречаются эти герои? "Пошел поп по базару, посмотреть кой-какого товару. Навстречу ему Балда, идет, сам не зная куда". "Попробуем вдуматься в пушкинские строки, — пишет автор. — В сущности, обоим героям нечего делать. При этом поп поступает просто по инерции, как поступают все «нормальные» люди, не говоря уже о людях успевающих и преуспевающих. Он идет на базар, потому что туда его сами ноги несут, потому что туда глядят его глаза, и туда возносятся его толоконные грезы. Таким образом мы и получаем определение шопинга".
      Все это так, Грищенковы бывают в магазине чаще, чем где бы то ни бы ло. Они ходят ГУЛЯТЬ по магазинам. Они умеют мечтать о вещах. Да, да, да, им ведомо вещевое томление, первый взгляд, влюбленность в предмет, электрическая свежесть первого прикосновения, острая радость начала обладания.
      Но в магазине Татьяна Владимировна не только гуляет, она одновременно делает огромную работу. Чрезвычайная продуманность каждой покупки экономит невероятное количество денег. Татьяна Владимировна кормит семью из шести человек на триста рублей в день, и это обильный вкусный стол. Она сама тестирует продукты, сама выбирает лучшее из доступного, не ленится проделать долгий путь ради, казалось бы, несущественной выгоды в несколько рублей. Много лет она собирает все чеки и каждый месяц тщательно анализирует свои покупательские победы и ошибки. Семейная философия покупки изобретается ею же. Вот, например, младшей дочери Дарье был «взят» дорогой мобильный телефон, за двенадцать тысяч рублей. Дашин телефон стоит больше недавно купленного холодильника. Баловство и потакание капризам — вот что это, на первый взгляд.
      — Нет, — объясняет Татьяна Владимировна, — так надо. Такие же телефоны купили всем ее подружкам, это сейчас важно для нее. Нельзя завидовать в таком возрасте. Будет завидовать — испортится.
      Какая мудрость сквозит в этом размышлении! Мечтать о вещах полезно, а завидовать — вредно. Зависть опасна для семьи, потому что может нарушить душевное равновесие юной девицы, меж тем как внутренний покой — свят. Это залог самосохранения семьи.
      Бродить с Татьяной Владимировной по магазину — одно удовольствие.
      — "Данон" покупать нельзя, — бодро, быстро говорит она, размахивая продуктовой корзинкой (никогда не берет тележку, потому что "они специально придуманы, чтобы люди расслаблялись и лишний товар в тележку наваливали"), — это живая модифицированная соя, твой «Данон». А это ты куда тянешься? Ты что, кормишь ребенка болгарским перцем? Вот этим, красным-желтым-зеленым, в упаковке? Даже от тебя такого не ожидала. Это все равно что светофор съесть. Или банку гуаши. Ты думаешь, в природе можно вырастить перцы такого цвета? Голая химия. Здравствуй, Лидочка! Соседка наша, Наташина ровесница. Такая хорошая девочка, продавщицей уже шесть лет работает, пять тысяч получает, замуж никто не берет. Нет, Лидочка, это я не тебе. «Богородскую» колбасу я, Лидочка, больше брать не буду. Я на нее обиделась. Два раза невкусная! У меня неудачи последнее время. Взяла пищевую краску к Пасхе. Все, буквально все хвалили! И что ты думаешь — варю-варю, кастрюля синяя, руки синие, яйца белые. А ты в Москве-то чего последнее время покупала? Плоский телевизор брала? Слушай, тебя обмануть проще простого! Ты знаешь, почему все эти плоские телевизоры в Россию везут за такие маленькие деньги? Потому что они во всем мире больше никому не нужны — они цифровое телевидение не показывают. Не крути головой, ты меня еще вспомнишь, когда Москву на цифру переведут. Ой, Ниночка Терентьевна! Слышала-слышала про вашу новую кухню! Когда в гости позовете? А чего через неделю? Телевизор еще в кухню не успели поставить? А нам телевизора вашего не надо, мы песни попоем! А, ну разве чтоб во всей славе все сразу увидеть! До свидания, с праздничком вас! И Сонечке передайте. И Вале, и Вите. Представляешь, только на днях я этой Терентьевне сказала, что мы почти накопили на новую кухню, так она подсуетилась и вперед меня поставила. Что б ее! Соревнование, что ли?
      Конечно, соревнование. Причем полезное, правильное. Друзья, окружение, «мир» — экспертная группа, которая определяет место семьи на социальной лестнице. Это же окружение дает силы бороться, не позволяет расслабиться, отслеживает твои удачи и неудачи. Сама жизнь глядит на тебя из добрых глаз твоих друзей.
 

Семья

      Праздничным вечером вся семья смотрела телевизор. Только Дарья, закрывшись в комнате, в темноте слушала Диму Билана, нового общероссийского соловья. Дашины мечты прямо-таки плавали возле люстры, добавляя семейной ноосфере уютную лирическую ноту. Было очевидно, что там, за дверью, она уже обставила прекрасной мебелью пятикомнатную квартиру, которая будет у них с Димой Биланом, а сейчас придумывает фасон ночной сорочки.
      А Сергей Владимирович, как все нормальные потребители информационного продукта, разговаривал с телевизором.
      — Чего там у нас? Вести, вести, жили врозь, а сдохли вместе. Ну, здравствуй, здравствуй, коль не шутишь. И тебя тоже. Так себе денек провели, тебя спросить забыли. Что там после тебя? "Цирк со звездами"? А мы его и смотреть не будем. Ну, на коньках еще туда-сюда эти звезды катались. Ну, танцевали, пели — ладно. А в цирк-то их зачем? Они ж и так всю жизнь в цирке. Они ж и так все клоуны!
      — Кто клоуны, Сергей Владимирович?
      — Да все те, кто в телевизоре, — неопределенно ответил мой герой, — те, кто чего-то получить от людей хочет. Я и раньше подозревала Сергея Владимировича в глубоком равнодушии к любому типу политической и экономической элиты. И, в общем, в тайном равнодушии к самой идее власти и к государству как властной машине.
      Дело в том, что семья древнее государства. Она появилась раньше и исчезнет позже. Она нравственней и жизнеспособней.
      И Сергей Владимирович, человек семьи, смотрит на государственных людей снизу вверх и сверху вниз одновременно. "С тем родом смирения, которое у русских людей маскирует обычно несусветную гордыню".

Чувственность и чувствительность
«Копейка» и «Пятерочка»

 
      Магазины экономического класса нехороши собой. Они хорошие, но не хорошенькие. Нет в них соблазна, мало чувственности. Приятно ли жить бок о бок с добродетельным, заботливо устроенным, но некрасивым магазином? О, прикрой свои бледные колбасы… Смириться можно со многим. Тем более, что ближайший магазин не выбирают.
      Стеллажи и корзинки в магазинах-дискаунтерах обычно красные, как на гемютной немецкой кухне. Полки заставлены товаром — плотнее некуда. В центре зала вещевой ряд — «мотыжка садовая», «сланцы мужские», «ведро строительное». А уж сколько фонариков, сковородок, кофточек! Возле стеклянного шкафчика с «Белым аистом» и «Белой лошадью» (ключ спрашивайте у охраны) — почвогрунт и двухъярусная коптильня «Дачник-5». Тесновато: «работать должен каждый метр». В убранстве, словом, главенствует простота без излишеств.
      Итак, эти магазины не чувственны, а чувствительны. Покупка, сделанная в «Копейке» или «Пятерочке», очищается от налета греховности, в то время как в хрустальных дворцах торговли купля и продажа обязательно окружены атмосферой небольшого общего греха. Тебя заставляют хотеть товар. Подталкивают к безрассудству. Любуются капризом. «Милый, я понимаю, что сошла с ума, но мне почему-то так сильно этого захотелось…» — вот слова, которые нужно золотом выбить на дверях каких-нибудь там «Двенадцати месяцев» или «Седьмого континента».
      В магазинах эконом-класса ты холодна. Низость цен подчеркивает высоту разумного выбора. Лишь дитя изредка возжелает лишнюю шоколадку и в ответ услышит великую формулу успеха людей эконом-класса: «Хочется — перехочется».
      Из чувственного магазина выходишь, получив удовольствие. Из «Копеечки» — удовлетворение. От собственной рачительности, от умения уложиться в заранее назначенную сумму.
      Нет. Магазин эконом-класса как земская учительница — все ее уважают, но никто не любит.
      Дело в том, что копейки-пятерочки лишают нас покупательского азарта, ибо вводят понятие азарта контролируемого: «если сегодня вы купите такие-то товары с солнечными ценниками, вы сэкономите столько-то рублей». А как же личное творчество? Без надежды на счастливую находку очень скучно ходить в магазин. Долго тянется день домохозяйки, пенсионера, молодой матери. Если уж и в магазине не развлечься, то какую радость сулит будний денек?
      И вот «снизу» родилась новая драматургия похода за покупками. Это именно поход — так ходят по грибы. Маленькие хитрости позволяют обогнать грибника-соседа и выбрать лучшее среди одинакового.
      Вот две домашних хозяйки выбирают овощи. У каждой по пластиковому мешочку, каждая укладывает в мешочек помидоры. В дискаунтерах овощи взвешивают прямо на кассах, и поэтому рядом с грядкой ящиков нет продавца. Да здравствует свобода выбора.
      — Вы уже все помидоры перещупали!
      — А вам жалко?
      — Жалко, потому что я не хочу есть помидор, который вы щупали!
      — А вы яички из одной коробки в другую перекладывали, чтоб покрупнее выбрать!
      — Вы что, за мной следили?
      — Нужны вы мне! Я за яйцами следила.
      Домохозяйки ругаются шепотом — к чему привлекать лишнее внимание?
      Старая, архаичная, советская атмосфера, где покупатель покупателю враг, а продавец — нелюбимый судья.
      Дама ругается с кассиром:
      — Вы обязаны давать клиенту чек! А мой вы выбросили… Ищите теперь.
      Молодая кассирша, с выражением ожесточенной кротости на лице:
      — Хорошо, вот только не задержу ли я очередь?
      И очередь, как старая полковая лошадь, встрепенувшаяся при звуках трубы, вспоминает полузабытые слова. Сразу несколько голосов:
      — Да-да, вы всех задерживаете!
      — Зачем вам чек, в бухгалтерию, что ли?
      И классическое:
      — Не мешайте кассиру работать!
      Вещевые ряды к концу дня напоминают имущество ин дий ца, умершего от чумы, домашний скарб банкрота. Долой упаковку! Все кофточки пересмотрены на просвет, фонарики проверены на прочность. Покрывала предоставляли свои края всякому, желающему пощупать доброту ткани. Почвогрунт потыкан пальцем.
      В послеполуденный час была разбита бутылка водки «Маруся» — покупатель встряхивал бутылку, чтобы убедиться, что налита она до краев и в ней мало воздуха.
      «Дежурные по торговому залу» сидят на коробках возле черного входа в магазин и молча курят. Как давно мне хотелось написать о московских продавщицах! Мерещилось, что сложился узнаваемый тип, подобный типу продавщицы О. Генри. Юная девица, приехавшая в большой город скорее не за новой судьбой, а за новыми вещами, снимающая квартиру вместе с подругами, живущая маленькими развлечениями и небольшими надеждами.
      Где-то, наверное, есть такие продавщицы. Но в наш магазин уже второй год выписывают на работу целую мордовскую деревню. Женщины работают продавцами, мужчины грузчиками. Три месяца одна половина деревни проводит в Москве; вторая поддерживает подсобное, приусадебное хозяйство всего поселкового мира. Потом меняются.
      Считают, что им чрезвычайно повезло, потому что устроились в магазин успешный. С низкими ценами — но спокойный, без гимнов. Ведь, по настойчивым слухам, в магазинах «Пятерочка» продавцы начинают каждое утро с чтения текста «утреннего настроя» («Я, действительный партнер Крупнейшей в России Сети магазинов, действую непрерывно для достижения цели кратчайшим путем. Цель должна быть достигнута любой ценой. Я приложу все свои знания и опыт для удовлетворения всех запросов наших клиентов и обеспечу низкие цены и высокое качество продуктов…»). А по торжественным дням сотрудники берутся за руки и поют гимн «Пятерочки». Там задорный припев: «Вперед, Пятерочка, вперед!»
      Да и какие уж тут, собственно, слухи, когда Андрей Рогачев, один из основателей холдинга, говорит: «Нашу компанию всегда обвиняли в том, что мы порабощаем людей, зомбируем. Но мне однажды рассказали, что человек, уволившийся из «Пятерочки», в одиночестве пел ее гимн в чужом магазине. Это означает, что ему это было нужно. Ему по жизни помогала эта песня».
      Однако. Вспоминается одна из сентиментальных историй, которые так любил Горький. Он рассказывал про осла, который, потеряв хозяина, утопился в Луаре.
      Но это я зря, конечно. Вы только подумайте: пока мы спали, искушались деликатесами (это слово Набоков предлагал переводить на русский как «вкуснятина»), ездили в «Двенадцать месяцев», ходили по великому Черкизону (местное название Черкизовского рынка), заглядывались на тверские витрины, под боком выросла могучая торговая структура, беспрестанно думающая о низких ценах и высоком качестве товаров. Наших товаров.
      Безусловно, эта компания — миссионер, магазины «Пятерочка» же — фактории, несущие недоверчивым го родским окраинам новые идеи вместе с привычными товарами. И кто сказал, что новые идеи приходят в народ только вместе с новыми вещами?
      Они приходят с новой любовью! Кстати, в ней вечный любовный треугольник «продавец, покупатель, товар» заиграл новыми смыслами.
      Мы привыкли к разным типам торговли. На Черкизовском рынке восточные люди продают товар, как любимого друга: в торговле много коварства. Дорогие магазины используют известную атлантическую установку: чтобы хорошо продавать, нужно попытаться полюбить покупателя. Рынок, повторюсь, учил нас другому: нужно любить не покупателя, а товар.
      Магазины эконом-класса подарили нас свежей наукой: чтобы успешно продавать, продавец должен любить себя. Свою удачно придуманную концепцию, свою миссию, свой путь к успеху.

Вечный зов
Образ идеального семьянина в брачных объявлениях

 
      Каждый новый цикл культуры нуждается в артикуляции самых простых, но самых трудноуловимых понятий: что такое, например, благоразумный брак и какие качества должны быть присущи «идеальному мужу» и «идеальной жене». Брачное объявление — единственный документ, способный сохранять контуры общественной мечты.
 

Русский подвиг

      Первое брачное объявление было напечатано в Англии в 1695 году, в сборнике лорда Гоутона «Как улучшить хозяйство и торговлю». Некий молодой джентльмен пожелал вступить в брак, «соответствующий его положению в обществе»; тут же были добросовестно перечислены денежные обстоятельства молодца — не только сумма наличного капитала, но даже и количество овец, пасущихся на зеленых его лугах. Овечки эти как-то тепло срифмовались с текстом современного брачного объявления, полюбившегося мне («Я одинокая Овца (Водолей), моим страданьям нет конца»).
      Практически все газетные материалы и решительно все научные тексты, посвященные теме брачных объявлений, начинаются с истории вопроса. Так что наш молодой джентльмен (его звали Уолт Томкинс, и брак его оказал ся не слишком удачным) — давний гость публицистики.
      Ну, и зачем нужно было опять тревожить Томкинса (вышел Томкинс из тумана, вынул сборник из кармана), если нам, например, интересны странички знакомств отечественных газет, к тому же опубликованные в самое последнее время?
      А вот для чего. Письмо нашего джентльмена было напечатано в солидном провинциальном рекламном сборнике, издатель которого счел необходимым предварить новшество всего парой строк: «Я решил анонсировать всевозможные вещи, если они не предосудительны. И, между прочим, помещаю и следующее объявление, которое не предосудительно и за которое мне хорошо платят».
      Покой и здравый смысл этого высказывания на бесконечно долгие годы вперед определил европейское отношение к объявлениям о знакомствах. Не то в России, где брачные объявления имеют историю самую драматическую. Колонки знакомств с самого начала окружала атмосфера общественно полезного, нравственного дела. Минуем петербургскую «Брачную газету» (1906–1917), хотя о приносимой ею общественной пользе спорили и писали столичные литераторы первого ряда. Газета считалась передовой.
      Но вот на дворе 1976 год, и не менее передовая «Литературная газета» возрождает публикации «рекламных объявлений межличностного характера» с неимоверным трудом, резонансом и помпой.
      «17 ноября 1976 года впервые в советской печати появились два брачных объявления, — вспоминает один из инициаторов этого важного дела А.З.Рубинов. — «Одинокий мужчина, 48/166, образование гуманитарное, домосед, хотел бы познакомиться с блондинкой до 35 лет, любительницей театра и симфонической музыки. Москва». И «Разведенная. 32/162, с ребенком шести лет, техник-строитель, хочет познакомиться с мужчиной — любителем спорта, жизнерадостным, непьющим. Воронеж». Вредакцию пришло 416 очень звонких ругательных писем и 40 000 одобрительных». Что же касается самих объявлений, то домоседу написали 16 000 дам; разведенной технику-строителю — 875 мужчин.
      Фурор. Когда «Неделя» годом позже повторила подвиг, напечатав подборку под названием «Разрешите познакомиться», известинский отдел писем забастовал. Елена Мушкина, начальник отдела семьи и быта «Недели», вспоминала, как руководство газеты согласовывало текст матримониальных посланий в идеологическом отделе ЦК КПСС. Разумеется, «атмосфера чтения» этих посланий была особенная — электрическая, волнующая. Многократно читателям объяснялось, зачем объявления публикуют, — затем, что это государственное дело.
      Прошло двадцать лет — «возраст невесты, дряхлого пса и молодой Российской Федерации». Брачные послания остались государственным делом. Не только потому, что они кодируют бесценную информацию, которой можно научиться пользоваться (не случайно, как только государство набирает строгости, оно сразу вспоминает об этих «милых пустячках» — как то сделали три года назад в Республике Беларусь, приняв постановление «Об утверждении порядка приема, регистрации, учета, распространения брачных объявлений и объявлений о знакомствах в средствах массовой информации»). А потому, что наши послания так и не сумели стать частным, прозрачным, «европейским» делом.

Кто, где, когда

      Б/о (брачным объявлениям) есть где разместиться. Появились издания рекламные и специальные; место же изданий передовых, относящихся к размещению «Знакомств» как к подвижничеству, заняли совсем другие СМИ. Сегодня трудно представить себе страничку брачных посланий в «Известиях» — пусть и опростившихся. Тут ведь все дело не в физиономии издания, а в позе, в которой оно стоит. У «Известий» она все еще величественная. Сейчас брачные объявления публикуют газеты самые добродушные, встречающие читателя хлебом-солью, перцем и изюмом, а не моралистической указкой. Это даже не желтые газеты. Это народная пресса. В Москве — «Моя семья»; в России — матушка районка, и все «Хронометры», «Меридианы» и «Караваны» издательского дома «Провинция», и городские вестники, и сборники советов и рецептов, и т. д. и т. п.
      Эти добродушные газеты с удовольствием отдают свои площади брачным посланиям, имея в виду, что это забавное чтение. Лишнее развлечение читателю. Ох, не знаю. Народная пресса всегда свежа и прелестна, как бывают свежи и прелестны только произведения наивного искусства, а объявления дышат подлинной жизнью — зоркой, приметливой, далеко не счастливой. Они иной раз просто-таки выламываются из газеты, проверяя издание на прочность, на жизненность.
      Вот представьте себе — группа собеседников ведет незначительный разговор на общественно значимые темы. На затравку что-то о политике: «Не знаю, как вы, а я возмущен этой историей с таллинским солдатом!» Потом вялое обсуждение социалки: «Страхование жилплощади дело важное, но надо бы по уму». Затем о культуре: «Пусть Верка Сердючка теперь в Жмеринке гастролирует…» А одна из собеседниц вдруг тихо, мелким шрифтом, говорит: «Элементарно хочу замуж. Детей нет…» И пустой разговор осыпается.
      Это одно из самых моих любимых брачных посланий: «Элементарно хочу замуж! 40 лет, врач. Детей нет».
      Сразу видишь за одной-единственной строчкой человека — медичка, ум сардонического склада. Безусловно, я привела в пример объявление по-своему совершенное. Оно волнует как текст, как личное высказывание.
      Б/о вообще имеет двойную ценность. Как сообщение и послание, оно делает свою работу, улавливая ответный интерес, теплоту; но также еще имеет цену высказывания, ego-документа, текста-памятника. Кстати, возможно ли создание безусловно совершенного объявления? Чтобы и как произведение, и в смысле практической пользы?
      Мне очень нравится вот какое: «Познакомлюсь с обычной женщиной, живу обычной жизнью». Смиренный замысел, лаконичное исполнение, а силой все-таки веет.
      Между тем работа по созданию идеального объявления беспрерывно идет, потому что всякий автор б/о постоянно сравнивает «свое» с «чужим» и старается сделать «как все» или «лучше, чем у других». Сравнение это приводит еще и к тому, что каждое издание обретает свою интонацию, вырабатывает собственный жанр. Интонация посланий, впрочем, меняется с течением времени. Например, в начале 90-х годов выделялось и задавало тон популярное издание «Мистер Х». Объявления там печатались победительные. Н. Я. Мандельштам писала, что во времена, когда иерархическая лестница разрушена, сразу появляется порода хвастливых стариков.
      «Вписался в жизнь, впишу тебя», «Хрусты есть, хочу жениться», «Выбился в «хозяева жизни», сильный, интеллигентный мужчина», «выпускник Плехановского института познакомится только с выпускницей Плехановского института», «Молодой, энергичный, «Самара» тюнинг, полный набор домашней техники. Ты — красивая будущая домохозяйка».
      Сейчас робкий отзвук этого карнавала можно отыскать только в брачных посланиях, публикуемых в эмигрантских газетах — «Новом русском слове», «Вечернем Нью-Йорке», «Русской Германии».
      Все-таки эмигранты увозят свое время с собой. Впрочем, в мелодию девяностых вплетаются лирические местные мотивы — во-первых, соискатели пишут о себе в третьем лице, как бы имитируя стиль рекомендательного письма; во-вторых, чудесные превращения переживает привозной язык: «Русалка мечтает споймать золотую рыбку», «Она деловая женщина, и работу ест на завтрак. Но сердце у нее там, где вам нужно», «Вдохновленный надеждой догонял, но на безветре парус полоскался!», «Он очень состоятельный человек, почти американец, принадлежащий к внешней кромке общества», «Она поздно поняла, что одинокий человек — это удар судьбы», «Человек на виду, вломился в жизнь мощью творческого заряда».
      Да, есть еще таинственная арифметическая Постоянная. Постоянная Пищиковой, если позволите приписать себе первенство открытия. Всякая полоса объявлений — если она состоит из ста двадцати, примерно, посланий — содержит неизменное соотношение объявлений причудливых и «обычных». Соотношение таково: одно к тридцати.
      Непременно отыщется послание, написанное стихами: «Ты должна идти со мной, чтобы стать мне женой. Только верь моим словам, хоть не видишь жениха», «Идем мы разными путями, но может слиться он в один». Хотя бы раз встретится объявление, составленное в жанре антирекламы: «Давайте попробуем от противного. Страшная, толстая, глупая, подлая ищет тощего жадного неудачника для грандиозных скандалов и мрачной жизни». Следом поспешает один, много два откровенных чудака: «68 лет, полон сил. Верю в Солнце. Женюсь на той, кто родит мне сына, наследника жреца Солнца». Эхнатонушка наш. И наконец, на сто-сто двадцать посланий будет одно, принадлежащее перу человека «с позицией». Последнее время чаще всего встречаются профессиональные славяне: «Русский офицер женится строго на русской девушке со славянской внешностью, без интимного прошлого».

Немного о себе, или Образ идеального семьянина

      Брачное объявление состоит из двух частей: немного «о себе» и немного «о нем». Реальность, данность и мечта. Естественно, я предполагала посвятить каждой из важных частей особый раздел, пока не поняла, что разделить тут никак и ничего невозможно.
      Потому что «идеальный семьянин» — это, прежде всего, сам автор брачного послания. Он посылает себя навстречу мечте, и этот поступок позволяет разглядеть в себе все самые лучшие качества.
      «Заказывая» себе партнера, о чем в первую очередь задумывается автор объявления? Задумывается, удивитесь, о своей сословной принадлежности.
      Серьезнейшая работа происходит сейчас в академических кругах, занимающихся стратификацией российского общества. Вычленяются протогруппы. Журналисты длинной вереницей идут за средним классом. Ли — ераторов волнует повседневность новых элит. А авторы брачных объявлений как пользовались спокон веку, так и пользуются всего двумя определениями: «простой» и «интеллигентный»: «Ищу отца своей доче. Простой, любимый, звони», «Спокойный, простой, работяга. Ищу спутницу жизни, добрую, с чувством юмора», «Ирина, плотная фигура, с кв., простая, жизнерадостная, люблю дачные хлопоты; ищу такого же простого, крепкого москвича с кв.».
      И напротив того: «Познакомлюсь с женщиной, любящей творчество писателя Ивана Ефремова», «Интеллигентная горожанка (МГИМО) познакомится с независимым мужчиной. В/о (высшее образование) обязательно», «Вдова, два в/о, без жилищ и матер. проблем. Только ровня!».
      Все объявления строго делятся на два отряда — пр. и интл.
      Послания, которые выбиваются из общего ряда откровенностью высказывания, только подчеркивают этого ряда смысловую стройность: «Познакомлюсь с перспективой замужества искл. с дипломатом, доктором наук, в крайнем случае — с человеком интеллектуального труда»; «Ищу женщину умную не ученую».
      Разобравшись со своим положением в обществе, автор брачного послания приступает к автопортрету — и несколькими скупыми штрихами описывает себя.
      «Красива ли я? Самая обычная семнадцатилетняя девчонка. Моему сы нишке четыре года».
      «Строгий с золотыми руками. Прибью, сложу, покрашу, повешу».
      Это, конечно, два самых любимых моих послания; хотя в группе объявлений «саморазоблачающих» есть еще несколько маленьких шедевров.
      «Люблю куэлью, море, песок, запах орхидей, ночь, день, котов и поцелую под дождем».
      «Мужчина, 49 лет, солидный, привлекательный. Работаю директором школы, есть квартира, машина. Хочу молодую, красивую любовницу. Не курю и не пью. Живу с любимой мамуличкой. Познакомлю».
      «Скоро на свободу, а присмотреть за мной некому. Пишите! 27 отряд, К.Аспидову».
      «Отзовись, единственная железноводчаночка!»
      «Познакомлюсь с женщиной, любящей анальный секс в Ивановской области».
      «Ищу женщину гитарных форм с музыкальным образованием».
      «Врач, привлекательный брюнет, 2-уровневая квартира в элитном доме, а/м. Познакомлюсь с воспитанной девушкой, возможно с детьми».
      А вот это объявление просто, знаете, пугающее. Зачем этому 2-уровневому девушка с детьми? На органы? Ерунда, конечно, но эта ерунда ведет нас к главному новшеству брачных объявлений последних лет. Это новшество — равенство. Авторы посланий все чаще и чаще упоминают о том, что хотели бы познакомиться с партнером, равным им по имущественным показателям. Если объявление пишет пенсионер, обязательно будет добавлено: «Жить в одной квартире: вашу — сдавать»; если составляет молодой человек, он прибавит: «У вас, как и у меня, — нет жил/мат. проблем». Мужчина упомянет: «Не богач, но для жизни все имеется. Не спонсор, но и не альфонс». Женщина заметит: «У тебя, как и у меня, взрослые дети; ты не против им в меру помогать».
      Доступность мечты — вот девиз сегодняшних страничек брачных объявлений. Конечно, все еще множество призывов, в которых «идеальный муж» описывается тремя «с» — солидный, состоявшийся, серьезный; но гораздо больше других, где имущественные достижения будущего партнера не загадываются вообще.
      Ты добрый. У тебя спокойный характер. Ты, как и я, живешь семьей. Смысл жиз ни-то у тебя какой — не дети ли? От этих объявлений веет покоем. Второй раз за последний год я удивляюсь свежему умственному ландшафту общества.
      Первый раз я была потрясена результатами громкой экспедиции Института психологии РАН, который провел в Костромской области полевое исследование «психологического облика русского народа». Анкетеры предлагали испытуемым расставить «в порядке важности» восемнадцать «ценностей — смыслов жизни» и восемнадцать личных ка честв, «имеющих широкое распространение в этнической общности “русские”». На первом месте оказалась ценность «наличие друзей». На втором — желание жить активной деловой жизнью. При этом «стремление зарабатывать деньги» только на четырнадцатом месте. На третьем — семья, на четвертом — любовь. На последних местах — здоровье, «желание жить с комфортом» и «религиозность». Следом за смыслами жизни поспешали личные качества. Самой главной добродетелью признано бы ло «гостеприимство». «Честность» на одиннадцатом месте. «Доброжелательность» на шестнадцатом, «честолюбие» на семнадцатом, «терпимость» на последнем.
      Хрестоматийный свод представлений о «нашумевшем русском человеке» оказал ся несколько поколеблен. Можно ли себе вообразить этого терпеливого нетерпимого Ахилла, не мыслящего жизни без своего Патрокла, чрезвычайно гостеприимного недоброжелательного маловера, угрюмо потчующего испуганных гостей; желающего жить активной деловой жизнью, но не желающего зарабатывать деньги; лишенного честолюбия, но жаждущего общественного признания, не слишком честного, но ответственного и аккуратного? Это, воля ваша, чудо света какое-то.
      Очевидно, экспедиция застала своего героя в момент метаморфозы. Во многих мемуарах военного времени есть сцена, когда мемуарист, раздевшись после долгой «невстречи с собой» (блокадной зимы, окопного сидения, эвакуации, тюрьмы) не узнает своего тела. Стоит у зеркала с растерянным лицом. Предположим, мы не узнаем своей загадочной души. Значит, действительно, за последние двадцать лет пережито серьезное испытание. Разве не об этом же свидетельствуют и брачные объявления? Да, три «с» никуда не пропали, но «идеальный семьянин» ими уже не описывается. Главные добродетели — доброта, свобода (как независимость), ч/ю (чувство юмора) и наличие автомашины.

Тайна ч/ю

      На далекой восточной окраине нашей родины располагается большая ИК (исправительная колония). В ИК работает крупное УП (унитарное предприятие). ИК настолько велика, а УП зарабатывает так много денег, что в зоне выстроен большой красивый гостевой дом, и в нем регистрируется три-четыре свадьбы в неделю. И так получилось, что местная газета знакомств работает почти исключительно на колонию.
      В этой газете брачные объявления «временно отбывающих наказание» отличаются бодростью. В них нет обычного «пишет вам единожды оступившийся» и прочего декоративного сиротства; всего этого «а пташки-канарейки так жалостно поют, хотя им ни копейки за это не дают», зато отыщутся сообщения замечательные в своем роде.
      Вот, например, два послания от четырех блестящих друзей. Все они приписаны к одному отряду.
      «Три спортивных парня хотят познакомиться с девушками с чувством юмора. Я: Рудольф, глаза зеленые, без комплексов, с чувством юмора. Я: Сергей, глаза зеленые, с чувством юмора. Я: Степан, глаза-хамелионы, с чувством юмора. Мы не уроды. Ответим всем».
      «Армянин с исключительным ч/ю ищет серьезную подружку с таким же ч/ю. Меня зовут не Давид, но пишите мне на имя Давид».
      Так и хочется воскликнуть: да разве можно победить такую страну, где даже заключенные смеются-заливаются, как дети на рождественской елке, а самым важным качеством своих будущих подруг видят не жалостливое сердце и не тихую верность, а чувство юмора?
      В семидесяти (никак не меньше) процентах объявлений ч/ю называется важным, обязательным качеством будущего супруга(и). Да что ж это такое? Отчего дама, живущая в Сарапуле, с двумя детьми, «простая хозяйственная Скорпион» («твоя внешность не имеет значения»), требует от своего суженого наличия ч/ю? Что для нее это ч/ю? Ведь не Петросяна с ним смотреть собирается, и, знаю, такого типа женщины не любят насмешливого склада ума, обижаются, когда с ними говорят «несерьезно».
      И я поняла, что этот иероглиф скрывает за собою таинственную совокупность трех важнейших общественных добродетелей.
      «Лунин вечно шутил, может быть, и от страха; чтобы взбодрить себя, успокоить, как маленькие дети смеются в темной комнате». Это Бестужев-Рюмин писал о своем друге, блестящем з/к Лунине. Умение спасаться от страха — важная жизненная практика. И хорошее качество для семьянина.
      Кроме того, я предполагаю, что ч/ю — псевдоним смирения. Залог легкого отношения к жизненной неудаче, счастливой способности удовольствоваться своим жребием. Важно верить, что твой супруг не будет скрипеть в подушку зубами от несовершенства жизни. Знать, что легкий он человек. Не тяжелый.
      И, наконец, последнее. Ч/ю — это мировоззрение. Так скажем, личный самодельный постмодернизм. Принципиальный человек невозможен для семейной жизни в наше время. Он заведомый страдалец. Его прекрасная ограниченность роднит его с драгоценностью, но жить с мучеником за идею куда как тяжело. Тем более с маленьким мучеником. Не то постмодернист, для которого, слава тебе Господи, ничего особенно святого и нету.
      Кстати, второе по популярности (после ч/ю) определение «идеального мужа» знаете какое? «Реалист», «разумный реалист». Только вчитайтесь в этот прекрасный текст: «Реалист с надеждой на лучшее, с ч/ю, будет ставить интересы семьи на первое место в жизни». Это гимн семейному самосохранению.

Голубь голубоглазый

      Трудно расставаться с брачными объявлениями, ничего не написав о чуде. Десять лет тому назад главными словами на всякой страничке знакомств было два слова: «чудо» и «верю». «Я верю, случится чудо. Ты придешь, молодой, красивый работник дипкорпуса или моряк (желательно Морфлот)», — писали девушки. «Я знаю, ты где-то рядом, с грудью шестого размера и высшим гуманитарным образованием», — вторили им мужчины. Неужели в нашей стране больше никто не верит в чудо? Даже не ждет его?
      Как же, ждут. Но только маленького. Маленькое чудо — новшество последних лет. «Блондинка модельной внешности познакомится с молодым авторитетом, смотрящим отряда. Буду ждать тебя, если тебе осталось не более пяти лет. Я верю в чудеса — у нас все будет хорошо». Большие чудеса кончились, а маленьких ждет каждый. Вот и водитель на разъезженных «Жигулях», когда он горячо, напористо кричит — сами скажите, за сколько поедем! — ты понимаешь: он ждет чуда. Он надеется, что ты скажешь: довезите меня, пожалуйста, за тысячу рублей до соседнего фонаря.
      А сосед мой, гольяновский голубятник, разве не ждет чуда? Ждет. Недавно рассказывает:
      — Я с утра чувствовал — случится что-то необыкновенное. Предчувствие у меня было. И точно — небо потемнело, тучи клубятся, между туч клочок голубой и луч золотой. И прямо по этому лучу летит на меня белый голубь. Огромный, с голубыми глазами, крылья золотом просвечивают. По лучу спускается и говорит…
      — Господи, Федор, — тут уж я не выдержала, — что ж он тебе говорит?
      — Ну, что там курлы-мурлы, по-голубиному дает мне понять: жрать, мол, хочу. Я его быстро покормил и хвать себе в голубятню. Ну, скажи, разве не чудо?

Сдача
Два мира на одном участке

 

Она

      Обычная дачная история: Эра Григорьевна Невядомская, хозяйка двадцатипятисоточного участка в поселке «Красный воин», рассорилась со своими арендаторами, молодой семьей, уже второй год снимающей у нее гостевой домик. Прошлое лето прожили мирно, расстались как родные. Целовали воздух возле щек, махали руками на прощанье. Зимой наступило охлаждение. Вернее, проявилось. Молодая семья — двадцатипятилетний Олег, тридцатилетняя Маша, Даша одиннадцати годков и трехлетний Филиппок — вознамерилась встретить за городом Новый год. Позвонили Эре Григорьевне, попросили позволения — за отдельную, конечно, плату. А Эра Григорьевна не разрешила: «Простите, не могу! Без присмотра никак нельзя, уж вы извините».
      Поселок «Красный воин» — стародачное место. Риэлтеры любят это определение, оно как-то сразу обозначает статус недвижимости — не самый высокий, но очень и очень приличный. Это поселки незнатные, никак не легендарные, расположенные на прекрасных обочинах самых, подчас, непрестижных направлений (восток, юг), но с историей, с настроением. Тут и участки в половину или в четверть гектара, и старые городские телефоны в темно-зеленых дощатых домах с балконами-убийцами, и сосны, и грибные места между качелями и мангалом. В конце тридцатых годов стародачные места росли именно что как грибы — то есть тихо, под деревьями и далеко не везде. Поселки военных академий, наркоматов (будущих министерств), Госплана, Госснаба. Офицерские и чиновничьи, разночинные дачи. Не самые барские, но и не шесть соток — те, впрочем, появились позже.
      На долю всякого дачника выпадают лирические минуты (и сумерки, и звезда, и шум далекого поезда), но все же подмосковные дачи давно уже распределись по жанрам. Именитые, барские поселки отвечают за государственную драму, шестисоточные — за житейскую прозу, чиновничьи — за поэзию.
      Набор поэтических средств заезжен, но куда ж от него денешься: вот и у Эры Григорьевны за окнами сирень (отчего в комнатах первого этажа всегда темно и запахи самые волнующие), крыльцо засыпано прошлогодней хвоей, геральдический буфет, веранда. Даже гостевой дом постройки восьмидесятых годов (крыша набекрень, цветные камешки, вмазанные в цементный фундамент; задуман, как говорят в поселке, «в стиле альпийского шато») успел основательно зарасти.
      Поэзия не должна быть удобной или, не дай Бог, полезной; оттого конфликт с арендаторами. По крайней мере, наглядная его сторона.
      Молодая семья, обиженная зимним происшествием, перешла к отношениям деньги-товар. Подходы к ручке и совместные чаепития закончились, были поставлены некоторые ультиматумы. Арендаторы захотели срубить кустик под окном детской комнаты, расчистить площадку для надувного бассейна. Привезли газонокосилку, купили тент промышленных размеров (под такими устраивают летние распивочные вдоль дорог), сказали, что хотели бы «окультурить свою часть участка».
      Эра Григорьевна была неприятно удивлена. С одной стороны, деньги за пять летних месяцев ею уже получены, и деньги эти очень нужны; с другой — да какую же это часть они могут считать своей?
      Ведь платили за время, а владеть хотят пространством.
      И, главное, оскорбителен подход. Хотят окультурить саму культуру, разрушить образ. Бесконечная уверенность в собственной правоте, тонкие улыбки, учтивая, но жесткая речь — все неприятно! Хуже всего, Эра Григорьевна чувствует, что великая сила здравого смысла не на ее стороне. Пришло время молодой семьи, и они заплатили за него. Казалось бы, «хозяин» бесспорно главнее, значительнее «арендатора», но даже в интонациях, в тайном значении самых обычных слов, описывающих деловой процесс «сдачи», чувствуется некий подвох. Хозяин сдал дачу. Отдал в аренду.
      В словах «сдал», «отдал» сквозит печаль, поражение, проигрыш.
      А «взял», «нанял», «снял» (как красавицу в парке) — энергичные, сильные, победительные глаголы.
      У Эры Григорьевны есть лазутчик в стане врага. Компаньонка и помощница по хозяйству ее, Маргарита Михайловна, подружилась с няней Дарьи и Филиппка. Няня, стремясь помирить Молодую Семью с Эрой Григорьевной, часто заходит, осторожно передает хозяйские слова: «Говорят, Филиппок полюбил уже вашу дачу!»
      Вот уж чего не следовало бы ни говорить, ни пересказывать!
      У Эры Григорьевны сложная история взаимоотношений с загородной недвижимостью. Попробую, насколько возможно, рассказать бегло, набросать, так сказать, пунктиром.
      Меня заинтересовало — что вообще значит дача для Эры Григорьевны? Г-жа Невядомская сказала примерно следующее: как место значит очень мало, а как место проведения времени — очень много. Да, она не работает на даче, скорее та работает на нее. Причина этому глубже чванства. Участки в 6–8 соток всегда давали в поле; а куски земли покрупнее нарезали в лесу. Лес и поле имеют разную эманацию. Поле — какое? Голое и чистое. Человек в поле — всегда на виду и всегда среди людей: один в поле не воин. Вот и философия шестисоточных дач. А лес странника кормит, и в нем спокон веку прятались, хоронились, уходили от людей. Это философия разночинных участков. Дача как убежище.
      Но, с другой стороны, дача для Эры Григорьевны — это то, что «дают», и то, что всегда могут отнять. Она не верит, что в стране что бы то ни было изменилось и что дачи покупаются. Нет, в России их всегда будут «давать». Отнимается же дача тогда, когда ее начинаешь любить: никогда не говори, что твой дом — твоя крепость, потому что не было еще крепости, которая не пала бы. «Мой сын живет в Америке, — говорит она, — а я здесь, в «Красном воине». Я любила лишь одну дачу, на станции Трудовая, и ее отняли у меня. А сын любил эту, и она отнялась у него».
      Вы уже, наверное, поняли, что Эра Григорьевна — блестящий собеседник. Но мистик. Прекрасное образование (переводчик-германист, она окончила романо-германское отделение филфака МГУ) не мешает ей, так сказать, в быту проявлять ощутимый обывательский норов.
      И в городе, и на даче она живет вместе со своей компаньонкой — обеим так удобнее. Это, кстати, типичный, частый сейчас случай. Дамы не так давно перешагнули пенсионный рубеж, обе добавляют к своим пенсиям ренту. Г-жа Невядомская сдает гостевой дом за тысячу пятьсот долларов в месяц, Маргарита Михайловна — свою квартиру в Перово за четыреста. Она помогает Эре Григорьевне вести хозяйство на взаимовыгодных условиях: ей не платят за работу, она не платит за жилье.
 

Они

      Избыточно ярким майским днем Эра Григорьевна и Маргарита Михайловна встречают меня на крыльце и смотрят, как Филиппок гоняет няню вокруг бассейна.
      — Знаешь, как Марго подружилась с этой няней? — рассказывает мне Эра Григорьевна. — Нашла ее спящей в лесу. Няня раз в две недели берет выходной и всем говорит, что едет в Москву. А сама на станции покупает бутылку постного масла и бутылку водки. Выпивает двести граммов масла, потом водку, а потом еще двести граммов масла. И спит до вечера. Возвращается трезвая, от нее не пахнет.
      — Она чудесная женщина, совершенно не алкоголичка, — торопливо добавляет Маргарита Михайловна. — Но очень же тяжело все время на людях и все время с детьми. Девочка, Дарья, только второй год с мамой живет — она ведь у Маши от первого брака и росла в Челябинске, у бабушки с дедушкой. Она скучает по ним, плачет.
      — Дочка растет в провинции, а мама профессионально растет в Москве, — самым безмятежным тоном продолжает Эра Григорьевна. — При этом наша Маша полная невежда! Я в самом начале знакомства ей говорю: «У вас в домике камин, а у меня большая хорошая голландка». А она мне: «И эта голландка все лето будет с вами жить?» А девчонку жалко, еще один дачный мученик. У нее же тоже любимая дача отнята. Она же выросла на участке под Челябинском. Все время рассказывает, как там и что. Раньше я думала, говорит, что есть помидоры зеленого цвета, а есть красного. Будто бы два разных сорта, как болгарский перец. Потому что в сентябре ее бабушка снимала урожай — зеленые помидоры — и солила.
      Тут, конечно, разговор зашел о дачном мученичестве самой хозяйки. Невядомские жили в знаменитом генеральском поселке на станции Трудовая-Северная. Там были дачи Рокоссовского, Соколовского, Катукова, Чуйкова.
      Эра Григорьевна пытается рассказать историю любви к этой отнятой даче, начинает с анекдотов, той прелестной дачной мифологии, которая так уютно и складно делает атмосферу передачи «Дачники», и сбивается на вопль: выгнали!
      — Помнится, любимая жаба генерала Катукова, про нее рассказывали, что она жила в дупле огромного дуба, а Михаил Ефремович ей оставлял на ночь хлеб и молоко; помню рассказы о том, как жена Катукова (во время войны она была старшиной медицинской службы, романтическая история) решила показать хозяйственность и завести птицу. Купила пятнадцать куриц и пятнадцать петухов: была уверена, что куры живут в моногамном браке. А когда она через несколько дней после смерти мужа вызвала машину и что-то не тем тоном сказала диспетчеру, он ей знаете что ответил? «Ваше барство кончилось, можете и пешком ходить». А она будто бы сказала: «А ваше лакейство никогда не кончится». Но это, конечно, придумано позже, ничего она не сказала. Я знаю, что испытываешь в такие минуты. Когда папа поменял работу (так уж получилось, он был военным переводчиком и в 63-м году перешел на штатскую должность), нас в двадцать четыре часа с дачи погнали.
      Что ж, не одна Эра Григорьевна обладает хорошей памятью. Я знаю, по крайней мере, еще одну девочку, которая тоже ничего не забыла. Вот скажите, было ли в свое время под Москвой более знаменитое дачное местечко, чем Переделкино? Пожалуй, что и не было. А вслушайтесь в само название? И ведь делили эти дачи, передавали из рук в руки, переделывали хозяев. Бывало, ослабнет литератор-чиновник, потеряет начальственное место — и тотчас: до свиданья, дорогой коллега, стило не позабудьте. Про вдов и разговора не было. Вот, например, у семьи толерантнейшего советского писателя Аркадия Васильева (автора романа о генерале Власове «В час дня, ваше превосходительство») дачу отобрали. А дочка писателя так обиделась, что, когда выросла, тоже стала писательницей — Дарьей Донцовой. Вернулась в любимые места победительницей — купила равноценный участок. Главное же, богатый поселок, в котором живут герои ее книг, она назвала Ложкино. Какой покой в этом названии! Ложку у человека трудно отобрать.
      — Эра Григорьевна, а почему вы считаете, что дачи не покупаются? Еще как покупаются и продаются, и не лучше ли так? Не спокойнее ли?
      — Нет, — отвечает Эра Григорьевна, — дачи до сих пор только даются. Вот поглядите на моих съемщиков — очень возможно, что они захотят мой участок купить. И, возможно, деньги у них будут. Но это не они покупают. Это им дают ее купить. Им платят сумасшедшие деньги за бессмысленную работу только потому, что они полезны. Полезны государству. А государство будет им благодарно. Знаешь чего они делают? Они рекламщики, майонезу, пиву и телефонам креатив придумывают.
      И рассказала прекрасную историю. Прошлым летом Маша и Олег ее предупредили: вы уж извините, дорогая хозяйка, но нам всю ночь не спать. У нас мозговая атака. Приехали коллеги на удивительных машинах, вынесены были под сиреневые кусты все столы из двух домов. Ноутбуки светились в ночи зелеными огнями, пылали холодным синим пламенем. Труженики спорили до утра, азартно, как молодые физики из романов молодых Стругацких, как будто уже наступили времена, когда «работать стало интереснее, чем отдыхать». Новые люди, всю ночь пили морковный сок.
      А наутро, размаянные, бледные, сказали Эре Григорьевне: «Мы нашли! Мы придумали слоган!» Я, конечно, его забыла. Ну, что-то вроде «А еще он с крышечкой!» или «Они уже делают бум-бум. А вы?»
      Мне между тем интересно, а что молодым и новым нужно от «стародачного» места? Какую, действительно, философию дачной жизни они хотели бы эксплуатировать? Веранда, поэзия, покой? Ох, вряд ли.
      Что нужно нашей Молодой Семье — дорожающая дачная земля, время, проведенное за городом, атмосфера, витающая над участком?
      — Я за чужую ностальгию платить не собираюсь, — говорит красавец Олег. — Мне нужно только, чтобы было чисто, светло и ребенок рос за городом. Здесь нас почти все устраивает. Только вот направление немодное.
      — Олег, — спросила я, — а почему вам так важно направление? Ну, восточное, не Рублевка, конечно. Магазины так себе, зато цены божеские. Но ведь дача — личное пространство. Закроешь калитку, вокруг чисто, светло, все устраивает. Так не все ли равно, какое там, за соснами, направление?
      — Нет, не все равно, — ответил Олег. — Не могу пока даже себе толком объяснить — почему. Это на уровне ощущений. Закрываю калитку и чувствую себя в западне. Дверь закрыта, и ничего нового уже не случится. Так же бывает, когда зайдешь поужинать в немодное кафе. Точно знаешь, что за свои деньги получишь только еду, которую заказал, и того собеседника, с которым пришел. Не откроется дверь, не зайдут на огонек «свои», не расскажут чего-нибудь новенького, не случится интересный скандал. На нужных направлениях и в модных местах информация в воздухе носится. Кстати, насчет цен в местных магазинах. Здесь они как раз человеческие, это на Рублевке божеские. Креатив?
      Как не креатив. Он, родименький. Кстати, феномен престижного направления мучает не только Олега. Популярный урбанист Козицкий смотрит на ту же тему с географической точки зрения. «Многие считают, что элитные направления образуются спонтанно, — пишет он. — Несколько знаменитых поселков, стоящих близко друг от друга, группа известных людей, поселившихся в одном месте, притяжение богатства и известности, новые богачи, стремящиеся пристроиться поближе, — и вот уже готова дорога счастья. Нет, дело не в этом. И не в том, что на востоке во многих городах концентрируются рабочие районы, а на западе — элегантные, и поэтому элегантное направление как бы начинает свое течение от западной части города».
      Самые лучшие дачи, по Козицкому, строятся вдоль дороги мечты, дороги — «коммуникационной трубы». В провинциальных городах в подавляющем большинстве случаев местные рублевки располагаются вдоль трассы, идущей от Москвы и к Москве. Ну, а в столице — вдоль пути в Европу. Древнее отношение к дороге как источнику информации. «Я, например, — пишет Козицкий, — физически не могу жить возле «глухой» дороги, как физически не могу работать за компьютером, который не подключен к интернету. Компьютер кажется мне мертвым, страшным. Он не привязан к информационному потоку! Так же и дорога. Селиться возле уходящей в дебри страны дороги — не значит ли лишать себя волнения, ожидания новых людей и новых идей?»
      Значит, не только Олегу тесно и страшно в непрестижном месте. Значит, и эти идеи носятся в воздухе.
      — Олег, Маша, — спрашиваю я, — а имеется у вас идеал дачной жизни? Я уже поняла, где вы хотели бы иметь дачу. А как хотели бы на ней жить?
      — Гостей принимать, — отвечает мне Маша (высокая, бледная, уверенная в себе Маша; исключительный, по слухам, работник), — как можно больше гостей.
      — И чтобы гости близко жили, — не унимается Олег, — ведь с чего начинались дачи? С возможности летом продолжать зимнюю светскую жизнь. А в словаре какое значение имеет это слово?
      — В словаре, — радуюсь я возможности показать осведомленность такой элегантной паре, — вот какое значение: «земельный надел, приписанный к предприятию, заводу; прилагаемый к иному крупному владению».
      — Ну, правильно, — радуется Олег. — Вот у нас в городе есть крупное владение: работа, друзья, жизнь. И дача должна прилагаться к этому владению, продолжать его. А у нас получается: зимой одна жизнь, летом — другая. Мне говорят: стародачное место, вокруг новые дорогие дома, интеллигенты, иди с кем-нибудь познакомься. А я не хочу с кем-нибудь. Я хочу своих интеллигентов, а это чужие. Они другого поколения, не в мейнстриме работают, читают или любят не совсем то, что мы! Я хочу общаться с людьми своего круга, а это будет насильственный ближний круг. Нет, пожалуй, на даче действительно нужно вырасти, чтобы любить в ней все. Или уж тогда покупать дачу своей мечты — в нужном месте, с друзьями вместе.
      Тут Маша и Олег переглядываются. Они смотрят друг другу в глаза без улыбок, очень серьезно. Наблюдателю неловко — ведь понятно, что происходит. «Ну что, выдюжишь? — беззвучно спрашивают супруги друг у друга. — Получится у тебя? Тот ли ты все-таки человек, чтобы с тобой замахиваться на самое святое, на дачу мечты? Учти, трудно будет!» И наконец улыбаются — все будет хорошо, у нас получится!
      Улыбаются, и летний день, застывший было во взволнованном ожидании, вновь начинает крутиться. Няня вынимает из бассейна Филиппка в бриллиантовых брызгах, Даша выводит из дома блистающий велосипед, Маргарита Михайловна встает с крыльца, Эра Григорьевна машет мне рукой на дорожку. Пора и честь знать!
      Щелкает калитка — и нет больше дороги на прекрасную, сиреневую, никем почти не любимую дачу. А когда полюбит ее Филиппок, она у него отнимется.

Рядовые любви
Реалити-шоу «Дом-2»

Сцена

      Каждый вечер участники реалити-шоу «Дом-2. Построй свою любовь» (ТНТ) собираются на «лобном месте» — так на проекте называются посиделки возле костра, во время которых ведущие вместе с героями разбирают все события уходящего дня.
      Надо сказать, оформлено это лобное место не без двусмысленности: костер и скамейки окружают торчащие в разные стороны палки, призванные изобразить буколический плетень, но глядящие натуральным дрекольем. В такой же манере складывается обыкновенно и атмосфера собрания — жантильные любовные признания редко когда не сменяются криком, а то и слезами. Ксения Собчак, главная ведущая программы, ловко науськивает героев друг на друга, осваивая почетное амплуа бога из машины.
      Вокруг, между тем, темнота и красота. Юные туристы, страстные поклонники передачи, любят вечерами приезжать в лесок возле подмосковной деревни Лешково (именно там располагается «периметр» «Дома-2»). Что они могли бы увидеть, если б обнаружили возвышенность, господствующую над телевизионным поселком? Овраг тонет в ночи, освещен лишь подвесной мост. Темная ограда, темные крыши, зеркальце бассейна, фонарики. Возле костра — древнего места примирения и покоя (прибавьте к этому настроению еще и романтический флер шестидесятых годов, от которых русское кострище не скоро отделается) сидят молодые красивые люди. Конечно же, они должны тихо говорить о высоком, о вечном. Так и есть. Ксюша Бородина (вторая ведущая проекта) говорит участнику шоу Рустаму Солнцеву, эксплуатирующему амп луа опереточного злодея: «Руст, ты же высокий сильный парень! Зачем же ты вечно девочек обижаешь? Сначала ки даешь тарелку с объедками в Марину; потом даешь кулаком в нос Розе. Ступай-ка, дружок, в карцер!»

Зал

      «Дом-2» — феноменальный телевизионный проект. Шоу продолжается без перерыва уже три с лишним года и потому занесено в книгу рекордов Гиннеса.
      Это единственный отечественный телевизионный продукт, купленный американцами. В прошлом году корпорация Sony Pictures Television International приобрела права на формат «Дом-2» — для того чтобы создать свою собственную версию и продвигать ее в испаноговорящих штатах США и государствах Латинской Америки. Кстати, обратите внимание: речь идет только об испаноговорящих штатах — наше реалити-шоу, зачатое во время просмотра латиноамериканского сериала, возвращается на биологическую родину.
      Телеканал ТНТ (вместе с новосибирской компанией «Росси») выпустил фрук товые леденцы «Дом-2». Есть еще пос тельное белье «Дом-2», а когда компания Hatber выпустила тетради с изображением героев телешоу, за три недели было продано 1,5 миллиона штук.
      Это все потому, что каждую неделю реалити-шоу смотрят 50 миллионов человек в 800 городах России. Да, еще есть журнал «Дом-2», с тиражом шесть сот пятьдесят тысяч экземпляров.
      На мой взгляд, все перечисленное называется культурной революцией.
      Когда участники «Дома-2» приезжают на гастроли (молодые люди составили из собственноручно написанных песен вокальную программу), милиция сдерживает напор взволнованных зрителей. В каждом провинциальном городе наметанный глаз сразу отличит поклонниц реалити-шоу — и если бы геральдика была в моде, у этих отроковиц был бы единый герб: «Вздыбленная Ксения Собчак в окружении пурпуровых пастей». Они и одеваются так, как принято среди красавиц проекта. Зимой — унты и голый животик; летом — бриллиантовые босоножки и джинсовая коротенькая юбочка в разлетающуюся складку.
      Участники проекта формируют вкус улицы.

Сюжет

      Я смотрю эту передачу уже второй год с жадным, неослабевающим интересом. Давно перестала лгать самой себе, что только любопытство самодеятельного социолога каждый вечер кидает меня к телевизору. Мне бесконечно интересно, по какой причине уходит с проекта самоуверенная раскрасавица Алена Водонаева, хотя раздражала меня эта Водонаева не на шут ку. Ну, разумеется, я и пользу нахожу в своем досуге — разгадываю феномен успеха. Ведь были реалити-шоу «За стеклом», «Голод», «Последний ге рой»- удачные, в меру увлекательные проекты. Существовал, собственно говоря, «Дом-1». То было крепкое зрелище, продолжавшееся три летних месяца. Участники построили дом (самому процессу строительства в первом «Доме» придавалось гораздо большее значение, чем во втором), особо жадная возлюбленная пара состряпала поспешную свадьбу; главный приз разыгрывался наскоро — все чувствовали случайность, необязательность выбора победителей.
      В чем же отличие нынешнего про екта? В удачном наборе героев или в изощренной режиссуре? Выбор ведущей, несомненно, безупречен. Собчак ведь тоже раздражает меня, как всякого честного обывателя, но, раздражая, умеет удивлять.
      Начинался «Дом-2» обыкновенно: семь юнцов и восемь девиц; стройка в местечке под деревней Лешково; июнь, барак, отчаянный флирт. В тот момент проект меня не заинтересовал — ибо задача, поставленная перед молодыми игроками, показалась мне изначально некорректной. Предполагалось, что влюб ленные должны были доказать зрителям, что действительно влюблены. Какого рода доказательства действительной любви существуют? Либо быстрая ужасная смерть, либо долгая счастливая жизнь. Ни то, ни другое, как я полагала, в планы устроителей реалити-шоу не входит.
      Не тут-то было. Печальные узбеки построили не один, а целых три дома (пока участники проекта раз в день выходили на стройку и перетаскивали несколько кирпичей из одной кучки в другую кучку), поселок оброс мощной телевизионной инфраструктурой, три раза выли над крышами призовых домов снежные метели; взрослели участники, у иной овцы на глазах вырастали волчьи клыки. Через проект прошли не менее сотни молодых людей, пока не сформировался некий костяк шоу — шесть-семь «ярких» участ ников, годами живущих в «периметре». Стало очевидно, что участникам шоу платят, что их нанимают и увольняют — что не мешает им с на глядной, очевидной правдивостью ли ковать или столь же откровенно му читься на глазах, так сказать, толпы. Здесь, впрочем, некоторая тонкость, новый вариант конфликта поэта и черни. Перед нами обычные, простые ребята (парень из нашего города и девчонка из соседнего дома), плоть от плоти и кровь от крови уличной тол пы. Толпа мучается на глазах толпы.
      Тут уж грех был бы не вглядеться в героев проекта.

Герои

      В «Хрестоматии для детского чтения», изданной в 1879 году, можно обнаружить поучительные строки: «Оттого, дети, сословная пирамида са мое естественное, природное состояние общества, что, если песок или зерно ссыпать бездумно или по надобности на одно место, эти вещества сами собою укладываются в пирамиду». Именно такого рода соображение и мешает мне разделить общую уверенность любителей «Дома-2», не сомневающихся, что режиссеры специально подбирали героев «по типам» для пущей театральности зрелища. Нет и нет. В любом школьном классе, в лю бом студенческом общежитии всегда отыщется первый красавец, самая звездная девушка, злодей, шут, мальчик для битья, отличница, городская сумасшедшая и т. д. Это распределение ро лей не насильственно, но неизбежно.
      И если случится так, что в классе все мальчики прыщавы, все равно будет выбран первый из равных — в прыщах, но с римским носом. И если ве сельчак будет неостроумен — значит, его судьба шутить неудачно. Но — шу тить. Таковы законы всякого замкнутого коллектива.
      Так и в «периметре» нашего шоу — роли распределены.
      До самого последнего времени царила на проекте романтическая героиня (она же главная злодейка) — красавица Алена Водонаева из Тюмени. Бюст пятого размера, пенуреновские голодные впадинки под скулами, пять романов за три года — и скучная самоуверенная речь «правильной девочки». Любила говорить своему бойфренду: «Мы взрослые интеллигентные люди. И пожалуйста, без харчков — ты ведь из Екатеринбурга!» Побольше бы ума этой нимфе, и с ней можно делать историю. Нет, не поняла своей главной прелести, которая заключалась в бесконечной победительности ее молодого, целеустремленного эгоизма. Такой эгоизм дорогого стоит: он ведет к миру и благополучию. К нему хочется присоседиться. Так ни разу и не была откровенной ни с любимыми, ни с самой собой. Проиграла великий бой «за дом и популярность» по самой типичной для таких женщин причине — оказалась слишком доверчивой. Самых самоуверенных красавиц легче всего обмануть: они просто не верят, что их можно не любить.
      А вот Виктория Боня — субретка — совсем другое дело. Приехала подростком из Краснокаменска завоевывать Москву, нуждалась, продавала у метро «водоросли, озонирующие комнатную атмосферу». А когда подросла, продавать водоросли уже не понадобилось- уж больно выросла красивой. Влиятельный друг помог начать свой бизнес. На проект Боня приехала на своем джипе, и приехала вот для чего: победить Водонаеву. Не получилось — слишком Боня была опытна, слишком хорошо знала настоящую жизнь, что бы жить игрушечной. Выглядела на проекте нелепо, как десантник с водяным пистолетом.
      А вот простушка в «Доме-2» самая что ни на есть настоящая — салехардская деваха из небогатой семьи Настя Дашко, составившая крепкую мещанскую пару с Сэмом Селезневым — чернокожим юношей, выросшим в краснодарском детском доме. Сэм певец порядка и благопристойности, благородный начинающий коммерсант, победитель конкурса «Мистер "Дом-2"». Настя мечтает о детишках, да растить их негде (как говорят в деревнях — рожать некуда); нет у них с Сэмиком своего жилья. Тут, кстати, брезжит одна из разгадок неизменной популярности проекта не только среди зрителей, но и среди участ ников, не устающих приходить на кас тинги: да, хорошо каждый вечер выглядывать из телевизора, но ведь в качестве приза сулят не деньги, а самое заманчивое — дом. Хорошая идея у ТНТ — посулить дом бездомным. Ведь мальчики-девочки едут со всей России, а страна у нас, как известно, большая, но тесная. Простора много, а жить негде.
      Ну что ж, добрались мы и до травести. На проекте это амплуа принято обо значать как «девочка-пацанка», и, конечно же, эту роль уже третий год ис полняет знатная старожилка шоу Ольга Николаева по кличке Солнце, заласканная руководством угрюмая девица, внешне отдаленно похожая на певицу Земфиру. Солнышко занимается творчеством — пишет очень средние песни и поет их на гастролях. Прельщает режиссерскую группу способностью к метаморфозам: перекрасила волосы, смягчилась, успокоилась, поверила в свои силы — расцвела. Победила в конкурсе красоты «Дом-2» по итогам зрительского голосования, доказав товаркам, что огонь, мерцающий в сосуде, ценится населением страны куда выше, нежели кувшинные формы некоторых зарвавшихся прелестниц. Николаеву я не жалую — потому что выражение «мое творчество» не сходит у девчонки с языка.
      Трагедийная героиня, безусловно, Виктория Карасева — двадцатисемилетняя девица с тяжеловатой красотой провинциальной премьерши. Вот женщина, публично переживающая самую настоящую трагедию: она умеет проигрывать, но совершенно не умеет побеждать. В тот миг, когда ее оставляет возлюбленный, Карасева поистине прекрасна. Она величественна и великодушна, она держит удар, она прощает обидчику от всей души; но в начале отношений Виктория нестерпима. У нее хороший голос, два высших образования, кое-какая вокальная карьера за спиной, незаурядная внешность — и наша героиня обрушивается на влюбленного в нее мужчину всей тяжестью своего величия. Пощечину дать — ничего не стоит; комплименты выслушивает с таким скучающим лицом, с каким Паваротти стоял бы на аплодисментах в костромском оперном театре. Любить вроде бы умеет, а принимать любовь — нет. И главное, искренне не понимает, отчего так происходит, отчего все романы расстраиваются.
      Леандром проекта, драматическим героем-любовником, был, разумеется, Май Абрикосов, юноша с мятущейся душой поэта и разумом недоучившегося студента. При этом красив, даровит, несчастен. Из стесненной в средствах семьи, с провинциальным актерским образованием, с жадностью к жизни. Единственный, кто откровенно тяготился навязанной проектом ролью и совершенно не знал, что собой делать.
      Да, был на проекте и профессиональный интеллигент, Сергей Палыч. Сергей Палыч все с книжкой да с книжкой, умел восхититься — о нет, вострепетать перед красой очередной девицы, которая могла бы ему достаться, но был выгнан из проекта за алкоголизм. Чем жестоко подставил собственную социальную прослойку.
      Перед телезрителями прошла целая галерея буффонов, гаеров, пижонов и хлыщей, пока не утвердился на проекте принципиальный интриган Рустам Солнцев, герой плутовского телевизионного романа.
      И наконец, бесконечный интерес вызывает одна из самых ярких пар шоу: Ольга Бузова, сентиментальная блондинка модельной внешности, добросердечная девица, и Роман Третьяков, бунтарь и жадина. Влюбленные зовут друг друга «котенок» и «суслик», дарят друг другу воздушные шарики и мягкие игрушки, рачительнейшим об ра зом копят деньги, написали книгу «Роман с Бузовой», в которой «чистая правда о том, как строится любовь в замкнутом пространстве».
      Книга, естественно, разошлась не правдоподобным, буквально китайс ким тиражом.
      Повествование начинается так: «В тот день я приехал в Москву с одним маленьким чемоданчиком. В моей жизни наступил новый этап, который не закончился и по сей день, — телепроект «Дом-2». Она зашла, как героиня плаксивого голливудского фильма: белокурые волосы, подобно пружинам, откликались на каждый шаг, на каждое покачивание бедра». Дальше: «После лобного мы с Олей столкнулись в гардеробной и обменялись мнениями по поводу книг Паоло Коэльо. Меня приятно поразило, что она тоже читала его романы. Причем удивило не сходство интересов, а тот факт, что такое красивое создание еще и читает». Отношения усложняются: «В сердцах отдал ей ее плюшевое сердце, фотографии, которые она мне дала».

Правила игры

      Я цитирую не для того, чтобы полакомить вас интересной прозой, — книга Романа и Ольги дает сообразить, каковы реальные умонастроения участников проекта. Ради чего, собственно, они присутствуют на нем и какие нечеловеческие муки переживают.
      На проекте царит беспросветная несправедливость. Это правда. Вот уже больше года и руководство, и ведущие- блистательная Ксения Собчак и «своя в доску» Ксюша Бородина — даже и не скрывают, что проект живет, так скажем, не по этическим, а по эстетическим законам.
      Этическая оценка — это «хорошо» или «плохо»; а эстетическая — «прекрасно» или «ужасно». «Дом-2» не плохой или хороший, он прекрасный и ужасный. Следовательно, это произведение искусства. Как сериал documentary он победил все эти «художественные срезы повседневности», все «Татьянины дни», «Дочки-матери», «Вечные любови» и прочие лирические яички, которые группа «Амедиа» несет со скоростью пасхальной курицы.
      Но как выживать на проекте строителям любви, когда все их любовные стратегии разбиваются о позиции «зрелищно» или «не зрелищно», когда эфирное время распределяется между скандалистами, а кроткие влюбленные оказываются без внимания и опоры? Более того, постоянно меняя правила, вводя новых, призванных раздражать и будоражить «периметр» персонажей, отказывая в защите добродетельным старичкам, режиссерская группа держит все население «Дома» в положении довольно униженном. Мало того, что с самого начала проекта участники шоу были поставлены в стесненные условия заведомого безделья, поощряющего всякого молодого балбеса на самые нелепые выкрутасы. По крайней мере, ум наших героев не был занят ничем — зато чрезвычайно были востребованы чувственные стороны натуры. Это неизбежно рождает атмосферу старшего отряда пионерского лагеря, дортуара в институте благородных девиц, кампуса заштатного американского колледжа. То есть и так ссор, интриг, сплетен, обид и потасовок было ничуть не меньше, чем цветов и поцелуев.
      А тут еще «новые правила». Униженность внутри «периметра» и «возвышенность», чрезвычайная популярность «на воле» играет с героями шоу дурную шутку. Они предполагали, что борьба будет жестокой, готовы были к конкуренции, но не готовы оказались к многолетнему гнету навязанной роли, к тому, что судья (скажем, Собчак), сам может быть игроком, провокатором и моралистом одновременно. Они, почти актеры, одновременно должны отвечать за действия своих персонажей. Некоторые муторные раз борки на «лобном месте» неприятно напоминают суд над Онегиным в трудовой школе-коммуне имени Третьего интернационала.
      У некоторых персонажей горлом идет желудочный сок. Некоторые же закаляются, и в этой пытке многократной рождается клинок булатный. Так, наш Роман, будучи в расстройстве после ссоры с любимой, написал совместно с еще одним участником шоу, Александром Нелидовым, «жесткач»: «Ты пошел на проект тупо ради славы, а оказался игрушкой для людской забавы. То, что было дорого, вывернули наизнанку, оставив взамен дешевую телепрограммку. Твою жизнь разорвали чужие руки для того, чтобы убежать от повседневной скуки. И тебе не собрать ее по крупицам, ты на вершине славы. Но ты никто, тебе нечем гордиться».
      Но уже через несколько месяцев, в своей книге, он решительно дает отпор агрессорам: «Они («они» для автора не только соседи по лобному месту, но, очевидно, и ведущие, и режиссеры, которым всякая война дороже мира. — Е. П.) нас возненавидели. Они обвинили нас в неискренности. Они пытаются нас поссорить. Только потому, что мы любим друг друга! Они не могут одержать над нами победу честно, поэтому хитрят и растягивают нас в разные стороны всеми возможными способами. В нашем расставании заинтересованы все. ВОТ ТОЛЬКО ХРЕН ИМ!»
      А почему, собственно говоря, бунтарю Роману не уйти с проекта? Это как раз таки можно понять. Три года молодости потрачено на отсидку близ деревни Лешково, и уйти без приза представляется ему невозможным. Так девушка, три года добивающаяся брака с нерешительным молодым че ло веком, не находит в себе сил бросить затею, если даже сам жених ей уже ненавистен.
      Кроме того, наши герои свято верят в победительную силу «известности», считают популярность мощным ресурсом, крупным социальным капиталом. Что ж, они правы. Но как недешево достается лелеемая ими слава, как часто оказывается дурной. И вот участники шоу начинают разговаривать друг с другом, как эмигранты на местном сайте, — постоянно доказывая своим собеседникам и себе, что поступили правильно, придя на проект. И в беседах этих, особенно когда обсуждается новичок, прорывается жалобный крик: «Да врет он, что так хорошо жил за периметром, иначе зачем бы пришел?»
      А публика любит героев «Дома-2» за их публичные же страдания. За муки полюбила. Русский зритель тайно уверен, что за успех надо платить. А уж человеку простому, «такому же, как все»- особенно.
      Потому что так всегда было: если кто «поднимался», выходил из деревенского мира, он на сельской сходке становился на колени и говорил: «Спасибо, что отпускаете».

Какую пьесу играют?

      Можно ли научиться строить лю бовь, наблюдая за героями «Дома-2»? Нет, это сериал не про любовь, а про успех, ненависть и надежду. Однако нечто новое в любовных стратегиях можно подметить. Дело в том, что значительное количество романтических неудач на проекте связано с тем, что почти всякая красивая девушка, пришедшая в шоу, подсознательно не считает своего товарища по «Дому-2» ровней себе. Она заслуживает большего! Ее настоящий герой в телешоу бы не пошел. Он поджидает ее возле ворот. Впереди у нее долгая счастливая, особенная жизнь, и свой ресурс популярности можно использовать более умело. Эта она, девица, может пожить жизнью голландского студента с его «отложенной зрелостью», а мужчина должен рвать жизнь зубами.
      Всякое новое время рождает новый тип «удачной» любви, гармоничного союза. Шестидесятые годы, теплый полдень века. Жизнь — это большой турпоход самоотверженных интеллигентов, где девушка идет рядом с чуть меньшим рюкзаком. Такое же отношение и к умственному багажу подруги: он тоже чуть меньше. Семья ничего не прибавляет, скорее, отнимает — легкость, так ценимую временем.
      Но вот сумерки восьмидесятых — и литература, проговаривающая наиболее распространенный тип любовных отношений, вдруг с некоторым удивлением осознает, что предметом осмысления становится не одинокий герой, а супружеская чета. Чета совместно огораживает приватное, личное прост ранство. Разочарование друг в друге ничто по сравнению с разочарованием в жизни. Они стоят против холодного мира спиной к спине — инь-женер и янь-женер.
      Что же нынче? Нынче герой опять одинок. Каждый за себя. И каждый по совокупности личных заслуг получает соответствующего партнера. Как приз, как награду. Если верить культуре телесериала, каждому менеджеру среднего звена положена русоволосая девушка от метра шестидесяти пяти, чаще всего с бюстом от нулевого до третьего размера. А если у девушки, скажем, пятый размер и она блондинка, то девушка эта положена топ-менеджеру.
      Ну какая тут может быть любовь к ровеснику, приехавшему из Пензы с одним чемоданчиком? И девочка кри чит удивленному юнцу: «Ты даешь мне негатив, а я хочу позитива!»
      Что ж, я тоже хочу позитива. Но смотреть при этом буду «Дом-2». Надежда, разочарование, боль, ревность, страсть, бесконечная глупость, дурацкие разговоры про Коэльо, уверенность в том, что культура ухода за собой заменяет все другие виды культуры, высокомерие, растерянность, первое прикосновение и первая пощечина — все вживую, все бросается с экрана прямо в мою квартиру каждый божий вечер, в двадцать один ноль-ноль по московскому времени. Люблю ли я это увлекательное реалити-шоу? Люблю. А люблю ли я героев «Дома-2»? Увы, нет. Они раздражают меня своей торжествующей молодостью, своей накачанной мышцей желания. Все дело в том, что я знаю тайну, которую не знают они, — жизнь короткая, и ничего особенного в ней не будет. Я жалею их, потому что у них все впереди.

Битва за атриум
«Дом-2»-2

 

Квартира

      В Смоленске — городе древнем, небогатом и консервативном — появилось телевизионное новшество: конкурс семейных пар «Ключ к счастью». Длиться конкурс-проект будет десять месяцев (четыре из которых уже миновали, принеся красочные эфирные плоды) и потому местными газетчиками тотчас был прозван реалити-шоу для взрослых. Еженедельно «самые творческие пары города соревнуются за звание самой неординарной смоленской семьи», ежемесячно подводятся промежуточные итоги (уже выбраны победители в номинациях «кулинарная семья» «строительная семья», «музыкальная семья» и «спортивная семья»), затем стремительная серия полуфиналов, а под Новый год планируется устроить пышное финальное торжество. Венец проекта — вручение победителям ключей от однокомнатной квартиры в новом жилом комплексе.
      Семенов Тянь-Шанский (блестящий географ, урбанист конца XIX века) делил губернские и уездные центры на города с душевной бойкостью и города с неподвижной идеей. Так вот Смоленск — скорее с неподвижной идеей. И в последние три месяца эта идея такова: чумазый квартиру получить не может. Простым конкурсантам ключи ни за что не достанутся. Город следит за программой «Ключ к счастью» с немалым скепсисом и сочувственным любопытством. И с интересом, естественно, с бесконечным интересом, потому что Смоленск во многом живет семейным укладом, частной жизнью.
 

Канал

      Ну и зачем ехать в Смоленск за реалити-шоу, когда их и на центральном телевидении предостаточно? Тот же излюбленный мною «Дом-2», помянутый в прошлом номере журнала — еще, так сказать, лира не остыла, струны дрожат. В Москве и денег, и вольностей побольше. Смоленский же конкурс, хотя и может считаться оригинальным по формату, собран из вполне узнаваемых частей: тут и «Кулинарный поединок», и «Угадай мелодию», и «Папа, мама, я — спортивная семья». Для пап — бег в мешках, для мам — бег с коромыслом, для детей — эстафета маленьких черепашек.
      Папа «работает гантелей», мама думает, сколько маленьких слов может получиться из большого слова «Мегаполис», — «Мегаполисом» называется финансово-промышленная группа, которая поделилась с каналом призовой квартирой. «Считаем количество жимов и количество слов!» — весело кричит Дмитрий Марков, ведущий конкурса, популярный в Смоленске шоумен. И чуть позже: «У семьи Пузыревых уже десять удачных перебросов воздушного шарика!» Группы поддержки стоят с плакатами «Поможем Пузыревым не сдуваться» и «Россиянин, не пасуй, эсэмэской голосуй!».
      Все так, все так, и невольную беглую ухмылку (после советско-викторианской атмосферы зрелища) вызывают титры «Костюм ведущего предоставлен магазином “Искушение”», но главное ведь в другом: смоленское шоу действительно для взрослых. Соревнуются семьи, и семьи зрелые (по условиям конкурса хотя бы одному из детей должно быть от пяти до шестнадцати лет — чтобы маленький ангел мог принять полноценное участие в соревнованиях), конкурсантам в среднем лет по тридцать пять, это вам не группа юнцов, публично переживающих первые трудности пробного сожительства. «Толпу ругали все поэты, хвалили все семейный круг». А с этой точки зрения смоленское шоу в своем роде единственное. Может быть, конкурс и недостаточно продуман, но уж задуман-то он хорошо.
      Слоган телеканала «РЕН-ТВ Смоленск», делающего передачу «Ключ к счастью», не без случайной тонкости иллюстрирует интригу меж конкурсом и городом: «Мы любим свою работу и не перестаем удивляться происходящему вокруг». Проект смотрит чуть не весь Смоленск, а участников найти не так и просто: желающих немного.
      — Когда 30 декабря мы отдадим победителям ключи, мы изменим массовое городское сознание, — говорит Оксана Лаберко, управляющий директор канала. — Квартира за участие в конкурсе — это нечто абсолютно новое для Смоленска. До этого средства массовой информации дарили призерам электрические чайники.
      — Трудно достучаться до города. Не верят, что можно получить квартиру, не отдавая за нее почку, руку, ногу или глаз. — Это уж Марков.
      В офисе канала и светло, и бело, и празднично. Команда молодая, трудолюбие совершенно нездешнее. Просто герои журнала «Русский репортер», специализирующегося на поисках продуктивной молодости. Оксана Лаберко, тридцатилетняя красавица, совмещает директорство с ведением еженедельной аналитической передачи. Марков, бывший кавээнщик (по профессии врач-эпидемиолог), работает и на телеканале, и в больнице. К тому же ведет все артистические городские мероприятия, да и влиятельным юбилярам иной раз не отказывает.
      — А как она хоть выглядит, эта квартира? — спрашиваю я.
      — Сорок шесть квадратных метров, девятый этаж, кирпичная башня, — отвечают мне. — А планировка интересует — коробки на столе поглядите.
      На столе стоят макеты «той самой» квартиры — домашнее задание конкурсантов. Чья мечта трогательней? В картонных коробках — перегородки: барби-комната, барби-кухня, барби-кладовка. Обстановка у всех устроена заботливо и с любовью. В одной из коробочек есть даже крохотный торшер, елочный огонек, который светит розовым светом, раздирая сердце праздного наблюдателя.
      — Как же вы будете выбирать лучшую семью?
      — SMS-голосованием, — говорит Лаберко. — Выбирает-то город, хотя сам в это не верит. Да Бог с ней, с квартирой. Пример нужен, положительный пример. Семья как институт в критическом состоянии. Одиночество вдвоем, типичная семья: жены и мужья не разговаривают годами — не о чем. Мне одна женщина, из проигравшей, кстати, семьи, сказала: «Какое счастье, что мы пришли на проект, — мы начали разговаривать друг с другом! Появилось общее занятие — появилась и тема для разговора: кто, например, речевку придумает…»
      — В городе женятся очень рано, — продолжает Лаберко, — первые разводы начинаются в 26–27 лет. А выйти замуж после 27 лет в Смоленске шансов нет. Всех нормальных мужиков уже разобрали, у нас успешных мужчин берут на взлете. К тому же мужчины чаще уезжают, чем женщины, — вы сердитесь на понаехавших, а мы на поуехавших. К чему приводит конкуренция на вторичном брачном рынке? Мужья не видят необходимости щадить самолюбие жен. Во многих семьях моральная обстановка очень тяжелая.
      А жены вынуждены терпеть. Вы думаете, в Смоленске много женщин с заработком в полторы или две тысячи долларов? Три-пять тысяч рублей считаются нормальной женской зарплатой. Значит, думает женщина, надо из последних сил сохранять брак.
      Своим проектом мы хотим напомнить городу, что благополучные семьи есть и что достичь взаимопонимания не так уж сложно. Вот они стоят перед вами — такие же, как вы, как все мы. Только более открытые, более решительные, более дружные. Во время съемок не притворишься — телевидение разоблачающая штука. Впрочем, недружная пара до нашего офиса просто не дойдет: поругаются по дороге.
      — Просветительская у вас программа?
      — Вряд ли. Но мы рассчитываем, что наш проект выльется в городское семейное движение. Вы не знаете, что такое семья в небольшом городе, — без нее не проживешь.
 

Город

      О том, что значит семья для небольшого города, я впервые задумалась несколько лет назад, когда прочла один из первых в стране народных романов, опубликованный в районной газете «Красная Слобода» города Краснослободска.
      Все началось с объявления в газете: «Пожалуй, нет сейчас книг популярнее любовных романов. Их с удовольствием читают люди самых разных возрастов. Почему бы не написать его всем городом, вместе? Дерзайте, друзья!» Объявление подал журналист Топорков, он же набросал первую главу. Действие, разумеется, происходило в Краснослободске. И роман был написан! Назывался он «Цветет черемуха к похолоданию» и стал в городе чрезвычайно популярен. Городские мужчины, презрительно отзывавшиеся о бабской лабуде, но подозрительно осведомленные о ходе сюжета, говорили мне: «Иной раз забудешь привезти газету с «Черемухой», так баба и убить может…» Главному редактору звонили разъяренные читатели, утверждавшие, что роман «списан с них». Меня потрясло, что город захотел написать именно любовный роман, а еще более потрясло, что совместное создание и чтение его немало способствовали городскому самопознанию.
      За день до моего приезда в городе случилась трагедия. В гараже угорели любовники. Краснослободск кипел. Каждая случайная уличная встреча приводила к спору: «Неужели муж ее возьмет?» Я, признаться, не понимала: откуда возьмет? Оказалось, из морга. То есть речь шла о том, будет ли муж хоронить покойницу жену. Муж похоронил. А жену (оба любовника были семейные) пришлось уговаривать. Многие в городе говорили: позвать отца Никодима, пусть обвенчает мертвых. К батюшке, кстати, пошли. Отправилась делегация неразумных. Отец Никодим, разумеется, отказал, однако попался на слабости: сидел и ел кусок мяса. На дворе пост… Батюшка, подавившись, сказал: «Иначе у меня сил не будет службу вести». Моя героиня, одна из школьных учительниц, сочинявших «Черемуху», этой прекрасной литературной деталью не соблазнилась, а все говорила: «Жизнь-то смелее выдумки! А я побоялась образ любовницы укрупнить!» На похороны явился весь город. Старушки шли с лыжными палками — зима была, гололед. Одна бабушка брела, двигая перед собой стул, наваливаясь после каждого шага на его спинку грудью. Но отыскала в себе силы прокричать подруге: «Сгубила мужика Наташка!»
      «Ты нас не понимаешь, — сказали мне на прощанье авторы романа, — потому что в Москве любви нет». Вполне возможно. Очевидно, семья в Моск ве значит не совсем то или не всегда то, что семья в Краснослободске или Смоленске. Ролан Барт писал, что большой город использует человека двадцать лет — с его двадцати до сорока, потом же перестает им интересоваться. Но двадцать «полноценных» лет столичный пленник живет, себя не чуя. Любовь для него отдых, семья — витрина трудовых достижений. Ма ленький же город терзает своего верного обывателя только до двадцати лет — пока человек испытывает муки выбора: уехать или остаться. А потом оставшийся становится городом. Любовь для него — самовыражение, семья — смысл. Это Барт, но не то же ли самое происходит и здесь и сейчас? В большом городе, в Москве, легче выбиться в люди и прожить не обремененному семьей человеку, одиночке.
      Недавно я обнаружила в сети интереснейший пост на эту тему. Iziskatel: «Я не умею зарабатывать много денег и мало тоже, я середнячок. Но я очень весь из себя, типа люблю прикольные шмотки, тачку хочу классную. И поэтому я не могу жениться. У меня нет денег на прикольную свадьбу, в моей «однушке» просторно одному, а вдвоем, увы, тесно. А мне ведь еще в Италию надо съездить и еще куда-то там. И никакая любовь не перевесит этих расчетов. У меня в спинной мозг вшита мегаполисная жизненная программа. Вернее, подмегаполисная, ведь я же мытищинец, замкадыш. А так как я замкадыш, мегаполисная программа некачественная и сбоит, глючит, и иногда меня тянет плеваться от всей этой жизни ради денег, тянет куда-то в леса, в степи, про которые я ни хрена не знаю, которых я не видел».
      В еловых темных лесах или в желтых голых степях, не виденных нашим замкадышем, стоит маленький город.
      А в маленьком городе одиночка не выживет. Точнее, не приживется. Почти чужак, он не укоренен, не вписан в структуру города. Неженатый юнец, незамужняя девушка не принимаются городом всерьез как не прошедшие инициацию.
      Что делать с человеком, которому неведомы розановские «милые тревоги хозяйства, весь дом и то бесконечное понятие, которое содержится в слове “дом”»?
 

Семья

      Участники проекта «Ключ к счастью» перед кастингом заполняли анкеты. Мария Федотова на вопрос «Самое счастливое событие вашей жизни?» ответила: рождение ребенка. Ее муж Юрий написал: женитьба. Так отвечали подавляющее большинство пар.
      Узнать конкурсантов семейного проекта «Ключ к счастью» столь же основательно, как, скажем, участников «Дома-2», увы, невозможно: мы видим их сбивающими табуретки, поющими песни, ставящими палатку, нам доступен короткий видеорассказ о семейном укладе той или иной пары; может быть, мы еще узнаем, как они познакомились или когда поженились. Это все. Характер пытаешься угадать по мелочам — вот мама во время маленькой конкурсной неудачи задавленно цыкнула на ребенка, вот папа с тайным раздражением пнул ногой кирпич и тотчас оглянулся в сторону камеры.
      У Елены Хабаровой из города Сафоново (Смоленская область) хорошо поставленный голос, поэтому она любит петь караоке. Чему ж тут удивляться — Елена закончила музыкальное училище в Фергане, сейчас работает преподавателем в сафоновской детской школе искусств. Самым счастливым событием в своей жизни она назвала скорее не событие, а впечатление, состояние. Первый совместный отпуск: Одесса, море, катер, закат. Старшего сына они с мужем назвали Елисей, увидев в этом имени сочетание собственных имен — Елена и Сергей. Можно предположить, что супругов Хабаровых с их семилетним семейным стажем связывают более лирические узы, чем соперников с пятнадцатилетним опытом супружества.
      Мария Федотова на вопрос «Что такое идеальный брак?» ответила: «Примерно то же самое, что коммунизм и горизонт». Несложно сделать вывод, что Мария далеко не глупа.
      Хабаровы живут на съемной квартире, им только что отказали в предоставлении льготной ссуды по программе «Молодая семья», — очевидно, главный приз имеет для них огромное значение. А семья Пузыревых живет в собственной трехкомнатной квартире, и участвуют они в конкурсе потому, что Станислав Пузырев, старший помощник капитана парохода «Профессор Воскресенский», с детства мечтал попасть на программу «Мама, папа, я — спортивная семья». Правда, Оксана Пузырева не против переехать в другой район — уж очень в их доме грязный подъезд.
      «Стасик собирал жильцов, предлагал: давайте покрасим подъезд, — рассказывает Оксана. — Он же моряк, он же не может спокойно смотреть на такую грязь! А ему отвечают: крась, мы переступим». Марии Федотовой квартира очень бы не помешала, но все же цель ее участия в проекте иная: она хотела бы привлечь внимание публики к работам своего мужа, художника-керамиста.
      Перед нами совершенно разные люди, которых, по версии канала «РЕН-ТВ Смоленск», объединяет принадлежность к семейной элите города. Ну и что у элиты со смыслами? Единодушие. Смысл брака в детях, смысл жизни в семье, а ценность брачного союза во взаимной поддержке.
      Есть ли еще что-то общее?
      Да, кое-что обнаружилось. Во всех семьях явственно ощущается культ силы — не мужской силы, а силы воли. И этим качеством чаще всего обладает женщина. Силу нельзя не уважать: ее природа меньше изучена, нежели природа слабости. Слабость берется как бы извне — из желания, алчбы, гедонизма, жажды жизни, а сила таинственно рас тет изнутри — из самоограничения.
      И если семья — единственная удобная форма жизнеустройства, особенно ценимая женщинами (имеющими меньшую, нежели мужчины, цену на вторичном брачном рынке), то залог сохранения семьи — отказ от слабостей. Любовь сначала созидает, а потом разрушает. Вот я спросила у Маши Федотовой: «А почему в семейном конкурсе ни разу не прозвучало волнующее слово «любовь»? Нет и номинации «про это». Скажем, самая романтическая пара или самая влюбленная пара?» Мария ответила: «А какие, по-твоему, там могли быть конкурсы? И вообще — прекрасное, конечно, обещание: быть вместе в горе и в радости. Но и горе, и радость в предельной концентрации способствуют отчуждению, развалу. Вряд ли может существовать семейная пара, двадцать лет живущая в вихре страсти».
      Любовь сделала свою созидающую работу и теперь скорее опасна. Она — желание, слабость. Нужен покой. Не жар, а тепло.
      Мне рассказали о смоленской чете, собиравшейся на кастинг проекта. Он и она долго говорили. Спорили. Доспорили Бог знает до чего. Наконец жена воскликнула: «Да ведь ты же меня уже не любишь!» А муж ответил: «Ну и радуйся. Если б я тебя любил, давно б уже развелся!»
      Социальная смерть семьи — то, о чем принято говорить, и разговоры однообразны: институт семьи надо спасать! Чувственная же смерть семьи, о которой говорить не принято, как раз позволяет семье сохраниться.
      «Жизнь дольше любви, — однажды сказала мне Антонина Коденева, знаменитая в Костроме владелица службы знакомств «Купидон». — У меня клиентки так описывают романтический вечер с мужьями: “Сели в машину, поехали, продуктов на неделю набрали!”»
      Соратничество, дружба спасают семью, а любовь губит. Вот простейшая формула женского успеха: нужно учиться дружить.
      Что же — еще одно реалити-шоу (на сей раз про взрослых), все тот же бесконечно ценный приз — дом (мир, покой, атриум), и опять этот сериал не про любовь. На сей раз — про страх, одиночество, силу. То есть — про дружбу.
 

Битва

      — Зайдите в любой ресторан вечером, — говорила мне Лаберко, иллюстрируя свой рассказ о женской доле смолянок, — и подсчитайте, сколько в зале дам, а сколько мужчин.
      Как же не зайти вечером в ресторан? «Хуторок» — модное в городе место. Беседки вольно стоят в сумеречном палисаднике; среди кустов лукаво спрятаны: гипсовый заяц, тележка с геранями, аквариум с раками, фанерный колодезный сруб, низка лаптей, керамическая жаба, танцплощадка, пылающая бешеными электрическими огнями. Я сижу за столиком с двумя смоленскими дамами — поэтессой и учительницей.
      Поэтесса, уходя танцевать, всякий раз спрашивает меня интимным басом:
      — Вы не будете скучать, Джейн?
      А учительница вздыхает и говорит:
      — Опять мужика склеила…
      Нужно сказать, смоленские заведения действительно до сих пор используются как места, благоприятствующие знакомству. И если несколько подруг, добродетельных девиц, приходят в ресторан и занимают столик, это в большинстве случаев значит, что они открыты для волнующего приключения. При этом речь не идет о разврате, упаси Господь, — речь идет о чуде, о встрече. В городе давно сложились ритуалы, обслуживающие такого рода практики. На пример, если первым на приступ идет мужчина, он заказывает музыкантам песню «Ах, какая женщина, мне б такую!». А если инициатором знакомства хотела бы стать дама, она идет на танц пол показать себя во время быстрой пляски, а при первых аккордах танца медленного немного задерживается: мол, а где же моя пудреница, не растрясла ли я ее во время огненных па?
      Мужчины же между лангетом и пивком благожелательно глядят на красавиц — и, может быть, если их не схватит керамическая жаба, подсядут к девическому столику, предложат шампанского.
      Завязывается разговор.
      — А чем вы, Саша, занимаетесь по жизни? — томно спрашивает поэтесса.
      — Я, это, компьютеры чиню, — отвечает пожилой пугливый Саша.
      — А что вы делаете для самореализации?
      — Мне этого не надо, — совсем пугается Саша.
      — А читали ли вы, Саша, «Лолиту» Набокова?
      От «Лолиты» смятенного Сашу спас случай: за соседним столиком подрались две девушки. Подрались молча, тяжело, со злыми слезами — из-за юнца, пришедшего в заведение с одной из подружек, в то время как вторая выследила изменника. Напала из-за кустов, стремительно, ругаясь страшным шепотом — страшным из-за того, что было понятно, насколько ей стыдно и как старательно она пытается сделать свое дело мщения потише, понезаметнее.
      Никто почти что ничего и не заметил. Мстительница убежала. А за кустами, на сияющей стороне жизни, на танцплощадке, грянула песня «Ах, какая женщина, мне б такую!». Значит, для кого-то настал чудесный миг знакомства.

Лямка
Туристические компании предлагают развлекательный тур «Бурлаки на Волге»

      — Представляешь, мы тащимся по берегу в казенных портках и косоворотках, тянем эти свои лямки, за нами болтается нефтеналивная баржа и все время кренится на бок, аниматор, изображающий купца, только что драматическим тенором отпел «Дубинушку», ухал, как сова в зоосаде, — в общем, сказать, что нам неловко, это ничего не сказать. Мимо, между прочим, прохожие ходят, поглядывают на нас с гримасой счастья на лице. Ну, останавливаемся отдохнуть. И тут же сбоку к нам подскакивает мужик с какой-то справкой в руке и кричит: «Москвичи, а москвичи! Юристы есть?» Мы, можно сказать, опутаны бечевой, с огурцами в руках, стараемся позабыть, что мы и юристы, и автомобилисты, и все такое прочее. А мужик пуще орет: «Что делать, если приобрел индюка, а через два дня произошел его падеж?» Мы уже были готовы к тому, что этот безумец часть шоу, две наши самые активные дамы принялись совещаться, как поостроумнее ответить, да, к счастью, аниматор отогнал мучителя.
      Развлекательный тур «Бурлаки на Волге» — модная штучка. И сам по себе, и как часть великого института тимбилдингов. А тимбилдинг (он же ролевой психологический тренинг) стал, в свою очередь, важной частью корпоративной культуры. Отстала от века та компания, которая не вывозит свой коллектив на природу и не предлагает несчастным поиграть в какую-либо интерактивную игру — т. е. не ставит клерков и средний командный состав в самые странные и нелепые положения. В том же Ярославле московским модникам предлагают провести три дня на волжском необитаемом островке без еды (говорят, на третий день характер сотрудников фирмы проявляется особенно ярко), отдать дань двухдневной игре «Новобранец» или «Заключенный».
      Турфирма, придумавшая наших «бурлаков», работает более мягко, с явственным этнографическим уклоном, поэтому в ее арсенале совсем уж душегубских игрищ не сыщешь. Только клюквенный сок. Можно отправиться в поход по сусанинским местам («…на второй день происходит захват туристов в заложники польскими шляхтичами вместе с Иваном Сусаниным. Сусанин поведет туристов и поляков по Исуповскому болоту к Валуну, а затем к легендарной Красной сосне, где и падет геройской смертью от клинка польского шляхтича»). Можно, переодевшись в кольчужки, штурмовать крепость («Смутное время на Руси»), а можно вот по бережку пройтись. Но все одно: каждую группу сопровождает психолог, и на начальственный стол ложится доклад о поведении сотрудников и степени их активности во время ролевой игры, долженствующей способствовать сплочению коллектива.
      Федор Гордон, сотрудник столичной консалтинговой компании, показал себя образцовым бурлаком. Страдания — падшего индюка, пшенную кашу, а также «заклички шишки» — он перенес мужественно, как воин. Корректная улыбка морщила его уста, но ни разу не сорвалась с них жалоба или божба.
      Между тем некоторые его коллеги позволили себе насмешничать над действом, и впоследствии, как заметил Федор, отношение к ним внутри компании несколько изменилось.
      Опишем же все подробности этой важной игры. Ранним утром группу подневольных лицедеев привозят на берег великой спокойной реки. Там их встречают лицедеи профессиональные- аниматоры, нанятые изобразить кровососов: купца с подручными. Купец расхаживает по берегу подбоченясь, делает важное выражение лица. Тут же — маленькая нефтеналивная баржа, обшитая досками и украшенная декоративной мачтой. Предполагается, что именно так выглядела расшива.
      С шутками и прибаутками происходит торг — купец будто бы нанимает артель на работу. Дальше — важное: распределение бурлацких ролей. Испытуемые должны выбрать шишку (руководителя), подшишечников и косного (бухгалтера). Остальных же следует разделить на кабальных и усердных (в обязанность которых войдет подгонять кабальных). Из всей массы нужно вычленить особенных страстотерпцев, касту неприкасаемых, несчастнейших из несчастных! В настоящей артели бурлаков эта печальная группа составлялась самым естественным образом- в нее входили люди слабосильные: пожилые, опустившиеся донельзя, обнищавшие до последнего. Кабальные не получали денег; работали лишь за еду. Ну а сборище веселых москвичей- ему как разобраться с обидной иерархией? Вот тут иной раз случаются и ссоры — в группу кабальных норовят отрядить дам, участвующих в игре.
      Да, что же я забыла — все переодеваются в обноски, предоставленные туроператором. Выпивают казенной медовухи, прилаживают лямки. И — вперед! Пошли, пошли, пошли! Правой ногой шагать, левую подтаскивать.
      Что ж я?! Что ж я?! Что Илья, то и я; белый пудель шаговит, шаговит, черный пудель шаговит, шаговит, дубинушка, ухнем! Это купец выкликает заклички. Баржа легкая, пустая, а все ж не водный велосипед, ноги проваливаются в песок, девицы кряхтят, поправляя лямки, пригородные прохожие провожают страдальцев добрыми улыбками, а иная старушка и огурцом поделится- поднесет бурлакам угощение.
      Купец обыкновенно бывает прекрасен. Гордоновской компании достался актер актерыч, весельчак и каламбурист. Гулким эхом раздавалось по-над простором: «А ну как в лобстер дам!»;
      «А вечером — ликеро-смазочные вещества!»; «Вы еще молодцы молодецкие, а в прошлой артели была одна пушечная колбаса!»
      Хорошо!
      Потом — посвящение в бурлаки, обсыпание солью, поедание пшенной каши. Каша — одно из испытаний, продолжение мученичества. Зато вечером, в синем сумраке, на пологом берегу будет водочка, солянка, чай с блинами, живая музыка. Гитарист ударит по струнам, урежет «А мохнатый шмель на душистый хмель», дамы пойдут поводить плечами, вскакивать, бросятся в пляс, потом полезут купаться.
      Еще один московский коллектив перетерпит познавательный тур и познает себя.
      — Я надеялся, — говорит Федор, — что во время хождения в бечеве меня посетит важное переживание. Я думал — река, тяжесть, монотонная ходьба, можно идти и думать. Хотел в самом деле почувствовать себя бурлаком, человеком, раздавленным обстоятельствами, но находящим в себе физические силы идти. Ну, вы понимаете. Но думал я только о том, что прохожие над нами смеются, и о том, что напишет обо мне психолог.
      То есть оставался московским мажором.
      Милый, самокритичный Федор! Ему удалось больше, чем кажется. Он оставался московским мажором, раздавленным обстоятельствами.

Предводительница
Новые дворяне. Очерк нравов

I.

      Я чувствовала, что мне должно повезти. Всякое усердие бывает вознаграждено, а я усердно искала своего героя: губернского или уездного предводителя дворянства, который не считал бы себя обязанным играть роль самую поэтическую и возвышенную. Я мечтала найти простого и доброго предводителя, ретрограда, отставного офицера. Его повседневная жизнь, его обед, его гостиная, его передняя, дружеский круг, семья — может ли быть что-либо интереснее этих подробностей? В каждом новом городе первым делом я отправлялась в дворянское собрание. И с каким количеством величественных людей мне довелось по знакомиться под сенью тверских, воронежских, тобольских, челябинских генеалогических древ! Величавый человек с выражением лица, которое имеет смысл передавать по наследству вместо имущества, — вот образ нового предводителя дворянства. И дамы (в провинции много дам-предводительниц) потрясали необыкновенной духовностью. Постепенно я стала понимать, насколько одинок провинциальный предводитель. На юру стоит он, исполненный благородства, и всякий-то пройдет и усмехнется. Без величавой позы, пожалуй, и не справиться с миссией реставрации благородного сословия.
      Тут, видите ли, вот в чем дело. Столичное — верховное — Дворянское собрание славно близостью к Российскому Императорскому Дому. Дом этот согрет ласковым испанским солнцем, живут в нем Великая Княгиня Леонида Георгиевна, Великая Княгиня Мария Владимировна и наследник Георгий — двадцатипятилетний молодой человек, красивый сытой южной красотой, в России побывавший всего несколько раз. Какие прекрасные пишутся там указы: «Мы… в XIV лето восприятия Нами прав и обязанностей Августейших Предков Наших — Императоров Всероссийских…» Фамилия личного секретаря императорской семьи — Закатов. Уютно, покойно, по-европейски основательно. Такова же и атмосфера РДС. Российское дворянское собрание со своими заграничными гостями, высокими знакомствами, трепетными отношениями с Русской православной церковью (и чуть менее трепетными — с московской мэрией: особняк на Кропоткинской все же не получили, он достался музею им. Пушкина) задает региональным отделениям тон полусветский, получиновный. Одно молодежное дворянское движение, организацией которого заняты сейчас в Москве, дорогого стоит.
      В провинции же тон этот выдержать сложно: предводитель дворянства редко где входит в правящую губернскую элиту, а на блестящую светскую жизнь обыкновенно у собрания не хватает денег — так что приходится довольствоваться геральдическими изысканиями и просветительской работой. И главное-то, главное — к дворянству в провинции относятся с обычной насмешливостью. Вот Нина Бахметева, предводительница вологодского дворянства, в интервью местному тележурналисту рассказывает печальную историю: «На первых съездах РДС делегаты открывали собрание минутой молчания — в память о предводителях и вице-предводителях дворянства, безвременно умерших от сердечных приступов». Недогадливый журналист: «Что, такой возрастной рубеж?»- «Нет, — скорбно отвечает Бахметева, — не только возраст. Насмешки и публичные шутки со стороны СМИ! Многие дворяне оказались к этому не готовы…»
      Нина Александровна относится к тому типу дворянских активисток, которые сама высота, сама поэзия. Хрупкая блондинка Бахметева фотографируется в декольтированных туалетах или мехах, ведет кружок дворянского этикета, написала «программу воспитания национальной элиты, гармонично развитой личности, духовно-нравственного образа Третьего Тысячелетия», рассорилась с половиной города. На своем сайте пишет о себе в третьем лице (особенности графики сохранены): «Беседуя накануне Пасхи со старшеклассниками 8 «а», 9 «б» классов вологодской общеобразовательной школы № 15 выяснилось, что о таком понятии, как «имянины» учащиеся даже не слышали, а после пояснений, выяснилось, что только единицы знают День своего Ангела. На вопрос: «Как проходит этот день в Вашей семье»? — сопутствовало единодушное молчание. В Пресветлое Христово Воскресение выразил желание зайти в храм только Алексей Аветесян, ученик 9 «б» класса. “Признаться, стало «не по себе», — отметила далее в своем дневнике, который вела много лет, Нина Александровна, — юное поколение очень русского городка, учащиеся так называемой «русской школы»… а «русскости» в них — только предпочтение к языку повседневного общения (в сравнении усилиями на изучение иностранного)… Вспомнилась семья бывших русских эмигрантов, господ Шаболиных из Сан-Франциско, их трепетное отношение к сохранению своей русской индивидуальности. Им, много лет проживающим в гостеприимной Америке, в отличие от классных руководителей вышеназванной школы № 15 города Вологды, известен секрет сохранения своей неповторимости…„»
      Ну и будут ли после этого учителя пятнадцатой школы любить столбовую дворянку госпожу Бахметеву? Наша гранд-дама, носительница блестящего русского языка, просто-таки «усаживается в подчеркнутом отдалении и лорнирует дебютанток».
 

II.

      Но, повторюсь, я знала, что однажды мне повезет. Так оно и случилось: ветреным, влажным костромским день ком, когда Волга продувает город, меня познакомили с Галиной Николаевной Масловой, предводительницей кост ромс кого дворянства. Что за интересный человек Галина Николаевна! Так сразу про нее и не расскажешь. Как в «Анне Карениной» Анна говорит Долли: «Ты не поверишь, я как голодный, которому вдруг поставили полный обед, и он не знает, за что взяться. Полный обед — это ты и предстоящие мне разговоры с тобой», — так и я не знаю, какие именно качества Галины Николаевны сервировать первыми. Начну с беглого обзора.
      Областные журналисты часто и охотно пишут о губернской предводительнице. Из названий статей складывается история взаимоотношений Масловой с Костромой: «Хранительница традиций», «Берегиня», «Я никогда не кичилась дворянским происхождением», «Фрейлина Великой Княгини Леониды Георгиевны», «Дворянка-кулинар», «Спортсменка, комсомолка, предводитель дворянства». И — несколько неожиданно — «Водные лыжи умчали к счастью». Во первых же строках каждой из статей упомянуто, что Галина Николаевна фигура чрезвычайно колоритная. Она и в самом деле спортсменка, входила в сборную Костромы по лыжам, пулевой стрельбе и биатлону. Участвовала в велогонках и соревнованиях по народной гребле. Высшего образования у Галины Николаевны нет, но она окончила школу тренеров и много лет вела группу здоровья на заводе «Мотордеталь». Умеет водить машину и моторную лодку; также умеет косить и доить, вяжет, шьет, вышивает, рисует, фотографирует, выделывает шкурки. С мужем, известным в области спортсменом, рабочим-литейщиком, живет в благополучном браке без малого сорок лет. У супругов пятеро детей. Она знаток костромских лесов и бесплатно (что подчеркивается) водит по грибным и ягодным местам группы городских пенсионеров. Печет гигантские фигурные торты- и на заказ, для заработка, и в подарок, к важным городским юбилеям, и на радость каждому именитому гостю Костромы. Вдовствующей Великой Княгине Леониде Георгиевне, которая действительно пожаловала ей фрейлинский шифр за особые заслуги перед Российским Императорским Домом, испекла исполинское сооружение «Корона монархов». К приезду Алексия II сделала торт в форме главного собора костромского кремля. Трудно вам описать прелесть этого торта. В звоннице бисквитной колокольни Галина Николаевна уместила маленькие колокольчики: такие обычно прикалывают к одежде старшеклассников в день последнего звонка. К язычкам колокольчиков привязала ниточки — и можно было дернуть за ниточку и извлечь немелодичный, но трогательный звук. А на заказ Галина Николаевна пекла и торт с весами Фемиды (чашки качались на веревочках; чудесное изделие предназначалось вдове прокурора), и бисквитные корабли, и песочные самолеты, и сдобные пожарные машины. Было — для предсвадебного мальчишника — создано и изделие повышенной шаловливости. В виде (как скромно говорит Галина Николаевна) фаллического символа.
      Общаться с нашим братом журналистом Галина Николаевна очень даже умеет: пара-тройка рецептов, несколько семейных анекдотов, история встречи с Великой Княгиней на пароходе в день празднования 380-летия династии Романовых — и вот уже собрана симпатичная фактура. «Мой прапрадед Александр Николаевич Григоров, — с быстрой улыбкой говорит Галина Николаевна, — писал исторические романы, а по просьбе своего приятеля драматурга Островского собирал житейские костромские истории. В семье остались некоторые из записанных им словечек и сценок. Например, купчиха бранит дитятю и говорит: «Сукин ты сын!» А тот отвечает: «Сами вы, матушка, песы!» Любопытно?» Любопытен прежде всего круг интересов Галины Николаевны Масловой — спорт, лес, стряпня, семья и реставрация монархии.
 

III.

      — Древние вокруг земли, ах, какие древние земли! Чего только не пережили. И только за последние сто лет — сперва разрушенные дворянские усадьбы, потом покинутые деревни, теперь заброшенные колхозы. И все эти пласты накладываются друг на друга. Я удивляюсь, как у нас еще привидения по улицам не ходят, — говорит мне Сергей Высоков, коллекционер из города Буя Костромской области.
      — Я, — продолжает Высоков, — коллекционирую истории людей. Например, такая. Ушел на финскую войну человек и в сороковом году пропал. Жена его пришла к гадалке, та говорит: жив твой муж. Пятнадцать лет жена приходила каждый год, а гадалка каждый год повторяла: жив, только трудно ему. И что же — вернулся он в конце пятидесятых. Два плена, штрафбат, ГУЛАГ. Он уж только покоя хотел, тихо жил и умер в семьдесят семь лет. А потом и жена умерла. Стали ломать их дом и нашли тайник. Там фуражка была без кокарды и офицерский китель дореволюционной армии. Выяснилось, что люди эти, он и она, были не мужем и женой, а братом и сестрой, детьми белого офицера. Супругами назвались, чтобы не привлекать к себе внимания. Приняли обет социального безбрачия. Дворян очень много у нас в губернии было — как же, колыбель дома Романовых. После революции многие вернулись в свои имения, в деревеньки, в леса, в глушь — спасаться. А глушь-то перестала быть глушью. Ведь что такое укромный уголок? Это местечко, куда власть не заглядывает. А если власть — это народ, а он в потаенных местах как раз самый приметливый, самый жесткий? Страна наизнанку вывернулась. Их, этих дворян, до пятидесятых годов из наших лесов выковыривали. Может, только женщины и спаслись. Вот смотри — встречаю я как-то в деревне мужика. Такой деревенский столп, Псой Псоич, Псой Сысоич. Непьющий комбайнер, это в восьмидесятом-то году! Начинаю с ним разговаривать, чувствую — что-то не то. Дворянин! Матушка его еще жива была, Надежда Пелегау. Опростилась совершенно, только салфетки из газетной бумаги к обеду вырезала.
      Выковыривали дворян из этих лесов… Даже если бы не была предводительница Маслова так хороша, все равно ничего пронзительнее истории костромского дворянства и не найдешь в стране. Пропадали «со страшной скоростью тьмы, за которой, как черепаха, даже не пытаясь ее догнать, движется свет» (Георгий Иванов). Мелкопоместные небогатые помещики, флотские, по большей части, офицеры, судьбы самые людоедские. Особенно жалко, что тащили из родных, родовых мест, пригревшихся, сдавшихся. Мичман Яковлев, спасший во время взрыва броненосца «Петропавловск» Великого Князя Кирилла Владимировича (так что трижды, а не дважды уроженцы Костромы спасали российских императоров, ибо Кирилл Владимирович стал впоследствии главой Династии Романовых в изгнании), работал в 1938 году продавцом магазина в Клеванцове — местечке неподалеку от его родового имения. Был арестован и ночью умер в камере НКВД от разрыва сердца. В 1930 году в Костроме арестовали сотню бывших офицеров Костромского Пултуского полка. Все земляки, все родом из пригородных имений. Полковники, капитаны и штабс-капитаны работали в союзе охотников, горкомхозе, управлении зрелищных мероприятий. Некоторые были бухгалтерами. Два офицера служили в газете репортерами. Нашли где спрятаться.
 

IV.

      Семья Масловых живет скромно, но Галина Николаевна любит и умеет принимать гостей. Также Галина Николаевна любит и умеет «помогать людям» и ценит эту черту своего характера. Количество общественных организаций, с которыми активнейшим образом сотрудничает Маслова, с трудом поддается исчислению. У нее, безусловно, есть принципы. Так, она гордится тем, что в «ее» дворянском собрании никто не курит, считая отказ от табакокурения высокой гражданской добродетелью. Более того: зоной, свободной от курения, она объявила свой подъезд, с тех пор ни разу не оскверненный хищной подростковой затяжкой. Между тем квартира у нашей героини в окраинном районе, в пятиэтажке. Весной она сажает деревья вместе с юнцами, которым повезло жить рядом с предводительницей дворянства, а два раза в год эта же гопа делает генеральную уборку подъезда. Отношения с соседями у нее при этом не испорчены. Это ли не доказательство непоколебимой внутренней силы?
      Галина Николаевна — моралистка. Однажды она обрушилась с гневной филиппикой на сквернословящих молодых людей, и от расправы ее спас только счастливый случай. Один из гаеров узнал ее и хмуро сказал: «Я тебя помню. Ты мне на свадьбу торт пекла».
      Онтологически присущей русскому дворянину чертой Галина Николаевна считает любовь к природе: в лесу она неутомима и азартна, как запойный охотник. Заходит в такие дикие места, в каких можно встретить уже не ежей и белок, а беглых городских чудаков. Раз испугала анахорета, построившего на вершине ели летнюю квартиру и пребывавшего в уверенности, что до первого снега не видать ему ни одного человеческого лица.
      Старшему сыну Масловой, Александру, тридцать пять лет, младшему, Андрею, семнадцать. Основой воспитания детей Галина Николаевна сделала спорт с его самоорганизацией и отчасти даже самоотречением. Все дети получились здоровыми и красивыми. Женя работает строителем, Таня парикмахером. Илья закончил факультет физического воспитания местного пединститута. Евгений живет в Москве, ремонтирует и отделывает квартиры. После работы заходит иной раз в дворянское собрание. Однажды сказал журналисту: «С ровесниками мне скучно. Ихние интересы меня не привлекают. На балы я хожу, но все больше смотрю, потому что не умею танцевать как должно. А учиться — времени нет. У меня сейчас срочный заказ на сауну».
      А вот Татьяна, единственная дочка, матушкину общественную работу не одобряет. Дворянкой считать себя отказывается, и даже разговоры на эту высокую тему ей неприятны.
      — Вы не расстраивайтесь, вы процитируйте ей Алданова, — важно посоветовала я Галине Николаевне.
      — А что именно цитировать?
      — Нельзя быть бывшим дворянином, как нельзя быть бывшим спаниелем!
      Галина Николаевна посмотрела на меня довольно холодно.
 

V.

      А что же духовность? Живет ли Галина Николаевна напряженной духовной жизнью? Правильнее было бы сказать, что она организовывает духовную жизнь. В память о ее деде, блестящем геральдике и краеведе Александре Александровиче Григорове, проходят Григоровские чтения, и устраивает их предводительница Маслова. Ежегодно дворянское собрание Костромы принимает членов международной ассоциации «Лермонтовское наследие» — своим появлением это общество также обязано трудам Александра Александровича. Какой это был замечательный, тонкий, умный человек (кадет, в четырнадцать лет участвовавший в октябрьских событиях 1917 года; беглец, решивший отсидеться в родовой костромской глуши; арестант, проведший в лагерях двадцать лет) и какой же у Галины Николаевны древний, знаменитый род. Через Саймоновых Григоровы-Хомутовы в родстве с Петром I. И сколько в роду фельдмаршалов, генерал-губернаторов, адмиралов, предводителей дворянства…
      А Маслову в городе считают простоватой, в университетских кругах у нее прозвище «прекрасная пирожница». Бахметевой они не видали с ее высокой духовностью. Да и что взять с интеллигентов, где им, худородным, понять дворянина. Ведь Галина Николаевна в хозяйственной своей ипостаси, в семейном своем укладе — продолжательница прекрасного дворянского женского типажа: она похожа на матушку Татьяны Лариной. Ездит по работам, солит на зиму грибы, ведет расходы. Строга с молодыми оболтусами — будь ее воля, отправила бы парочку-другую сквернословов в армию, послужить Отечеству; муж не входит в ее затеи, но любит ее сердечно.
      А под вечер у Масловых бывают гости- нецеремонные друзья (а бывают и церемонные: не так давно Галина Николаевна принимала молодых немецких дворян, объезжавших Золотое Кольцо на велосипедах, и кормила любопытных бездельников грибными пирогами). Простая, русская семья —
      к гостям усердие большое! И никакого вреда никому не будет от брусничной воды, а будет только польза, счастье, праздник, опять по Волге приплывет белый пароход с Великой Княгиней Марией Владимировной и наследником Георгием, солнце будет слепить глаза, и Галина Николаевна подарит Великой Княгине торт. Может быть, он будет таким же, как она уже однажды пекла, — с сахарными елями и домиком, сложенным из бисквитных бревнышек. В домике окошко, открывающаяся и закрывающаяся бисквитная дверь, а из окошка льется милый свет — внутри теплится лампочка от карманного фонарика, которую Галина Николаевна ловко уместила, а потом зажгла, поелозив внутри домика карандашом. Среди елей вьется тропинка. Сюда бы набоковского мальчика, который все мечтал уйти внутрь акварельной картинки над кроватью (темная еловая русская ночь и ведущая вглубь витая дорожка). Уж он бы убежал в дебри торта, под елки в сахарном инее, и в полной мере ощутил бы сладость единения с отечеством.
 

VI.

      — Это вы к нашей фрейдлине приехали? — спросила меня в гостинице любознательная горничная. Оговорка показалась мне чудесной. Фрейд тут, конечно, ни при чем, какой там Фрейд в приложении к невиннейшей Галине Николаевне: горничная смешала дворянское отличие с фамилией известной актрисы. Почему, думала я, актеры так быстро, лет за сто, заняли место аристократии в мировой иерархии элиты? Теперь актеры, а не дворяне владеют душами. Не оттого ли, что природа актерства и природа дворянства в какой-то мере близки: дворянин — это сращение личности и социальной роли. Если чиновник — гражданин по найму, то дворянин — гражданин по роли, и роль эту сейчас некому исполнять.
      И когда я читаю, что работники сельхозкооператива «Вперед» в селе Залатино попросили свою землячку актрису Татьяну Агафонову стать председателем колхоза, володеть и княжить, я понимаю, какие смутные соображения витали над деревней Залатино. Крестьяне наняли актрису, как японские деревни нанимали самурая, чтобы защитил от беспросветной тяготы горизонтальной жизни, горизонтальной власти. Чтобы хоть кто-то мог по праву обратиться НАВЕРХ — порадеть за колхозничков, подзанять денег. Чтобы иная, параллельная жизнь и незнакомые, иные цели разбили рутину обычной деревенской жизни, где начальник с работником слишком хорошо знают, чего друг от друга ждать. В общем-то, деревня Залатино испытала нужду в дворянской опеке. И как вообще дворян не хватает именно в деревне, и как они были бы там нужны. Сельский мир абсолютно однороден — люди уходят из деревень, потому что надоели друг другу.
      Я не говорила с Галиной Николаевной о возрождении дворянства, потому как полагаю такие разговоры вполне бессмысленными. Полтора миллиона дворян в 1916 году и пятнадцать тысяч в 2007-м — о чем говорить? Зато с тихим удовольствием ознакомилась с воззванием общественной организации «Новосибирское объединение дворян». «Наша организация имеет целью возрождение дворянства. Наше предложение: присвоение дворянского звания всем советским и российским старшим офицерам (полковникам и генералам потомственное, майорам и подполковникам личное), а также личное Героям Советского Союза и России и полным кавалерам Ордена Славы». Вот это прекрасный выход из положения: «Василич, антр ну, как дворянин дворянину- в магазин портвейн завезли!»

Буровая установка позолоч
Разговор по душам о торговле в Москве

      Встречаются они редко. Раз, много два раза в год. На нейтральной территории, во время бизнес-ланча. А в начале девяностых, студентами, не могли прожить друг без друга и дня. В те годы, когда телевизоры еще были маленькими, а мобильные телефоны большими, они вместе начинали свое первое дело, и дело это было важное, взрослое — торгово-закупочный кооператив. Сначала их было пятеро, потом трое, наконец они остались вдвоем — и совместно владели элегантнейшим магазином дорогой итальянской мебели. Володя Шульгин и Миша Раппопорт, коммерсанты, которые потеряли всех своих друзей.
      А потом и они поссорились. Были даже некоторые обвинения в предательстве, некоторые оскорбительные намеки. Никакого смертоубийства, просто пять интеллигентных мальчиков, блестящих бурсаков, вместе принялись зарабатывать деньги, и все переругались. Вегетарианский вариант «Бригады». И все же Шульгин и Раппопорт встречаются.
      У Владимира осталась дорогая итальянская мебель, Михаил открыл магазин дорогой сантехники. Оба преуспели. Шульгин от магазина уже несколько устал, а Михаил — энтузиаст, торговля его увлекает. Он вообще способен увлекаться — пишет, например, фантастические романы. Поэтому производит впечатление человека, мыслящего бескорыстно, что редкость для людей его рода занятий, которые обыкновенно думают о предельно конкретном и за большие деньги.
      Вот сидят они на веранде ресторации, приличествующей их положению, на крыше небольшого особнячка в самом сердце Москвы. Торговый город Москва! Москва-товарная. И днем и ночью желтым светом горят магазинные окна. Шульгин и Раппопорт сидят за белым столиком, на донышках безразмерных плутократических бокалов неподвижны лужицы коньяка; и навек они объединены общей тайной. Они знают, что живут в богатом, веселом, некрасивом, ломящемся от товаров городе, в котором невыгодно эти товары продавать и невыгодно их покупать.
      Михаил с неудовольствием смотрит в свой бокал: слишком много коньяка по стенкам размазалось. У Владимира на прошлой неделе был праздник — день рождения. Надо, значит, отметить.
      Раппопорт: Ну, с прошедшим. Чего тебе в магазине подарили? Архаровцы-то твои?
      Шульгин: Ручку. Как обычно, начали звонить жене: мол-де, что подарить человеку, у которого все есть… Ленка в очередной раз разозлилась — причем на меня. «Почему, — говорит, — если у тебя все есть, я об этом ничего не знаю?» Потом присмотрели в магазине пресс-папье «Буровая установка позолоч.». Опять звонили, советовались.
      — Зачем тебе «Буровая установка позолоч.»? Это ж этим, пиратам Каспийского моря. Или тем, у кого сторожевые северные олени по дачным участкам бегают.
      — Во-во. Ленка решила, что сотруднички мои издеваются.
      — Они у тебя без чувства юмора.
      — Деньги и чувство юмора несовместимы.
      — Слушай, а хорошо было бы открыть магазин «Для тех, у кого все есть». Так и назвать. Фасад отделать темным, благородных кровей мрамором; дверь — дубовую, с ручкой от «Брикар», тысяч за шесть евро…
      — И что бы ты там продавал?
      — Ничего! В том-то и дело. Это был бы очень красивый, совершенно пустой магазин.
      — Ну-ну. А чего ты еще придумал? Ты ж без мыслей об идеальном храме торговли не живешь.
      — Я «Ночной магазин» придумал. Чтоб он работал только по ночам, и там продавались вещи, которые ночью надобятся.
      — Водка?
      — Водка тоже. И еще вечерние платья, шмотки для ночных клубов, белье, пижамы, кровати, ночники, книжки, сигареты, телевизоры на потолок, чайники на спиртовках, всякая такая еда, за которой ночью в холодильник лезут. Набор молодого фраера для гламурного романтического свидания. Девичий набор «Внезапность» — в изящной сумочке. Главное, все самого лучшего качества. Очень дорого. И ночные книжные презентации устраивать. Премия от «Ночного магазина» за самую успокаивающую и самую возбуждающую книгу года. Нравится?
      — Только в качестве утопии.
      — Нет, почему, я уж своего менеджера послал инспектировать ночную торговлю. Он у меня провел ночь в «Крокус Cити», в гипермаркете «Твой дом». Я ему велел: ходи всю ночь, проникайся атмосферой. Он мне такой забавный отчет принес: «Ночь — время обладания. Эманация пустого магазина, полного красивых вещей, способствует выражению эмоций в виде покупок».
      — Зачем же ты эдакого дурака держишь?
      — Он не дурак, у него жизнь была тяжелая. Он в рекламной фирме работал, придумывал вопросы для фокус-групп. Ну, типа «Если бы «сникерс» был мужчиной, каким бы он был мужчиной?». Потом начал работать у меня продавцом-консультантом. Я его как приметил: он лучше всех самые дорогие ванны продавал. Он таким низким голосом говорил «Эта удивительная ванна на ножках, на львиных лапках…», что даже мне начинало казаться, что сейчас эта ванна будет красться за мной по всему магазину на своих лапках. Ну, перевел его в аналитический отдел. Поэт!
      — Слушай, ты меня заинтересовал: а каким мужчиной был бы «сникерс»?
      — Не знаю. Сладким. Липким. Навязчивым.
      — То есть жиголо? Тогда получается, что «сникерсы» должны были бы покупать в основном женщины. А покупают мужчины — так фокус-группы показывают.
      — С твоим опытом и покупаться на эту лабуду?
      — А ты с твоим опытом? Весь в мечтах. Вот отчего ты не расширяешься — хотя бы с тем ассортиментом и той клиентской базой, что уже имеешь? Отчего не откроешь еще два, три магазина?
      — Клиентская база у меня ровно на один магазин. Ты же знаешь, вещи нашей ценовой категории продаются только на личных контактах. Моя реклама — это молва, добрый отзыв, терка по vertuфону, смокинговое радио. И потом: я не расширяюсь ровно оттого же, отчего и ты. Вовремя не подсуетился, не купил помещения под магазины, пока еще по деньгам были. А аренда в Москве — это маленькая смерть.
      — Да. Ты знаешь, я недавно думал, что бы я сделал по-другому, если бы мог вернуться на десять лет назад. Чего я не предугадал совершенно — клондайкового роста цен на недвижимость. И того, что местные ребята так быстро научатся делать хорошую отечественную мебель.
      — Неужто хороша?
      — По дизайну — еще нет. А технологически очень даже неплоха.
      — То есть ты не предугадал самое плохое и самое хорошее. Логично. А ты, кстати, не боишься, что в торговлишке кризис случится? По моим ощущениям, уже давно пора.
      — Нет, не боюсь. Мебель всегда покупать будут. Я девяносто восьмого года и не заметил. Продажи почти не снизились.
      — Да? Я-то в девяносто восьмом еще магазин не открыл. Странны мне твои слова. Помнишь Аль-Обайди (он еще первым в Москве начал торговать «харлеями»)? Он мне рассказывал, что с августа девяносто восьмого по август девяносто девятого не продал ни одного мотоцикла. За целый год — ни колесика. Причем у него машины по двадцать тысяч долларов стояли, а у тебя иные гарнитурчики и кухоньки по пятьдесят, а то и семьдесят тысяч евро идут.
      — Тогда евро еще не было.
      — Какая разница? Не бесплатно же тебе Cappellini свою мебель отдавал. Может быть, объяснение в том, что мебель — это дом, а в доме можно спрятаться? А мотоцикл — антидом. Это побег.
      — Ну, убежать-то ведь многие хотели. Но Harley Davidson — не побег, а каникулы.
      — Погоди, все равно получается ерунда. Тогда получается, что в кризисные годы люди должны с охотой жениться, а в спокойные — заводить любовниц. А я всегда думал, что наоборот.
      — Мне говорили, что во время кризиса увеличились продажи только в одной области — в ювелирной. Старая идея: драгоценности — переносное богатство. Между тем всякий разумный человек, хоть раз в жизни купивший дизайнерское кольцо, знает, что продать в России он его не сможет. А на Западе — за полцены. Генетическая память: золото, бриллианты, сокровища. Природа страха…
      — Слушай, ну ты зануда.
      — А ты паникер. Какой может быть кризис торговли? Вот смотри, остановилась торговля недвижимостью. Цены стоят с осени прошлого года. В результате — избыток экспонированных квартир; никто ничего не покупает по той парадоксальной причине, что никто ничего не может продать. И что мы видим? Мы видим запрет на точечную застройку в Москве, который выгоден кому? Продавцам уже точечно построенного жилья. Государство нас не бросит. Ты чего боишься — перепроизводства дорогих вещей?
      — Я боюсь перепроизводства таких, как ты, умников, которые дорогими вещами торгуют. Ну, как доброе государство забудет помочь маленьким торговцам? Мы же, по сути, маленькие.
      — Ну, по сравнению с «Крокус Cити». А ты ведь, дружок, ненавидишь гипермаркеты, я знаю.
      — Знаешь? А вот знаешь ли ты, что в Австралии в пятидесятые годы случилось первое гуманитарное восстание зеленых — они пожалели овец, которым во время стрижки причиняются немалые страдания? Фермеры знаешь как им отвечали? «Никто не ценит того, чего слишком много. У нас много овец, мы их не жалеем. У вас, в городах, много людей. Вы их не жалеете». В гипермаркетах слишком много покупателей. Чего их жалеть?.. У нас в России нет культуры расставания — вот что я думаю. Ни с чем. Ни с женой, ни с работой, ни с родиной, в конце концов. А магазин — важнейшая часть культуры расставания. Там покупатель расстается с деньгами, а продавец с товаром. Люди меняются тем, что у них есть, и поэтизацией этого простого действия занята половина населения Земли. Все радуются. А у нас акт продажи и покупки рождает чаще всего только одну эмоцию — глухого взаимного недоверия. Если продавец слишком радостно расстается с товаром, покупатель чувствует себя нае*анным, а если покупатель слишком уж доволен, продавцу кажется, что происходит что-то не то.
      — Ну и кто из нас зануда?
      — Погоди, есть один гипермаркет, который я люблю. Это провинциальная «Километровочка». Там на территории торгового центра расположены часовня, зубоврачебный кабинет, «поболтай»-комната и комнаты отдыха. Причем с кроватями. Умаялся дорогой покупатель, ходил-ходил, ножки устали — пожалуйте полежать.
      — А разврат? Девочки на эти комнаты не набежали?
      — Торговля — это вообще разврат. Владелец «Километровочки» молодой совсем парень, еще только начинает, весь в долгах, в кредитах, энергии через край, аж подпрыгивает на ходу. Правду говорят: «Пока голодный, не скучно».
      — Кстати насчет голода. Вот что в Москве действительно из рук вон скверно, это торговля продуктами «для богатых». В любой немецкой деревне в обыкновенном продуктовом магазине еда раз в десять лучше, чем в пафосном московском бутике.
      — Ох, не говори. Это же издевательство над людьми — между прочим, социально близкими. Когда я брожу с тележкой по магазину «для чистой публики», меня не покидает ощущение, что владельцы подсматривают за нами, покупателями, и тихо, но заразительно смеются. Слушай, я понял, кто они, — они мародеры. Стоит на полке, например, австралийское подсолнечное мас ло за бешеные деньги. Это находится за пределами экономической и человеческой выгоды. Зачем, для чего? С точки зрения логики объяснение может быть только одно: шел по ночной Москве какой-то несчастный австралиец с бутылкой масла, они на него напали, масло отняли и выставили на продажу. Красные кормовые бананы отняли у слонов. Рыба на вес золота лежит во льду. Черт знает сколько времени лежит, черт знает откуда привезена. Я и названий таких не слышал, а уж сиживал за столом, не беспокойся, сиживал.
      — У пингвинов отняли?
      — Не, это результат пиратского нападения. Захватили шхуну бедных индонезийских рыбаков, скоммерсантили улов, сами не разобрались, чего отобрали. Потому что совершенно невозможно себе представить, чтобы взрослые нормальные люди на бизнес-совещании, обсуждая ассортимент своего магазина, сказали друг другу: «Все у нас в продаже есть, а пучеглазой глубоководной зае*атки нету! Давайте срочно закупим зае*атку по цене двести евро за килограмм и обрадуем наконец наших постоянных покупателей!»
      — А помнишь лобстера Борьку?
      — Постой, я еще не договорил.
      — Я же в тему… Помнишь, в начале девяностых мы ходили в один ресторан, ну, знаменитый еще тогда?
      — Не помню.
      — Как же, про лобстера Борьку писали даже потом, настолько он стал знаменитый. В общем, всякий раз, только клиент заказывал лобстера, появлялся метрдотель с живым лобстером на подносе и спрашивал: как вам такой? Нравится? Можно приступать к тепловой обработке? А потом все узнали, что у них этот лобстер живет в аквариуме на кухне, зовут его Борька, и никто его не варит. Он там вообще всеобщий любимец. Его только носят показывать, а готовят замороженных лобстеров, из коробочки.
      — А вот мы с тобой люди добросовестные.
      — Я-то уж точно. Да не смотри на меня так — это у меня (как ты говорил?) акт глухого взаимного недоверия. Но если серьезно, у нас выхода нет: мы же не можем взять у многих понемногу, мы должны брать у немногих помногу. Значит, и контроль значительно жестче.
      — А кстати, в торговле ведь нет равенства. Торговец не может работать, не покидая свой социальный круг. Покупатель либо беднее тебя, либо богаче. Значит, ты в любом случае имеешь дело с не знакомым тебе мировоззрением.
      — Ну, я своим покупателям уже ровня. Почти.
      — Ой ли? Даже если так, не могу тебя обрадовать: это очень плохо.
      — Отчего?
      — Драйв пропадает. Азарт. С равным нелюбопытно. Его ничто не удивляет, тебя ничто не удивляет. Торговля обретает привкус супружеского секса: «Ну, давай, что ли?»
      — Ну, давай, что ли, Миша, выпьем наконец. Тост всегдашний: за тех, кого уже рядом нет.
      — Степанцов так с тобой и не разговаривает?
      — Ты же знаешь, что нет. И с тобой, кстати, тоже. И Федюня. И Слива.
      — А ты знаешь, чем они сейчас занимаются?
      — Не интересовался.
      — И все-таки лучше так. Мне тут недавно рассказали леденящую душу ис торию про поколение английских сирот.
      — Что это такое?
      — Первые русские дети, которых разбогатевшие родители посылали учиться в Англию. Этим занималась тогда всего одна компания. И вот эта повзрослевшая компания подсчитала, что девяносто процентов всех повзрослевших детей, которые уезжали с1991-го по 1995 год, остались за границей оттого, что стали сиротами. Некоторые еще в совершенно ребяческом возрасте. Родители не столько отправляли их учиться, сколько прятали. Детей спрятали, а сами — увы.
      — Черт, действительно неприятная история. Вот что я тебе по этому поводу скажу: оттого я и ненавижу менеджеров.
      — Они тут при чем? Кстати, я и не знал-то, что ты ненавидеть умеешь.
      — Умею. И они очень при чем. Мои менеджеры меня, разумеется, устраивают, но только по принципу «евреев терпеть не могу, а Соломона Абрамыча люблю». Чудовищно раздражает меня manager-культура, вся эта философия «дорогого наемного работника», главный смысл которой в том, что люди хотят получать большие деньги без всякого риска. Ведь каждый же работоспособный управленец считает себя ровней владельцу и даже выше — и по уму (ну-ну), и по образованию. А разницы не помнит: в случае чего он только рабочее место потеряет, а у нас собственная задница на кону стоит.
      — Эк тебя разобрало. Не все коту творог, пора и жопой об порог. Но понять можно. Я тут недавно захожу к рекламщикам моим в кабинет, а у них на стене новый лозунг: «Мечта каждого хорошего менеджера — заработать миллион и уехать на Гоа». Я говорю: «Ребят, снимите это, пожалуйста». Они: «А почему, Михаил Львович, — вы думаете, мысль о Гоа расслабляет? Она нас подстегивает на совместные трудовые подвиги, бла-бла-бла-бла!» А я им: «Не, все проще. Оттого, что на Гоа вы уедете с моим миллионом». А насчет задницы я давно выводы сделал: подготовиться к риску невозможно. Ты ждешь одного, а треснет тебя с противоположной стороны. Ах, какая прелестная байка у меня есть по этому поводу: лет пять тому назад Дарвиновскую премию (ту, что присуждают за самую бессмысленную смерть) отдали погибшему аквалангисту. Представь себе: горят флоридские леса, и вот на отвоеванном у огня месте находят полуобгоревший труп аквалангиста. С маской. В костюме. Со всеми делами.
      — А как он туда попал?
      — Его вместе с водой зачерпнул пожарный вертолет. Они ж воду как набирают: просто зависают над океаном и зачерпывают такой специальной емкостью с откидывающимся дном.
      — Твою мать!
      — Ага. Представляешь, ведь подводное плаванье — рискованное дело. Человек готовился к риску, был во всеоружии, так сказать.
      — Да, не повезло пацану.
      — Вот так и про нас скажут. Хотя риск и риски, согласись, — большая человеческая разница.
      — Мне пора в магазин.
      — Тянет? Соскучился? Я давно говорил, что современный магазин — часть индустрии развлечений.
      — До свиданья?
      — Пока-пока. Да, а ты знаешь, что один из владельцев Колпинского пищевого комбината ушел в монастырь?
      — К чему ты это?
      — Да так… Показательно. Раньше великие князья уходили…
      Теперь они увидятся не скоро. Шульгин всякий раз после этих встреч испытывает некоторую неловкость: на отвлеченные темы он разговаривает только с клиентами. Часть работы — личные контакты. Человек он очень и очень сообразительный (про него однажды написали: «…с той свирепой скоростью соображения, которая отличает успешного человека от неуспешного»), но давно отказался от привычки полировать ум бесплодной беседой. Говорит, что уже двадцать лет аполитичен; что перестал рассуждать о политике приблизительно в то же время, когда перестал рассуждать о смысле жизни. А именно — еще в студенчестве. Вот о смысле деятельности он говорит. Признает, например, что удачно выбрал сферу приложения сил и трудов: торговля очень дорогим для небольшого круга. Удачно для себя — потому что многое изменилось с начала девяностых годов, и сейчас типичный московский владелец крупного ритейлинга — это очень энергичный и очень невдумчивый человек, прошедший жесткую практическую школу или выросший из управленца, знающий все тонкости именно русской торговли назубок, соединяющий в себе величавость царедворца со сноровкой камердинера — что необходимо для успешного улаживания проблем «наверху».
      Ну а Раппопорт — вообще торговец не очень типичный. Говорит притчами. Например, спрашиваешь его: «А если бы вы вернулись на пятнадцать лет назад, занялись бы торговлей?» А он отвечает: «Недавно прочел поучительное: пошел немолодой волжанин на рыбалку. Попалась ему на крючок огромная щука. Тянул он ее, тянул, да не вытянул — сорвалась. Так расстроился, что сердце схватило. И пожалуйста — инфаркт, больница. Долго лечился. А как выписываться стал, доктор ему говорит: «Вы уж, голубчик, поберегите себя. Ничего стрессоопасного. Сон, прогулки, покой. Сходите в лес, съездите на рыбалочку».
      Так что не поедет Раппопорт на рыбалочку, как и Шульгин не вернется в начало девяностых. И не будет, конечно, никакого «Ночного магазина» — время таких магазинов безвозвратно не пришло. Такого рода прекрасные проекты — часть «прошлого будущего», которое могло бы сбыться, да жизнь пошла другим путем. Параллельным. Да ведь и Шульгин с Раппопортом — часть прошлого будущего. Когда-то главные удачники своего поколения, они не сумели предугадать ни самое плохое, ни самое хорошее. Теперь им в затылок дышат новые удачники — свежие, бодрые, бесконечно чужие. И весь год, тщательно скрывая нетерпение, они будут ждать новой встречи друг с другом, очередного бизнес-ланча.

Исход из брака
Семья будущего

 

I.

      На трассе Пермь-Березникиесть Дерево дальнобойщиков. Это высокий старый кедр, сплошь обмотанный и обвязанный лентами, тряпочками, платками и полотенцами; алтарь, оберег, колодец желаний. Проехать мимо кедра, не поклонившись ему жертвенным бантиком, не позволит себе ни один дальнобойщик. Ходят к чудесному дереву и жительницы ближайшего села Никулино — как-то само собою получилось, что округа приспособила придорожного друида и к своим нуждам. Если водителю тряпица на ветке сулит удачный рейс, то женщине, хозяйке она, по новейшим местным поверьям, обещает мир и достаток в доме.
      Шляясь экскурсанткой вокруг кедра, я подслушала разговор двух никулинских домохозяек — они пришли прибрать деревце и снимали с веток самые истлевшие и, верно, уж давным-давно повязанные ленточки.
      — А вот эту не трогай, — сказала одна другой, — эту Славик с Наташей повесили.
      — Что, те самые? Хоть одним бы глазком на них поглядеть! А правду говорят, что машина у них красная и вся светится?
      Так я впервые услышала о Наташе и Славике — легендарной чете, единственной в России семье дальнобойщиков, живущей (за неимением другого пристанища) в кабине собственного многотонника «вольво», и как живущей! Всегда в дороге, всегда в просветительских трудах.
      — Они очень странная семья, ненормальная, — сказала мне никулинская дама, и глаза ее загорелись желтеньким огнем.
      Это древний огонь, полезный огонь, священный пламень жгучего интереса к чужой жизни, без которого благородный институт соседства не смог бы сформулировать и само понятие нормы.
      — Чем же странная? — спросила я.
      — Да ведь они сделали себе операции, чтоб не рожать; квартиры свои продали, купили фуру — и теперь колесят по всей стране, подбирают девчонок с трассы и лекции им читают: как нужно жить. «Мы, — говорят, — семья будущего! Вы смотрите на нас и поступайте, как мы».
 

II.

      Их много среди нас — странных семей. Необыкновенных. Чудаковатых. Диковинных. Непохожих. Ненормальных. В городах, поселках, деревнях они живут тихо и негласно, редко когда стараются обратить на себя внимание, но самим своим существованием газируют общественное мнение. Соседи-то не спят, конечно, охраняют границы нормы. Вот две подруги из заводского поселка решили жить вместе, сдавать освободившуюся квартиру. Теперь воспитывают детей вдвоем; две зарплаты и деньги, получаемые ими за квартиру, позволяют им делать покупки, о которых каждая в отдельности не могла и мечтать. И дети были бы счастливы и довольны, если бы учительницы в школе не расспрашивали их с тонкими улыбками: «Кого вы дома зовете мамой, а кого папой?»
      Так что мораль в современной России как штык стоит, а вот брачная норма, извиняюсь, как бл*дь дрожит.
      Представьте себе консервативное семейство (крестьянское, мещанское ли — безразлично) всего-навсего девяностолетней давности. Какой оскорбительно ненормальной показалась бы им самая типичная, самая традиционная сегодняшняя семья — он, она, малютка Ванечка. Он разведен, в прошлом браке остались дети. Теперь они приходят по воскресеньям в гости. Она добралась до чертогов Гименея далеко не девицей, к тому же и ребенок зачат вне брака. Чета зарегистрировала свои отношения после рождения малютки: «Чтобы свадьба была настоящей, с белым платьем». Церковный брак возможен, но наши молодожены раздумывают — стоит ли? Аргументы таковы: это очень серьезно, нужно сначала проверить, как будет складываться супружеская жизнь.
      Камнями бы побили такую дикую пару. И обидели бы, между прочим, кого? Реальную семью будущего.
Конец бесплатного ознакомительного фрагмента.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6