Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Исповедь убийцы

ModernLib.Net / Детективы / Певзнер Керен / Исповедь убийцы - Чтение (стр. 6)
Автор: Певзнер Керен
Жанр: Детективы

 

 


      - А что это за сигнал?
      - Кто его знает? - пожал плечами доктор. - Красная тряпка, или какоенибудь слово. Или вот - полнолуние. Да мало ли чего. Был себе человек, а потом раз - как будто сработал переключатель, и он уже другой. И заметьте, совершенно не помнит, о том, что он делал, будучи в другой ипостаси.
      В моей сумке неожиданно зазвонил телефон.
      - Мамочка, где ты? - спросила Дашка.
      - Я в Тель-Авиве. Скоро приеду. Не волнуйся.
      - Привези мне что-нибудь, - попросила она.
      - Постараюсь. Пока. Целую.
      Я отключилась.
      - Мне пора, - сказала я Игалю, - дочка беспокоится.
      Глава 8. ЛОВУШКА ДЛЯ ОДИНОКОГО МАНЬЯКА
      Я не люблю слушать музыку, когда еду в машине. Она меня отвлекает. Машина - это единственное место, где я одна. Правда, с появлением у меня сотового телефона, с таким определением можно тоже поспорить, но его, если уже совсем приспичит, можно выключить. Поэтому в машине я думаю. Именно, когда я спокойно еду, никто меня не дергает, к обгонам я равнодушна, мне приходят решения проблем, мучающих меня на работе или дома. Вот и сейчас я вспоминала все, что говорил мне доктор Рабинович, врач с тонкими пальцами пианиста и печальным взглядом Джона Леннона.
      Наверное, доктор и не подозревал, что когда он описывал маньяка, каждое его слово било меня со всего размаха. Хотя он заметил, что я примеряю к себе его объяснения и предложил не быть мнительной. Мнительной. .. Все, что он говорил о маньяках, идеально подходило к одному человеку, которого я хорошо знала.
      Слишком хорошо.
      Доктор рассказывал, а я сидела и видела перед собой Дениса. Все было в точности. И деспотичная мать - седовласая вдова (я просто не смогла бы себе представить, что она могла бы развестись!), и поиски женщины, старше его...
      Я оборвала себя. Попробуем рассуждать логично. Где был Денис во время совершения этих трех убийств? Например, когда убили Когана? Вечером того дня он, по-моему, разговаривал по Интернету. А где был Денис, когда убили священника? В Иерусалиме. А когда убили Зискина? В тот вечер он пришел ко мне веселый, мы прекрасно провели время, он что-то болтал, какие-то милые глупости. Почему я это помню? Светила яркая луна, я стояла возле открытого окна и он мне еще сказал, что я напоминаю ему Маргариту, только метлы не хватает. А Рабинович говорил, что после совершения убийства маньяк обычно бывает в прекрасном, расслабленном настроении.
      Да что же это я, в самом деле! Ко мне подбирается маньяк. Близко близко. Очень хитрый. Зная, что я сообщу в полицию о его звонке, говорит со мной на иврите, имитируя аргентинский акцент. А записку на лобовом стекле машины оставляет уже на русском. Он хочет сотворить со мной что-то, а мне в голову лезет совершенно невообразимое! Что делать? Пойти в полицию и сказать: я подозреваю своего любовника, потому что он классно трахается в полнолуние и мамочка у него тиранка? И что они мне на это скажут? Я примерно представляю. А Борнштейн вообще недоволен тем, что я влезаю в расследование, хотя без меня он бы ни за что не поймал Яира БенАми.
      Я должна сама выяснить, в чем дело. Я должна потихоньку расспросить Дениса. Но как я это сделаю, ведь маньяки не помнят, что они творят?!
      Я подъехала к дому. Дашка уже ждала меня. Все было как обычно. Я поцеловала ее и спросила:
      - Ты ела, доча?
      - Нет, я тебя ждала. Мамуля, я нашла глаз весталки.
      Я подошла к пазлу, разложенному на столе. Действительно, лицо девушки было собрано и она смотрела на меня прямо и даже несколько укоризненно. Я увидела в этом добрый знак: значит я на правильном пути и то, что задумала, обязательно выполню.
      Мы сели за стол. Кусок не шел мне в горло. Дарья даже заметила мое состояние.
      - Мам, что с тобой? Ты заболела?
      - Нет, все в порядке, Денис звонил?
      - Да, он сказал, что придет сегодня и что не мог до тебя дозвониться.
      Это действительно было так. Я выключила свой телефон, когда поговорила с Дашкой у доктора Рабиновича.
      - Дарья, - обратилась я к ней, - я хочу попросить тебя кое-что.
      - Что?
      - Ты можешь сегодня пойти переночевать к Инге?
      - Да, конечно, - в голосе дочери послышалась радость, - я сейчас ей позвоню, - Дашка бросилась с телефону.
      Вообще-то я не сторонник таких ночевок, но на этот раз делать было нечего. Я же не знаю, чем все обернется. Даша уже не раз приводила к нам своих подружек, сама, правда, ночевала у них реже. Но так принято у израильских школьников.
      Моя дочь уже собиралась.
      - Не забудь зубную щетку, - напомнила я ей.
      Оставшись одна, я вытащила сотовый телефон и запрограммировала его так, чтобы можно было вызвать номер следователя Борнштейна нажатием одной кнопки. Удостоверившись, что батарея полная, я успокоилась и положила его на столик у входной двери. Потом искупалась, высушила волосы феном и слегка подкрасилась. Меня не отпускала мысль, что все это я делаю в последний раз. Я приказала себе не быть дурой и начала одеваться.
      Денис пришел около десяти. Он был одет в строгий костюм и галстук, видимо, приехал сразу с выставки. В руках он держал кожаный чемоданчик дипломат, которые смешно называются в Израиле "Джеймс Бонд". Чмокнул меня в щечку:
      - Прекрасно выглядишь, дорогая.
      - Вашими молитвами. Проходи.
      - Чем кормить будете, хозяюшка? Я зверски голоден!
      - Сейчас посмотрим, - сказала я.
      Он был совершенно обычным на вид. "А что ты хотела, Валерия, одернула я сама себя, - чтобы он оскалил зубы и набросился на тебя? Игаль говорил же, что маньяка невозможно определить, пока не произойдет смещение личностей."
      Денис открыл дипломат и достал из него бутылку хорошего шампанского и несколько разноцветных коробок. На них были надписи: салями, балык, шоколад. Я таких коробок еще не видела. Видимо он купил их на выставке.
      - О! - воскликнула я. - По какому поводу пируем?
      - Сегодня особенный день, - сказал Денис, - проект закончен, на выставке удалось заключить выгодный контракт с японцами и мы не едем на Кипр.
      - Почему?
      - Потому, что мы с тобой поедем в другое место, далеко-далеко, мечтательно протянул он.
      - Куда это?
      - Это пока секрет, я скоро расскажу тебе.
      Меня эта новость встревожила. Денис что-то замышляет, неужели двойное убийство? Сначала меня, а потом себя? Ой, нет, что-то я не слышала о маньяках-самоубийцах.
      Мы просидели за ужином полтора часа. Мне было не по себе. Денис заметил мое состояние и спросил:
      - Что с тобой, Лерочка, случилось что?
      - Нет, все в порядке, не обращай внимание.
      Он притянул меня к себе:
      - Давай закругляйся с ужином, - прошептал он мне, - я уже не в силах ждать. Я хочу тебя.
      "Прирезать", - мысленно закончила я его фразу. Вслух сказала:
      - Иди в спальню, раздевайся, а я уберу со стола и скоро буду.
      Денис вышел из комнаты, на ходу развязывая галстук, а я стала складывать посуду в раковину. Вдруг моя нога за что-то зацепилась, чемоданчик-дипломат опрокинулся, крышка раскрылась и я машинально нагнулась, чтобы закрыть его.
      То, что я увидела, заставило меня оцепенеть.
      В дипломате лежал нож.
      Я не верила своим глазам. Новенький сверкающий нож, кажется итальянского производства, в прозрачной упаковке. Обычный кухонный для резки хлеба или мяса, достаточно большой и массивный. Ближе к кончику на нем были насечки вроде пилки, для остроты. Я тут же вспомнила, что говорил эксперт во время осмотра тела покойного Когана. Что того зарезали обыкновенным кухонным ножом.
      "Бежать!" - в голове промелькнула эта единственная мысль. А полиция? Я же хотела звонить в полицию. Но телефон в спальне, а там Денис. Если звонить с сотового, то он все равно услышит. Смогу ли я продержаться, до приезда полицейских?
      Как будто услышав мои слова, Денис крикнул из спальни:
      - Лера, ну где ты? Я заждался.
      - Иду, иду, - ответила я, схватила сотовый телефон и выскочила из квартиры.
      Я бежала вниз по лестнице, не помня себя. Выскочив на пустынную улицу, я стала нажимать на кнопку вызова сотового телефона Бурштейна, но ответа не было. Наверно, я что-то не так напрограммировала. Нужно было туда ехать.
      Из-за поворота выехала машина и знакомый голос окликнул меня:
      - Валерия!
      Я обернулась. Это был зеленый "Форд". За рулем сидел Додик.
      Я совершенно не удивилась, что он делает около моего дома. Просто в этот момент я вспомнила, что ключи от машины я оставила дома, и Додик был весьма кстати.
      - Додик! - бросилась я к нему, - отвези меня в полицию. Срочно.
      - Садись, - коротко сказал он.
      Я села и он сам пристегнул мой ремень.
      - Что происходит? - спросил Додик.
      - Я не могу сейчас тебе объяснить, просто мне нужно немедленно известить полицию. Маньяк около меня и намеревается меня зарезать.
      - Да? - удивился он. - Ну тогда поехали.
      До полиции было несколько минут езды. Я посмотрела на дорогу - мы ехали совершенно незнакомыми улицами.
      - Где мы находимся? - обеспокоено спросила я, словно очнувшись.
      - Не волнуйся, просто перерыли улицу Шапиро и я еду в объезд. Это займет немного времени.
      - А... - я успокоилась. У нас в городе вечно что-нибудь перекрывали и рыли.
      Додик неожиданно свернул к морю. Я испугалась не на шутку.
      - Куда мы едем? Останови машину! Немедленно.
      - Сейчас, сейчас, - пробормотал Додик и машина действительно остановилась спустя некоторое время.
      - Пусти меня, - я пыталась отстегнуть ремень безопасности, но у меня ничего не получалось.
      - Не старайся, только я сам могу его открыть, - как бы устало сказал он.
      - Где мы находимся? - хотя я уже поняла где. Мы были в Национальном парке, на берегу моря, но не там, где стоят колонны и жарят шашлыки около палаток, а совсем в пустынной его части, заросшей колючим кустарником.
      - Когда ты села в мою машину, я просто не мог поверить в свою удачу, неожиданно произнес он, - я же ехал к тебе.
      - В полночь? Ко мне? Зачем? Я тебя не приглашала, - вдруг я поняла, что сморозила глупость - не надо было его унижать.
      - Конечно не приглашала, кто я для тебя?!
      Его голос почти сорвался на крик.
      Боже, ну можно ли быть такой дурой?! Денис... Никакой не Денис, а вот этот странный, незаметный тип, с которым я виделась каждый день, который сидит сейчас тут, в машине, в нескольких сантиметрах возле меня. Я привязана, вокруг ни души. Меня можно зарезать, задушить, изнасиловать, а потом выбросить в море. И все. Финита ля комедия. Что же делать? Как выйти из этого положения? Я пыталась освободиться, шаря руками вокруг себя. Вдруг я наткнулась на телефон в кармане своей юбки. Мысленно моля, чтобы он заработал, я нащупала эту единственную кнопку вызова и нажала на нее вновь. Додик ничего не заметил. Он был углублен в себя и говорил прерывисто, слова безостановочно слетали у него с губ:
      - Меня никогда никто не хотел выслушать до конца. Я никому не был интересен, даже собственной матери. Она била меня по лицу, когда я врал так она считала. А я не обманывал, я просто жил в своем мире, лучшем из миров. Там никто не смеялся надо мной, там никому не было дела до моих оттопыренных ушей и я всегда рассказывал интересные истории, которые все слушали до конца...
      А вот я прислушивалась к сотовому телефону, который сжимала в кармане. И о, чудо, послышался еле слышный гудок вызова. Я быстро зажала рукой микрофон, чтобы эти звуки не прорвались наружу. Гудки окончились и из кармана послышалось неясное вопросительное бормотание. Я громко сказала:
      - Додик, ну зачем надо было привозить меня в парк леуми - я специально произнесла название Национального парка на иврите - ведь Борнштейн не говорил по-русски, - разве мы не могли бы посидеть у меня? А то здесь так страшно - в парке леуми, - последние слова я буквально выкрикнула.
      - Мне тоже было страшно, когда я ее убил, - надрывно проговорил он, но жить с ней было еще страшнее. Она говорила мне, что я никчемный, глупый урод, что я недостоин был родиться на белый свет и что ее уговорили не делать аборт. Каково это выслушивать ребенку. Если я приносил плохие отметки из школы, она называла меня тупицей, который весь в отца. Его я не помню, они разошлись, когда я был совсем маленьким.
      Я вспомнила, что доктор Рабинович говорил: пока маньяк не выговорится, он не убьет свою жертву. И я торопливо стала задавать вопросы:
      - Почему она тебя так не любила? Ведь она же мать?
      - Я родился, когда она была совсем молодая. Ей хотелось жить и развлекаться, а бабушек не было. Я ей постоянно мешал. Она убегала из дома, а я оставался совсем один и боялся. Боялся темноты, привидений, крыс - всего. А она только смеялась и называла меня трусом. Я до двенадцати лет мочился в постель и это было еще одно подтверждение моей никчемности.
      - А что потом было? - продолжала я спрашивать.
      - Она безумно хотела выйти замуж и не просто так, а за богатого мужчину. А я ей мешал. Мне было семнадцать лет, я еще учился в школе и однажды пришел рано домой. Нас отпустили с уроков. Я вошел в дом и позвал ее: "Мама!". Она вышла из спальни, а за ней какой-то пузатый дядька. Он усмехнулся: "Я не знал, Симочка, что у тебя такой большой сын, а ты ведь говорила, что тебе двадцать девять." Он ушел и никогда больше я его у нас не видел. Моя мать как с цепи сорвалась. Она кричала на меня, била по щекам, а я не понимал за что. Зато сейчас я понимаю. Ей противен был сам факт моего существования. У нее не было не только любви ко мне, даже самого элементарного материнского инстинкта. Я бы ушел из дома, но мне некуда было идти. Даже в армию. От службы я был освобожден по состоянию здоровья.
      -Ты сказал, что ты ее убил. Неужели это было на самом деле?
      - Однажды я пришел в дом с девушкой. Мать была дома, в сильном подпитии. С каждым годом она пила все больше и больше. Увидев нас, она сказала: "А, ты уже начал трахаться, надоело дрочить в ванной." Девушка в слезах выскочила из нашего дома. Это просто была хорошая подружка, у меня с ней ничего не было. Она никогда надо мной не смеялась. Я развернулся и закатил матери пощечину. Она от удара упала виском на стол. Умерла она мгновенно. Я стоял возле ее тела, не зная, что делать. Вызвал скорую. Врачи увезли ее. Потом меня таскали несколько раз к следователю, но дело закрыли за недостатком улик.
      - Тебя мучает совесть? - осторожно спросила я.
      - Нет, не мучает, - выкрикнул он, - поделом ей. Это из-за нее я такой, как я сейчас. Она умерла, потому, что я всю свою жизнь желал ей смерти. Она была для меня единственным близким человеком, и я ее убил своей ненавистью. Я принимал наркотики, я не мог жить с этой тяжестью на душе...
      Он зашелся в рыданиях. Я прислушалась. Телефон жил своей жизнью, чтото в нем потрескивало. Я одернула юбку так, чтобы карман с телефоном оказался у меня на коленях и снова громко сказала:
      - Додик, я не хочу оставаться в парке леуми, поедем ко мне. У тебя машина новая, "Форд". Поедем. Я тебе кофе сварю.
      Он поднял голову с руля. Взгляд был удивленный.
      - Ты думаешь вернуться домой? Ты же гнала меня, когда я приходил к тебе. Как же. У тебя дома этот, программист. Зачем тебе Додик? Ты соизволила выслушать меня только когда сидишь привязанная. Иначе я тебе просто неинтересен. И другие такие же дряни, как и ты. Им я платил деньги за визит, а потом убивал, как собак. Они тоже не хотели слушать меня. Только за деньги соглашались. Этот, из клиники... Хотел положить меня в больницу и лечить. Пусть своих наркоманов лечит! А другой! Тоже мне сосед называется, а плату за прием взял. Только тогда выслушал. А обо мне можно книгу написать - такая у меня жизнь. На магнитофон меня записывал.
      - А где кассета? - вставила я вопрос в его страстный монолог.
      - Я забрал ее. Сначала взял - он не хотел отдавать, возражал, - а потом наказал его. И поделом!
      Я чувствовала, что разговор подходит к концу. Сколько можно было продлевать его? Но я не теряла надежды. Додик тем временем продолжал:
      - Сейчас ты все знаешь. Когда встретишься там, наверху с Богом, расскажи ему обо мне. Я не виноват.
      "Расскажите государю-императору, что, дескать, живет в таком-то городе Петр Иванович Бобчинский..". - пронеслось у меня в голове. Вслух я сказала:
      - Додик, я понимаю, почему ты так не любишь врачей-психиатров - они тебе достаточно насолили, - Господи, пусть только он не почувствует моего лицемерия, - но недавно был убит православный священник, а он-то за что?
      - Все они одинаковые, - выкрикнул он с гневом, - я думал, что они там святые, а оказалось, что я для него пустое место, падаль вонючая.
      - Успокойся, Давид, почему ты так подумал? Он тебя обидел?
      - Я пришел к нему, думал, что он лучше, чем эти, доктора недоделанные. Хотел душу излить, ведь наболело! Для чего же они, в церкви, исповедь придумали?
      - Подожди, ты же еврей.
      - Да? Это я там был евреем, у моих родителей именно это было в паспорте написано. А вот бабка, материна мать, была православная. Когда я был маленький, таскала меня в церковь, креститься заставляла, иконы целовать. Это она мне про исповедь рассказала. "Ой, благодать-то какая, внучек, - вдруг сказал он изменившимся голосом, - как выйдешь с исповеди, покаешься в грехах своих тяжких, на душе легко-легко, будто ангел крылом осенил..." Врала она, бабка моя, Евдокия Никитична! - заключил он решительно.
      - Почему врала? - я уже не знала, о чем спрашивать.
      - Потому! Когда пришел к этому попу, думал, что то, что эти не сделали - у него получится. Раскрылся перед ним, всю подноготную вывернул. Он начал отделываться от меня, говорил, что надо молиться и верить и тогда мне Бог поможет. Общие слова, просто отговорки бездушные. Я ему про психиатров рассказывать начал. А он, я сразу увидел, испугался и чуть полицию не позвал. О себе, гад, думал. Про тайну исповеди забыл! А о том, что мне плохо и не понимает никто - это ему совсем неинтересно было. Вот и получил по заслугам, все, что ему положено. Ничего, ничего, всем достанется! - он, блуждая до этого взглядом по сторонам, вдруг пристально посмотрел на меня.
      Мне стало страшно. Да так, что струйка холодного пота потекла между лопаток. Блестящие безумные глаза смотрели на меня в упор. Я судорожно стала шарить руками вокруг себя, надеясь вырваться каким-то образом.
      Не отрывая от меня безумного взгляда, Додик пошарил левой рукой под сидением и вытащил большой нож.
      "Все, - подумала я, - вот и конец... " И еще подумала, что Дашка останется сиротой, хорошо хоть квартиру успела купить...
      Господи, что за чушь мне лезет в голову. Но вслух я сказала:
      - Ну зачем тебе это? Не надо.
      И я решила сопротивляться до последнего, несмотря на ремень.
      Додик взвесил в руке нож. Потом вроде бы извиняясь, сказал:
      - Не с руки как-то в машине, я же не левша.
      Он открыл дверцу и собрался выходить.
      Вдруг в кустах послышался шорох, навстречу Додику метнулась какая-то тень. Раздался звук удара и шум падающего тела. В открытую дверцу машины заглянут Михаэль Борнштейн. Я ахнула.
      - С вами все в порядке, Валерия? - спросил он, хмурясь.
      - Да, только я не могу отстегнуть этот проклятый ремень.
      Борнштейн принялся возиться с замком, но не смог меня освободить. Он поднял нож, валявшийся на земле и в два взмаха перерезал тугой корд.
      Я с удовольствием вылезла из машины и расправила затекшие члены. Борнштейн по сотовому телефону вызывал полицию. Додик без сознания лежал на земле.
      - Вы меня все-таки нашли! - слезы лились в три ручья, от этого казалось, что хлынул бесшумный ливень. Михаэль смущенно кашлянул, извлек из кармана пакетик бумажных салфеток, но почему-то не решился их протянуть. И сказал, чуть виновато:
      - Да, Валерия, вы молодец. Я слышал практически весь ваш разговор. Хотя я не понимаю по-русски, но вы несколько раз произнесли слова "парк леуми", а потом "Форд". Я понял, что вы в парке, говорить в открытую не можете, и что вы находитесь в машине "Форд". Я поехал в парк, обшарил его безлюдную часть и увидел вас. В машине горел свет, поэтому если бы вашей жизни угрожала непосредственная опасность, я бы выстрелил. Но он, Борнштейн показал на Додика, - облегчил мне задачу - он вылез из машины.
      - Ой, - я спохватилась и выключила свой телефон. Мысль о том, какой мне пришлют счет из компании, мгновенно высушила слезы. И черт с ним, здоровье дороже.
      Подъехали две полицейские машины. На Додика надели наручники и засунули его в машину. Выражение у него было никакое - как у пластмассовой куклы. Один из полицейских сел за руль его "Форда".
      - Я отвезу вас домой, - сказал следователь, совсем, как в первый раз.
      Сев в его машину, я, наконец-то, решилась задать Михаэлю вопрос, вертевшийся у меня на кончике языка:
      - Скажите, Михаэль, а что Айзенберг? Он каким-то образом оказался замешанным в этой истории.
      Борнштейн рассмеялся:
      - Ну что вы, Валерия. Я понимаю, что после такого напряжения, которое вы перенесли, вам вполне может показаться, что против вас плелся вселенский заговор, - тут он улыбка на его лице растаяла и он серьезно посмотрел на меня. - Айзенберг - крупный мошенник. Дело еще не закончено, но кое-что уже стало ясным. По его вине пострадало множество людей...
      - Вы уже нашли что-нибудь?
      - Вкратце дело обстоит вот как, - Михаэль не отрываясь смотрел на дорогу, тщательно объезжая колдобины на выезде из парка, - пользуясь своими связями в муниципалитете, Айзенберг получил разрешение на строительство в промышленной зоне города современного предприятия. Все хорошо и прекрасно, люди получат работу, городская управа - налоги и снижение процента безработицы, а сам Айзенберг - почет и уважение, ну и деньги, разумеется. Когда его небольшая фабрика заработала в полную силу, и лекарства заполнили склад готовой продукции, оказалось, что не все больницы готовы заключать контракт с новым партнером. Везде уже устоявшиеся связи, ведь люди не спешат изменять что-либо в своей жизни, если это новое не будет намного лучше старого и привычного. И тогда Айзенберг придумал следующий ход, - Михаэль мельком взглянул на меня, весь мой вид выражал полнейшую заинтересованность, что очень странно, если вспомнить недавние события, и он продолжил, - Айзенберг обратился к своей супруге, патронессе фонда "Америка - терпящим нужду". Вам известен этот фонд?
      Я кивнула утвердительно, хотя мне была известна лишь сама госпожа Айзенберг, а не ее детище.
      - И они вдвоем придумали следующий ход. Жена предлагала какой-нибудь больнице субсидию с тем, чтобы деньги пошли на закупку лекарств, производимых фабрикой ее мужа, кстати, совсем неплохих лекарств. Наши эксперты проверили. Вся продукция изготовлялась под контролем австрийских технологов.
      - И что, - спросила я, - больницы заключили с ним сделку?
      - Крупный центры отказались, - ответил Михаэль. Мы уже давно выехали из парка и направлялись ко мне домой, - то ли сумма их не устроила, то ли не хотели конфликтовать со старыми партнерами, но дело обстоит именно так.
      - Значит, согласились маленькие больницы, - твердо заключила я, - у них каждая копейка на счету.
      - Верно, - кивнул Борнштейн, - согласилась клиника "Ткума" - у нее не хватало средств, а тут такое подспорье. И еще пара больниц на периферии, там сейчас проверяются накладные.
      - Михаэль, я все понимаю, - с жаром сказала я. Меня уже настолько занимал этот случай, что мои собственные приключения отошли на второй план, - я не понимаю только одного: каким образом в клинике стали появляться наркотики с маркой "сделано на фабрике "Труфатон""?
      - Я как-то от одного полицейского, кстати, выходца из России слышал пословицу, которая точно отражает суть дела: "Жадность фраера сгубила". Мне думается, с Айзенбергом именно это и произошло, - Михаэль остановился на красный свет, хотя на улице не было ни одной машины, ни одного пешехода, видимо у него было врожденное чувство долга, - ему было мало тех денег, которые перетекали к нему из американского фонда - нельзя было зарываться. И он совершил преступление. Мы нашли документы, по которым списывались десятки ампул морфия, как бой и сотни упаковок психотропных препаратов, изготовленных "как некондиционные".
      - А куда смотрели австрийские технологи? - удивилась я. - Их продукцию называют "некондиционной", а они в ус не дуют!
      - А! - рассмеялся следователь. - Это еще одна русская пословица! Надо запомнить. Куда вы говорите, они дули?
      - В ус, - я попыталась объяснить, что эта пословица обозначает, но Михаэль махнул рукой, как бы говоря, что он понял и мы тронулись с места, так как загорелся зеленый.
      - Технологи не заметили этого по ряду причин. Во-первых, они не всегда в Израиле. Их приглашают время от времени, а лекарства списывались в их отсутствие. И во-вторых - они занимаются производством, а не сбытом. Ни один западный специалист не полезет во что-то, если ему за это не заплатят.
      А вообще, как говорят французы, шерше ля фам, - вдруг неожиданно произнес Борнштейн.
      - Это я знаю, - я поспешила ответить. - Его жена жаловалась, что ее благоверный стал холоден.
      - И таки она была права, - усмехнулся следователь. - Знаете на что шли денежки, которые Айзенберг зарабатывал так непотребно?
      - Нет, - удивилась я.
      - У него действительно была любовница - молодая девушка из Тель-Авива. А она требовала очень больших расходов...Приплюсуйте к этому неприятности на фабрике и отказ жены делиться с ним своими капиталами - будет от чего приходить в уныние.
      Милый, милый Михаэль! Так он старался отвлечь меня от жутких воспоминаний.
      Около моего дома он остановился и сказал:
      - Обо всем, что произошло с вами, поговорим завтра, вернее, сегодня. Я вам позвоню.
      - Спасибо вам. Если бы не вы... - мой голос сорвался и я неожиданно для себя обняла его и поцеловала. Он даже не удивился.
      Я вышла из машины и поднялась к себе. Дверь была не заперта, в квартире стояла тишина.
      Я включила бра над постелью и присела на краешек. Денис повернулся ко мне и сонно спросил:
      - Где ты была? Я ждал-ждал - и заснул.
      - Скажи-ка мне, милый ребенок, - спросила я его вместо ответа голосом фрекен Бок, - зачем тебе нож в дипломате?
      - Мама просила купить, - "милый ребенок" зевнул и отвернулся к стене. А я осталась сидеть на краю постели, с трудом справляясь с приступом истерического смеха.
      КОНЕЦ

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6