Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Урок кириллицы

ModernLib.Net / Отечественная проза / Переяслов Николай / Урок кириллицы - Чтение (стр. 6)
Автор: Переяслов Николай
Жанр: Отечественная проза

 

 


      Экзема язв тотального распада.
      Юлой крутясь, Земля плывет в крови...
      Явись нам, Слово! Хоть за миг - до ада!
      Глава Т (300).
      ...ТВЕРДОго мнения относительно созданной Кириллом и Мефодием азбуки я в этот вечер, само собой, ни от кого не услышал, но литературных споров наслушался выше крыши. Особенно, когда заявилась толпа, среди которой я узнал Сергея Отпадова, Викториона Берлинского, Славу Бройлермана, Гектора Анаврина и других, уже знакомых мне за эти дни, людей, в том числе и Анюту, пришедшую, как я не без сожаления отметил, вместе с отцом Мирославом.
      - Ты никак в матушки собралась? - улучив момент, шепнул я с трудно скрываемым чувством досады.
      - А почему бы и нет? - не стала она отнекиваться. - Я же тебе говорила, что, читая книги Горохова, представляю себя если и не монашенкой, то женой священника.
      - Но ведь отец Мирослав ещё только диакон?
      - Да, но он как раз и не рукополагался раньше, чтобы не стать целебатом. Если бы он принял священство холостым, то ему уже нельзя было бы потом жениться. Вот он и ждал, чтобы сначала обвенчаться, а затем уже стать батюшкой.
      - Ну и когда же теперь венчание?
      - Мы ещё ничего конкретно не решали, но, по крайней мере, не раньше Успения. Ведь сейчас идет пост, а в пост не венчают...
      - ...Да что там реклама, реклама - это чепуха! - почти кричал тем временем на всю комнату, заглушая все прочие разговоры, тот же вихрастый паренек, которого все называли странной фамилией Фертоплясов. - Если будет надо, я могу на любой товар сочинить рекламу, подумаешь! Ну вот для примера: Соки и нектары - "Шей саван"! И за кадром - эдакие жадные глотательные движения: буль, буль, буль... А потом - с высоты птичьего полета - вьющаяся по узкой пыльной дороге среди песков процессия с гробом, и в конце - крупным планом - кладбищенские ворота, над которыми, вырастая во весь экран, покачивается на сухом ветру выгоревшее на солнце полотнище: "Им уж - ничто жажда и всё..."
      - Такую рекламу только в "Городке" показывать.
      - Да где угодно, главное - что мне это неинтересно делать. А вот я сейчас пишу сценарий телевизионного фильма "Джентльмены у дачи" - так это мне в кайф, там чуваки приехали к другу на дачу, а в его доме какая-то шобла гуляет. И они на своей собственной территории оказываются в роли рабов и вынуждены ублажать узурпаторов. Показывают им, где хранятся ружья, отдают мобильники, собственными руками разбивают на потеху блатякам иконы...
      - Короче, полная модель сегодняшней России! - заметил Берлинский, с чем согласились и Чохов, и остальные. - Разоружение перед наглым чужаком, оплевывание своих святынь, все прочее...
      - Ну да, - кивнул Фертоплясов. - Только боюсь, что это никому сегодня заведомо не нужно. Они же теперь все демократы, требуют легкого стиля. Вот, как у него! - кивнул он в сторону Отпадова. - А серьезное слово всех прямо в дрожь бросает.
      - А что ты хотел? - подал голос обычно отмалчивавшийся Анаврин. Время "самовыражения" в литературе закончилось. В нашем массовом, потребительском обществе писатель должен стать "демократом". У него нет другого выхода, как пойти навстречу публике и говорить то, что ей интересно и для неё важно.
      - Но это почти стопроцентно значит, писать "массовую литературу", то есть всякого рода "чернуху", "порнуху", детективчики, триллеры, фэнтези, в лучшем случае постмодернистские хохмы. Одним словом, дешевку, - резюмировал Берлинский.
      - Почему же обязательно дешевку? - обиделся Анаврин. - Между массолитом и серьезной литературой есть узкая зона, которую я как раз и пытаюсь превратить в "ничейную землю" - то есть территорию, на которой действуют законы обеих враждующих сторон.
      - Вот-вот! - поддержал его Борька. - Именно этого сегодня нашей литературе и не хватает!
      - А почему герои твоих романов, - не удержался от вопроса и я, - живут словно во сне? Я тут почитал на днях "Гений рации П" и "На задворках Великой Ичкерии" - и все герои там либо находятся в страшном алкогольном угаре, либо дуреют от съеденных мухоморов или слизанной с марок ЛСД...
      - Это не совсем так, - нехотя отозвался Анаврин, снисходя до случайного собеседника. - А может быть, и совсем не так, потому во сне находятся не герои, а сам мир. Это он, этот мир, представляет из себя сон и бред, понимаешь? Вся наша реальность, которая якобы дана нам в ощущениях, это только иллюзия и мнимость. Она - наш коллективный глюк, и поэтому, когда мой герой напивается или съедает мухомор, он этим как раз и возвращает всё в свое первоначальное положение.
      - Да разве у тебя герои? - задираясь, бросил Берлинский. - Это какие-то куклы-марионетки, которые пассивно следуют за любыми случайными поворотами судьбы и ничего не пытаются делать сами.
      - А зачем? - не дав ответить Анаврину, подал голос Бройлерман. Мнимость сущего заранее обесценивает любое действие, лишая смысла любую попытку переменить судьбу, а тем более улучшить мироздание.
      - Точно, - опять подпрягся на помощь Борька. - Человек есть то, что он ест. То есть, когда любой из нас садится перед телевизором, он превращается в пустую перчатку, в которую виртуальный субъект с экрана входит, как рука. И не более того.
      - Ну не скажите! - раздался вдруг чей-то спокойно-уверенный голос и, оглянувшись, я увидел незаметно сидевшего за всеми отца Мирослава. - Ведь в этой, как вы говорите, перчатке, - провел он легким жестом руки вдоль своего тела, - уже давно присутствует нечто гораздо более реальное и более законное, чем пытающаяся вскользнуть в неё с экрана информация, то есть моя душа, причем не просто душа, а созданная по образу и подобию самого Творца - потому-то она и вмещает в себя весь окружающий мир.
      - Да ладно, отче, не надо, - криво ухмыльнулся Анаврин. - Весь этот мир, о котором вы говорите - это только анекдот, который Господь Бог рассказал самому себе. Да и сам ваш Господь Бог - то же самое.
      - Религия - это такая же часть человеческой культуры, как театр, живопись или та же литература, - лениво добавил Бройлерман. - А значит, она находится в зоне действия тех же самых законов, что и любая другая сфера творчества, которые без постоянной модернизации просто отмирают, превращаясь в рудименты былых эпох.
      - И из этого следует, что богослужения в православных храмах должны проводиться в сопровождении группы "На-на"? - усмехнулся отец Мирослав.
      - Так далеко, к сожалению, наши архиереи не шагнут, но обновить язык богослужений надо было ещё в начале восьмидесятых, - не обращая внимания на иронию отца диакона, продолжал проповедник постмодернизма. - Ну не смешно ли - третье тысячелетие на пороге, а там всё "аки" да "паки"?
      - Вот и обновите язык литературы, возвратив ему не только понимание этих забытых слов, но и утраченную ныне возможность обозначать действие "в чистом виде", то есть не зависящее от времени и происходящее вне времени, в Вечности, - предложил отец Мирослав.
      - Что вы имеете в виду? - удивленно вскинул брови Бройлерман.
      Анаврин и остальные тоже заинтересованно повернули лица к отцу диакону.
      - Я имею в виду так называемый аорист - "не-ограниченное" или, как его называли славянские книжники, "всегдашнее" время. Дело в том, что из современных переводов "Библии" и "Нового Завета" на наш сегодняшний русский язык как бы сам собой исчез тот догмат о безначальном и бесконечном, от времени не зависящем и временем повелевающем бытии Слова, который был возвещен миру самовидцами Божия Слова апостолами и передан затем нам на языке, специально созданном для славян равноапостольными Кириллом и Мефодием. И, печатая в новых изданиях Евангелий от Иоанна не славянское "в начале Бh слово", а осовремененное "в начале БЫЛО слово", мы, сами того не замечая, как бы лишаем свой мир развития, говоря, что бытие "слова" уже окончилось в прошлом... Или же возьмем для примера такой фрагмент Библии, говорящий о делах Божиих. Там, в начале книги Бытия, различие между "церковнославянским" и "русским" текстами при их записи по принятым теперь орфографическим нормам получается вообще всего только в одной букву: "СОТВОРИ Бог небо и землю" и - "СОТВОРИЛ Бог небо и землю". Казалось, бы такая ничтожная разница (всего-то лишь одна буковка!), а смысл получается принципиально разный. Так, если современный русский текст, выражая действие Бога перфектом (совершенным прошедшим временем), утверждает, что акт творения всецело относится к прошлому и по окончании этого акта Бог уже не вмешивается в дальнейшее бытие твари, то традиционный "церковнославянский" текст, выражая "дело твари" аористом, утверждает, что Бог его не прекращает никогда и, активно вмешиваясь в наше "мирное бытие", этого мира Своим творчеством не оставляет... А ты, - отец Мирослав повернулся к Бройлерману, - предлагаешь этот длящийся в аористе Вечности процесс обновления всего бытия, в том числе включающего в себя и литературу, запереть псевдомодернистским реформированием в клетку навеки завершенного перфекта. Кто же в таком случае больший приверженец модернизма - ты с твоими апологетами или наши консервативные архиереи?..
      - Это всё, отче, софистика, - вяло парировал Бройлерман, тогда как остальные присутствующие оживленно загудели, признавая позицию отца Мирослава и оригинальной, и не лишенной смысла.
      В этом галдеже и шуме никто не заметил, как открылась входная дверь и в квартиру вошел уходивший на какое-то свое пенсионерское собрание Панкратий Аристархович. Его увидели только тогда, когда он сделал несколько шагов в центр комнаты и молча там остановился.
      - Дед, что с тобой? - испуганно спросил Борька, когда все вдруг замолчали. - Что-нибудь произошло? Дед?..
      - Включите телевизор, - тихо ответил он.
      Глава q (400).
      УКаз о введении чрезвычайного положения зачитывался сразу по всем телевизионным каналам одновременно. (Так же дружно его завтра опубликуют "Независтливая газета", "Тень литературы", "Вечерний клоп", "Документы и пакты", "Is bestiya", "Завтрак", "Литературная разиня", "Пир новостей", "Черная сводня", "Московская бравада" и целый ряд других, заклято сотрудничающих друг с другом на просторах российской информации, изданий).
      Суть же рожденного в недрах президентской головы решения объяснялась следующим. Пока я отлеживался после полученного на Пушкинской площади удара, пока вникал в Борькино экспериментальное творчество да пока мы сидели на пивогоровской квартире и спорили о роли буковок в истории человечества, в стране произошло одно весьма немаловажное событие. Вернее, само-то событие было по нынешним беспредельно-криминальным меркам вроде бы даже и "так себе" - хотя и выходящим за пределы нормальности, но уже как будто бы и притершимся к нашей российской ментальности и психике. Коротко говоря, в районном центре одной из располагающихся чуть севернее от Москвы областей - небольшом двухэтажно-деревянном городке под названием Сенокосово - разгулявшаяся по случаю удачной реализации турецких арбузов группа лиц кавказской национальности заманила в оккупированную ими гостиницу трех сенокосовских школьниц несовершеннолетнего возраста и, удерживая их там силой, в течение трех суток совершала с ними всевозможные развратные действия. Когда одной из девчушек (отпросившейся якобы в расположенную в пятидесяти метрах от гостиницы уборную) удалось наконец убежать и рассказать обо всем дома родителям, те, не в состоянии стерпеть такого надругательства, подняли всю свою улицу и устремились к гостинице бить кавказцев. Через какие-то полчаса к ним присоединились родственники и соседи двух других девчонок, а к вечеру, увлеченные азартом справедливого возмездия, уже все жители Сенокосова, кто с оглоблей, а кто со штакетиной в руках, бегали толпами по деревянным тротуарам городка и с криками "Мочи их в сортирах!" вытаскивали позабивавшихся во все щели напуганных черноусых торговцев и тут же, на месте, вымещали на них всеми имеющимися под рукой средствами свою накопившуюся в душах обиду, в основе которой лежали и продаваемые втридорога нитратные помидоры и арбузы, и идущие бесконечной чередой из Чечни цинковые гробы с телами обезглавленных сыновей, и растлеваемые за вино и деньги малолетние дочери-школьницы...
      На следующий день кавказцев били уже по всему району, а ещё через три дня этой массовой экзекуции, небритые, всклокоченные, покрытые синяками и кровоподтеками, они были собраны на сенокосовском железнодорожном вокзале, затолканы в первый же идущий в сторону Москвы поезд и под обещания поотрывать им в случае возвращения их противные черные головы изгнаны из района.
      Там, на Ярославском вокзале, их и надыбала в день прибытия поезда вызванная руководством МПС тележурналистка студии "Ню-ТВ" Гилена Пацюк, поднявшая на весь свет крик о гуманитарной катастрофе в Сенокосово. Все телеэкраны мира обошел снятый ею сюжет, обличающий массовый геноцид кавказцев в Сенокосовском районе. Заросшие многодневной щетиной, в бинтах и ссадинах, затравленно стреляя по сторонам глазами, черноголовые грязные мужики вразнобой кричали в объективы о том, что в Сенокосово начались этнические чистки, а затем через головы друг друга хватали цепкими волосатыми руками подаваемые журналисткой батоны. Заканчивая передачу, Гилена Пацюк истерически предупреждала мир о возможности развития эпидемий в лагере беженцев и призывала мировое сообщество вмешаться и не допустить расширения гуманитарной катастрофы.
      На следующий же день по телевизору выступил бледный от негодования Блин Клинтон и потребовал от главы Сенокосовского района немедленно возвратить кавказцев в места, с которых они были согнаны этническими чистками, а самому уйти в отставку, иначе США будут вынуждены прибегнуть к силовому воздействию при помощи сил НАТО.
      Однако из-за того, что по причине задолженности энергетикам и связистам в Сенокосовском районе уже давно были отключены не только электроэнергия, но и телефоны, а не получающие второй год подряд зарплату сенокосовцы не выписывали ни одной газеты, никто там этого выступления не видел и ничего о происходящем в мире не слышал, поэтому глава администрации продолжал по-прежнему ходить в свой обесточенный кабинет, где садился за стол с отключенными телефонами, и думал о том, как пережить предстоящую зиму, не заморозив двенадцать имеющихся в районе детсадиков, тридцать две школы и пять больниц. Он, похоже, и не подозревал, что в его районе происходит гуманитарная катастрофа в виде разукрашенных фингалами и запиханных без штанов в московский поезд кавказцев.
      И тогда НАТО, не дождавшись выполнения клинтоновского ультиматума, объявило о том, что начинает операцию "Лиса в курятнике" и посылает для наказания строптивых сенокосовцев свои самолёты. В ответ на это по телевидению выступил российский Президент и, страшно кривя лицо и вращая мутными глазами, заявил, что он, как гарант Конституции, не допустит такого произвола со стороны НАТО, и пускай они там не думают, что одна страна, понимаешь, может диктовать свою волю кому ей вздумается. А потому, мол, с завтрашнего дня мы начинаем...
      Однако, что именно мы начинаем с завтрашнего дня, осталось никем не услышанным, так как в это самое время над Москвой на низкой высоте потянулись в сторону Сенокосово восемь тысяч тяжелых натовских бомбардировщиков, и гул их моторов полностью заглушил собой мудрое решение гаранта Конституции.
      ...И вот теперь по всем каналам отечественного ТV профессиональные телеведущие читали текст президентского Указа, которым в стране объявлялось чрезвычайное положение. Начиная с завтрашнего утра все граждане Российской Федерации обязаны были выходить на улицу только с прицепленными ко лбу символическими изображениями мишени, которые можно получить в ЖЭУ по месту своего жительства или же изготовить из куска плотной бумаги самостоятельно. С двенадцати часов дня на центральных площадях всех крупных городов России предписывалось начать непрерывные акции презрения, включающие в себя выступления популярных рок-групп и отдельных исполнителей. В Москве такой концерт должен начаться завтра в полдень на Васильевском спуске, между Кремлем и храмом Василия Блаженного. В первой части предполагается выступление цыганского хора, затем эстафету подхватят популярные эстрадные артисты, а в три часа дня возьмет старт антиимпериалистический "Стиходром протеста" с участием современных поэтов Москвы, Петербурга, Украины и других уголков бывшего СНГ. И эта акция должна продолжаться до тех пор, пока НАТО не отменит своего решения и не прекратит бомбардировки Сенокосовского района.
      Глава Ф (500).
      ФЕРТоплясов, напряженно слушавший текст президентского Указа, аж подпрыгнул, когда услыхал слова диктора о начале стиходрома.
      - Чуваки! Это же верх мечтаний - выступить со своими стихами на главной эстраде России! Полная площадь народу, телекамеры, миллионы телезрителей перед своими экранами!..
      - ...Восемь тысяч бомбардировщиков над головой, - дополнил Чохов.
      - Это ерунда! - отмахнулся он. - Такие массовые скопления людей всегда притягивают к себе внимание инопланетных наблюдателей, которые постоянно курсируют на своих НЛО вблизи нашей планеты, и они не дадут произойти несчастью.
      - Каким же это образом? Устроят в знак протеста рок-концерт зеленых человечков на своем НЛО?
      - Да таким, как на Курской дуге в Великую Отечественную! Очевидцы говорят, что перед началом танкового сражения над местностью повисло несколько гигантских летающих тарелок, и они парализовали работу двигателей немецких "тигров".
      - Да ладно тебе... Веришь во всякие сказки.
      - Ну почему же "сказки"? - вступился вдруг за него Панкратий Аристархович. - Были там тарелки, я подтверждаю. Одну из них я даже себе на память привез, - и, выдернув из-за брючного ремня край рубахи, он поднял его вверх, обнажив перед присутствующими свой худой старческий живот с громадным ожоговым шрамом округлой формы посередине. - Вот... Такими, значится, самыми "тарелками" и были остановлены немецкие "тигры".
      - Извините, - смущенно пробормотал Фертоплясов. - Но я неоднократно слышал...
      - Кончай, братан, мало ли чего теперь болтают? - остановил его Берлинский. - Как же! Свобода слова, мать её в лоб. Мечта интеллигенции... И ведь даже не понимают, что этим самым они губят Россию.
      - Кто? Интеллигенты? - уточнил молчавший все это время Отпадов.
      - А кто же еще? Или это не они в течение последних пятнадцати лет пытаются поставить историю России с ног на голову? Мол, если бы ветераны в сорок первом были хоть немножечко умнее, то мы бы уже пятьдесят лет пили баварское пиво... И откуда, блин, только мысли такие вылезают? Ведь русские люди вроде...
      Он протянул руку к столу и взял свою недопитую чашку с давно остывшим кофе.
      - У интеллигента, - сказал вдруг с мрачной гримасой Анаврин, особенно у российского, который только и может жить на содержании, есть одна гнусная полудетская черта. Он никогда не боится нападать на то, что подсознательно кажется ему праведным и законным. Как ребенок, который не очень боится сделать зло своим родителям, потому что знает - дальше угла не поставят. Чужих людей он опасается больше. Так же и с этим мерзким классом.
      - Не совсем успеваю за вашей мыслью, - произнес отец Мирослав. Поясните, если можно.
      - А что тут пояснять? - усмехнулся Анаврин. - Интеллигент, как бы он ни измывался над устоями советского строя, который его, собственно говоря, и породил, отлично знает, что в нем все-таки был высший нравственный закон. Ведь если бы нравственный закон в стране был мертв, то он побоялся бы и рот открыть против такого строя. Там, где нет высшей нравственности, там и пришибить могут! А социализм декларировал добро и во многом придерживался этой декларации. Ну, а добро, как вам, отче, должно быть известно, по своей природе - всепрощающе, ударь его по правой щеке, и оно вместо ответного хука подставит тебе левую... Так что интеллигент не боится топтать святыни. Интеллигент боится только одного - касаться темы зла и его корней, потому что справедливо полагает, что здесь его могут сразу выдрючить телеграфным столбом.
      - Сильный образ, - поднялся с места отец диакон. - Но вот вам всем и экзамен подошел. Или, как у вас говорится, проверка на вшивость. Испугаетесь вы или нет обличить заявившее только что о себе зло? Рискнете вывести его на чистую воду или предпочтете отсидеться в сторонке? Если вы действительно служите Слову и России, то верните интеллигенции её честь и славу.
      - А может ли кто-нибудь сказать, что именно есть слава? - поднялся в свою очередь и Анаврин. - Скажем, слава интеллигенции? Существует ли она сама по себе, вне сознания этой самой интеллигенции? Вот совсем ещё недавно на всех перекрестках страны красовались лозунги "Слава КПСС!" - куда сегодня подевалась эта слава, кто знает? А ведь она была, и многие члены КПСС испытывали на себе её благотворное влияние...
      - Ладно, братан, давай мы пока разговор о славе перенесем на другое время, - остановил его Берлинский. - Завтра у нас очень непростой день, так что нужно успеть отдохнуть и кое-что обдумать. Давайте встретимся возле памятника Жукову, в половине двенадцатого. Я принесу с собой мегафон, и мы сможем начать свое выступление уже на подступах к площади. Договорились? Тогда - до встречи...
      Толпа вышла в коридор и, минут десять спустя, в непривычно звенящей от тишины квартире остались только я и Пивогоров.
      Глава Х (600).
      - ...ХЕР он завтра на площадь придет, этот умник, помяни мое слово! произнес вдруг Панкратий Аристархович задумчиво. - Видывал я таких говорунов на фронте - как рассуждать о зле, так они первые, а как с этим самым злом бороться, так их и близко не увидишь...
      Мы собрали оставленные на столе чашки и стаканы и перенесли их на кухню.
      - А ты завтра сходи с ребятами. И не бойся никакого зла - ни в милицейской форме, ни в натовской. Оно ведь как раз того и боится, что его перестанут бояться - оно от этого силу свою теряет.
      - Хорошо, - кивнул я, - я схожу. Чего мне бояться?
      Я помог старику помыть посуду и привел в порядок после гостей свою комнату. Спать не хотелось. Мысли расползались, как высыпанные из ведра раки. К незашторенному окну прилипла маслянистая от желтых огней московская ночь и, глядя на неё изнутри молчащей квартиры, я прямо-таки физически начал чувствовать, что даль тиха, столица внемлет Богу, и звезда с звездою говорит...
      - А вы почему не спите? - выйдя на кухню, поинтересовался я у все ещё сидящего за столом Панкратия Аристарховича.
      - Да так... Думаю, - отозвался он. - А вернее - считаю.
      И только тут я заметил, что на столе перед ним лежит исписанный авторучкой лист школьной тетради, на котором были выведены ряды каких-то букв и цифр.
      - Плату за электроэнергию подсчитываете? - предположил я.
      - Число Зверя разгадываю, - спокойно ответил Пивогоров. - Слыхал про такое?
      - Три шестерки, что ли?
      - Они самые.
      - И вы думаете, что можно объяснить их символику?
      - А почему бы и нет? Вот смотри. Число 7 именуется как полнота, его признавал совершенным Пифагор, оно представляет собой законченный цикличный процесс, при котором троичная сущность всегда облекается в четверичную материальную форму. Всё проявленное мироздание пронизано семеричными структурами. Семь символизирует собой совершенный порядок, оно образует базовую серию для музыкальных нот, спектральной шкалы и планетарных сфер, а также главных добродетелей и смертных грехов. Семь - это число небес, число дней недели, число лепестков в волшебном цветике-семицветике, число сказочных братьев Симеонов. Тогда как шестерка - это нечто недостигшее совершенства, оставшееся без Бога и Его благодати. А три раза повтореннное шесть - 666 - это человек, сам себя ограничивший самим собой. Самообоготворившаяся тварь - воцарившаяся неполнота, желающая завладеть всем. Но в ней нет жизни, а есть только вечное повторение одного и того же - я, я, я; в противоположность жизни Пресвятой Троицы Отца и Сына и Святого Духа.
      - А что обозначает число завтрашнего дня?
      - 19 августа? Не бойся. Древние традиции связывают это число с идеей "солнечного делания", это благоприятное число. И кроме всего прочего, это праздник Преображения Господня, а Господь способен преобразить даже самое сильное Зло - в Добро, не забывай об этом.
      И собрав со стола свои мудреные писания, Пивогоров поднялся с места, давая понять, что наша беседа окончена и время ложиться спать...
      Глава w (800).
      ...О МЕГАфоне вспомнили только когда уже шли по Красной площади к храму Василия Блаженного, возле которого за минувшую ночь были выстроены гигантские подмостки для предстоящего концерта и стиходрома. Площадь была забита молодежью, у большинства были прицеплены на лбу белые изображения мишеней, и чтобы не потеряться в толчее, мы старались пробиваться кучкой, держа друг друга за руки.
      - А где Анаврин? - спросил я, вспомнив вчерашнее предположение Панкратия Аристарховича. - Не пришел?
      - Да и хрен с ним, - проворчал в ответ Берлинский. - Для него Внутренняя Монголия всегда была важнее России.
      - Он что - уехал? - не понял я.
      - Считай, что он к нам и не приезжал, - проворчал тот и принялся с усердием прокладывать путь сквозь толпу парней с заклепками на кожаных куртках и петушиными гребнями на головах.
      Не было с нами также и отца Мирослава с Аней...
      Глава Ц (900).
      ЦЫганского хора мы среди выступающих не увидели, зато вылетевшая, как шестисотый мерседес, на эстраду Лалка Бухачева, на которой широкой поповской рясой болтался бесформенный черный балахон до пят, а на лбу белела прикрепленная бумажка с нарисованной мишенью, спела в паре с одевшим прямо на голое тело крупноячеистую авоську Форелием Лимонтьевым старую песню о своем главном, аранжированную под моду шестидесятых годов при помощи шести разнокалиберных гармошек:
      Городок наш - ничего,
      населенье - таково:
      сексуальные меньшинства
      составляют - большинство...
      В конце их выступления над красной кремлевской стеной выдвинулась ввысь раздвижная крановая стрела с огражденной круглой площадкой на конце, и там, на ней, все без труда узнали массивную фигуру своего Президента, на лбу которого, так и не сумев закрыть собой его знаменитую седую шевелюру, различался белоснежный кружочек мини-мишени. Дождавшись окончания песни, он медленно, словно делая небу "козу", воздел к небу свою двухпалую руку и громким, усиленным динамиками голосом, провозгласил: "Я - с вами! Я - с вами!"
      Сразу же после этого, рассылая во все стороны улыбки и воздушные поцелуи, на помост выбежал одетый в короткий прозрачный пеньюарчик Ирис Борисеев, показавший в сопровождении танцевальной группы "Моя голубятня" отрывок из своей новой программы "Любая голубовь". Закончив выступление, он представил зрителям восходящую звезду российской эстрады - Сергея Афродитова, сказав при этом, что бьющее гейзером творчество этого нежного, как шоколадные пенки, артиста вошло в данный момент в такой видимый всем невооруженным глазом апогей, которому позавидовали бы Гейне, Гей-Люссак и все жители Гейдельберга вместе взятые. И что вообще, мол, если во время выступлений этого певца устанавливать в зале счетчики Гейгера, то от излучаемого им любвеобилия они будут зашкаливать так, что хоть "э-ге-гей" кричи.
      И напевая про себя это "э-ге-гей, гей-гей", он игриво удалился за возведенные на краю помоста кулисы, а его протеже, чувственно обхватив тонкими пальцами цилиндр микрофона, поднес его ко рту.
      Поблескивая накрашенными губами и перламутровым макияжем, Афродитов, жеманясь и постреливая подведенными глазками, исполнил несколько придыхательных песенок, и только после этого было объявлено о выступлении участников стиходрома. Право открыть его было предоставлено двум известным поэтам-шестидесятникам - Евмену Евнушенко и Андрону Возгласенскому. При этом первый из них, прежде чем с завываниями и пришептываниями прочитать стихотворение о ржавеющей изнутри статуе Свободы, сообщил собравшимся, что он буквально полчаса тому назад прилетел в Москву из Штата Вирджиния, где в знак протеста против агрессии НАТО в Сенокосово выставил сразу 15 двоек студентам-филологам Ричмондского университета, в котором он всего за пять тысяч долларов в неделю вынужден преподавать им современную русскую литературу. А второй заметил, что видя перед собой вздыбленный эрекцией фаллос микрофона, он всегда вспоминает о распространяющейся по планете эпидемии СПИДа, и чтобы об этом не забывали и остальные, вынул из кармана красивую импортную коробочку и собственноручно натянул на микрофон длинный белый презерватив с торчащей на конце пимпочкой, после чего упер руки в бока и, сощурив один глаз, прокричал в толпу стихотворение "На смерть Ломоносова", начинавшееся словами: "Вы с живого сдирали парик, вдоль ушей пропустив его крик", - сообщив в конце, что оно было написано им ещё в годы цензурного произвола и на самом деле посвящено памяти Пастернака, которого по понятным причинам пришлось замаскировать под образом Михайлы Васильевича.
      И только после этого на помост были выпущены молодые стиходрочц... то бишь, виноват - стиходромцы, первым из которых предстал перед публикой известный поэт-концептуалист Демьян Дрыгов, напоминающий своей внешностью облезлый череп с приклеенной к нижней челюсти бородкой и нацепленными на пустые глазницы очками-хамелеонами. Ощерив редкие кривоватые зубы, он прочитал заключительную главу из своей новой поэмы "П...здец во стане русских воинов", имеющую отдельное название "Сон полка":
      ...На блок-посты - Великая Дремоть
      сошла, как наважденье, как химера.
      И взять бы хлыст да спящих отпороть
      (чтоб не нарушали Устав караульной службы),
      да только нет в войсках Милицанера.
      А потому, крадясь с большим ножом,
      пришла к ним смерть - к таким, во сне сопящим
      меж часовых протиснулась ужом
      и, скорчив рожу, крикнула: "Ужо!
      Ужо я вас почикаю тут, спящих!.."
      Уже под конец выступления Дрыгова мне почудился льющийся откуда-то сверху тяжелый монотонный гул и, подняв голову, я посмотрел в небо. Пересекая озаренную солнцем синеву, там черной вороньей стаей тянулись в сторону Сенокосова восемь тысяч начиненных смертью натовских бомбардировщиков.
      Я огляделся по сторонам. Подчиняясь всеобщему духу тусовки, толпа завороженно внимала выступающему, не обращая внимания ни на какие самолеты над головой. И я тоже стал смотреть на сцену.
      Следующей к одетому в презерватив микрофону подошла украинская поэтесса и, как она сама о себе добавила - "прэдставныця ордэна куртуазных бубабыстив" - Роксана Забодужко, прочитавшая объемный рифмованный манифест под названием "Монолог Хохлуши", начинавшийся с такого признания:

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7