Шарль Пеги о литературе, философии, христианстве

Протоиерей Павел Карташев (П. Б. Карташев )

Шарль Пеги о литературе, философии, христианстве: Научная монография

Новый шаг в изучении наследия Шарля Пеги

(предисловие от редактора)

На рубеже XIX-XX веков и в первые десятилетия последующего периода во французской литературе возникает стойкая потребность преодоления декадентских настроений, которые так ярко выразились в философии, литературе, даже обыденной культуре, сформировавшей своего рода требования к стилю жизни интеллигента. Писатели разных направлений и стилей от реалистов до символистов ищут опору или в традициях прошлого, или в настоящем, или в прогнозировании будущего, или в их объединении. Так возникают четыре линии во французской литературе, в которых художественный метод отступает на второй план перед концепциями истолкования мира и человека: католическая (П. Клодель, Ш. Пеги), националистическая (М. Баррес, Ш. Моррас), научно-фантастическая (Ж. Верн), унанимистическая[1] (Ж. Ромен).

Среди писателей, стремящихся к преодолению декадентской переоценки ценностей через опору на традиционные ценности католицизма, один из самых значительных – Шарль Пеги (Peguy, 1873-1914), в молодости социалист-утопист, перешедший затем на позиции католицизма, хотя по ряду вопросов расходился с Церковью. Пеги был редактором, составителем, одним из авторов и издателем журнала «Двухнедельные тетради» («Cahiers de la quinzaine») с 1900 г. до своего ухода на фронт в августе 1914 г., где он погиб в бою. В этом журнале он, в частности, опубликовал важнейшие произведения Ромена Роллана: «Героические жизни» («Жизнь Бетховена», «Жизнь Микеланджело»), начало цикла «Театр Революции», роман-эпопею «Жан-Кристоф»[2].

Для французов Пеги – славное имя. Его гибель в самом начале Первой мировой войны воспринимается как пример высокого патриотизма. Столь же высоко оценивается стиль как художественных произведений Пеги (драма «Мистерия о милосердии Жанны д'Арк» – «Ее Mystere de la charite de Jeanne d'Aro, 1910; и др.), так и его публицистических и литературно-критических статей. Его жизни и творчеству посвящено множество исследований, появлявшихся с момента его гибели в течение всех последующих десятилетий вплоть до нашего времени[3]. С 1915 г. начало издаваться полное собрание сочинений писателя, завершенное в 1955 г. 20-м томом[4]. Парижское издательство Галлимар в 1970-1980-х годах выпустило четырехтомное издание, в один из томов которого вошли поэтические произведения[5], а в три следующих – проза Пеги[6]. Это собрание сочинений Пеги занимает в совокупности более 7000 страниц (тексты и комментарии) и образует научную основу для изучения наследия выдающегося писателя.

В России имя Пеги было известно еще при его жизни. В советский период оно неизменно соседствовало с именем Ромена Роллана[7], о религиозности Пеги обычно даже не упоминалось, о его произведениях и критических статьях говорилось мало[8].

В последнее время опубликованы переводы, позволяющие русскому читателю составить свое мнение о столь заметной фигуре во французской литературе[9]. Появились работы Т. С. Таймановой[10], основательно изучившей творчество Пеги и убедительно его проанализировавшей.

В это же время велась интенсивная работа над диссертацией о взглядах Пеги в Москве П. Б. Карташевым. Собственно, началась она еще в советский период, когда в 1990 г. были опубликованы фрагменты из эссе Пеги «Предрассветной порой», сопровождавшиеся вступительной статьей П. Б. Карташева[11]. В последнее время П. Б. Карташев опубликовал серию статей о Пеги[12] и в 2007 г. защитил в Московском педагогическом государственном университете диссертацию «Шарль Пеги – литературный критик». Диссертация П. Б. Карташева представляет собой оригинальное и серьезное научное исследование литературно-критических взглядов Шарля Пеги. В ней анализируются мировоззренческие основы литературно-критических взглядов Пеги в широком культурном, философском, литературном контексте; рассматриваются литературно-критические работы Пеги, посвященные французским писателям – Виньи, Золя, классицистам и романтикам и т. д. – в аспекте становления «современного метода» литературоведческого исследования; анализируются подходы Пеги к интерпретации произведений классиков мировой литературы, его идеи о смысле и задачах науки о литературе и литературной критики. Текст диссертации составил основу данной монографии.

Обращает на себя внимание то, что автор диссертации и монографии отец Павел Карташев – протоиерей, настоятель Преображенской церкви с. Большие Вяземы, Председатель Миссионерского отдела Московской епархии Русской Православной Церкви, член Координационного совета по связям Министерства образования Московской области и Московской епархии, преподаватель Коломенской Духовной Семинарии.

Поэтому его диссертация особая: она развивает новую линию отечественного литературоведения – так называемое религиозное литературоведение. В прошлом, например, во времена Шарля Пеги, такие работы были, и статьи самого Пеги об этом свидетельствуют. Отечественный пример – статьи Н. Страхова. Но само литературоведение за сто лет изменилось, поэтому новые работы в этом направлении неизбежно будут несколько иными. Такие труды уже появились, например, монографии, статьи и докторская диссертация молодого, но уже отмеченного Государственной премией РФ литературоведа А. Б. Тарасова, посвященные праведникам и праведничеству в русской литературе, прежде всего в творчестве Л. Н. Толстого.

Если попробовать определить, в чем заключается главный вклад в развитие религиозного литературоведения, сделанный П. Б. Карташевым в диссертации и данной монографии, то здесь возможна следующая формулировка: исследователем обоснована концепция христоцентричности на примере творчества, литературно-критических взглядов Шарля Пеги. Работа перекликается с мыслью Н. А. Бердяева в «Экзистенциальной диалектике божественного и человеческого»: «Ш. Пеги может… считаться предшественником религии Духа»[13].

Значимым представляется также и то, что в работах П. Б. Карташева о Пеги демонстрируются возможности тезаурусного анализа в литературоведении.

В целом книга может привлечь внимание не только литературоведов, но и специалистов в различных областях гуманитарного знания, так как одно из достоинств мышления автора – стремление к синтезу гуманитарных сфер.

Профессор Вл. А. Луков

Введение

Шарль Пеги (Charles Peguy, 1873-1914) получил широкую известность во Франции еще при жизни; первые высокие оценки его творчества – монументальных поэм и пространных эссе – прозвучали в 1911 г., когда «Мистерия о милосердии Жанны д'Арк» была выдвинута на соискание Большой литературной премии Французской Академии. Об авторе тогда писали все газеты, одни критики горячо им восхищались, другие оценивали резко отрицательно. Спустя без малого три года известие о героической гибели на фронте в сентябре 1914 г. воина-трибуна, облетев Францию, покрыло имя Пеги новой славой и на время привлекло внимание самых разных читателей, даже и далеких от серьезной литературы, к его поэзии и прозе эссе. Вскоре отрывки из его поэм – о героях, павших «за свой очаг и кров»; о надежде как христианской добродетели и о надежде паломника на заступничество Божией Матери – стали непременно включаться в хрестоматии и учебные пособия. Впрочем, составители сборников по истории литературы выбирают и до наших дней в основном одни и те же небольшие отрывки из величественного стихотворного наследия поэта.

После Первой мировой войны и в течение 20-30-х годов XX века эссеистика Пеги, с которой образованная Франция знакомилась благодаря многочисленным изданиям его избранных сочинений, оказывала сильное влияние на умы современников и отчасти даже на эмоциональное состояние думающей и совестливой части общества. Росла военная мощь Германии, национал-социализм внушал многим страх и отвращение, и почти непонятое когда-то, но вполне оцененное потомками пророческое служение Пеги в качестве офицера запаса, который добросовестно готовился к войне с Германией в 1910-е годы, и в качестве автора страстных «очерков», своеобразных пламенных «речей», порой разящих сарказмом, часто скорбных, и часто возвышенных по тону и смыслу, а иногда ностальгических и мягких, вдохновлявших людей на защиту ценностей и идеалов славного прошлого державной и религиозно неравнодушной Франции, все в совокупности, и перо и оружие, способствовало тому, что Пеги у себя на родине постепенно вырастал из простой литературной знаменитости и из одного из героев войны, хотя и причисленного к кавалерам Ордена Почетного Легиона, в фигуру большего масштаба. Позже единомышленники увидели в нем нового Ноя, настойчиво воссоздававшего ковчег национальной культуры среди беспечности «прекрасной эпохи» и безответственности социалистического пацифизма. Общественная деятельность поэта и мыслителя и напряженная патетика его творчества вместе составляют убедительное единство слова и дела, речи и подвига, которое во Франции и везде, где переводят и изучают сочинения Пеги, считается не страницей только, пусть и яркой, истории литературы, но живым явлением культуры, продолжающимся фактором ее развития.

Такова судьба не сданных в архив классиков, и Пеги, рассуждавший об участи авторов, не услышанных, не замеченных по смерти или о живущих и по отшествии из этого мира, не желал себе самому забвения в грядущем, задумывался о судьбе своих трудов. Будущее оказалось в целом благосклонным к нему: он и в начале XXI века переиздается, изучается и даже буквально расширяет круг своего жизненного пространства – по-прежнему переводится и читается в США и Италии, Германии и Японии, а среди некоторых новых для себя стран открывает и Россию. В эссе «Параллельные просители» (1905 г.), отстаивая необходимость сохранения классической греческой поэзии в системе преподавания словесности во французской школе, Пеги писал: «Поэт, хранимый в рукописи, неведомый, непрочитанный и, может быть, неудобочитаемый, в каком-нибудь забытом монастыре все же не считался поэтом забытым или мертвым. Неизвестный благочестивый монах, заслуживающий нашей вечной признательности, мог оберегать рукопись, переписывать ее, передать ее нам, наконец. И поэт не умирал, он жил для будущего человечества. Поэт признанный, понятый, классифицированный, каталогизированный, пребывающий на полках этой бесплодной библиотеки Эколь Нормаль[14], но уже нигде в другом месте, не спрятанный в каком-либо сердце, это мертвый поэт»[15].

В аннотации к недавно вышедшему во Франции сборнику «Шарль Пеги, писатель и политик» говорится: «Спустя более века после начала издания «Двухнедельных тетрадей»[16] Пеги все еще не имеет своего места в кругу великих французских художников слова. Его творчество, слишком мало изученное, объединяющее поэзию и прозу классические и новаторские одновременно, связывает собой век XIX-й и XX-й. Политическая мысль Пеги одно время вызывала чувство неловкости, считалась невразумительной: исследования, включенные в настоящий сборник, обнаруживают ее актуальность и ясность. Они помогут рассеять заблуждения, созданные Историей»[17].

Статьи для сборника написаны известными и начинающими филологами, историками, юристами, посвятившими свои научные труды – статьи, диссертации, монографии – или непосредственно Пеги, или его эпохе, или сквозным темам, в освещение которых автор внес вклад. Составитель сборника Ромен Вессерман в течение ряда лет является одним из руководителей «Общества друзей Шарля Пеги». Мнение Вессермана и его коллег о неопределенном положении писателя в истории родной литературы заслуживает внимания. Очевидно, что Пеги во Франции нисколько не забыт: «Общество» его друзей, основанное в 1942 г., существует до сего дня, проводит «Генеральные ассамблеи», научные конференции и семинары, издает семестровые бюллетени-альманахи, готовит сборники научных трудов.

А в общем, в течение почти ста лет отрывки из поэм Пеги школьники разучивают наизусть и студенты-гуманитарии осведомлены о нем вряд ли хуже, чем о великих Поле Клоделе и Марселе Прусте или о знаменитых Морисе Барресе и Ромене Роллане, и наверное лучше, чем о менее прославленных Валери Ларбо, Луи Эмоне или Поле-Жане Туле, если говорить о современниках, перемещение которых из категорий малых в великие и обратно в принципе возможно во времени; случалось не раз, что новое поколение прочитывало писателя заново. Но Пеги, на наш взгляд, не ждет лучшего прочтения и какого-либо воздаяния по заслугам. Динамика его внутренней жизни сопротивляется усилиям эрудиции вознести его на подобающее ему место, то есть тому, что он всегда презирал и высмеивал – он не дается классификации, ускользает от дефиниции, от окончательности. Его место во французской литературе – не занимать неподвижного места. Католик, обличающий духовенство; социалист, восстающий на стадную партийную солидарность и продажность; поэт традиционных форм, взрывающий изнутри странным завораживающим стилем, в котором оригинальность граничит с ненормальностью, устоявшиеся понятия о мере и объеме – такими и подобными противоречиями отличается Пеги от всех, кого легко и удобно вмещать в готовые, апробированные в университетах окончательные наименования – термины и определения. Он симпатический ученик Бергсона: сам не носит и никого и ничто не облекает в готовое платье.

Пеги любил ходить, и он сочинял шагая. В ритме его размеренной упругой ходьбы складываются шеренги александрийского стиха, собираются в катрены как в пехотные отделения или взводы, и уходят в мир замков Луары (в стихотворении «Замки Луары»), в начало истории Парижа (в поэме «Гобелен о Святой Женевьеве и Жанне д'Арк») и далее, через Шартр (в поэме «Вручение долины Бос Шартрской Божией Матери»), в чистый утренний край, что насадил Господь Бог «в Едеме на востоке» (Быт. 2, 8), – в поэме «Ева». Многие из друзей поэта оставили воспоминания о длительных прогулках с ним по улицам и набережным Парижа. Пеги – это странник, но не ветром гонимый; он, безусловно, подвижник, но не движения, а идеи; человек, идущий узким путем («… узок путь… в жизнь…» – Мф. 7, 14), устремленный к цели паломник и пехотинец. Когда больше паломник, пересекающий бескрайние пшеничные поля в направлении Шартрского собора; когда явно воин, шагающий в строю во время летних сборов дорогами Иль-де-Франса в сосредоточенном предчувствии надвигающейся войны. Направляясь к собору вдумчивым богомольцем и при этом себя называя пехотой, он обращается к Деве Марии:

Вы видите, что нам с дороги не свернуть,

Идем мы в зной и дождь, глотая пыль и грязь.

В безбрежной широте, где только ветра власть

Национальный тракт – это наш узкий путь. < … >

Идем мы впереди, а руки вдоль штанин.

Но это не парад, и нет трибун и слов,

Шаг ровный и прямой, ни впадин, ни холмов,

По видимой земле до завтрашних равнин.

Пехота – это мы, вы не теряйте нас,

Смотрите, мы идем сюда со всех полей,

Двадцать веков крестьян и двадцать – королей

В плюмажах и шелках, и в платьях без прикрас…

Столп несекомый, Матерь-Дева, вторит вам

В долине Бос другая башня до небес,

Громадный колос – а под ним колосьев лес —

Неколебимо рвется к чистым небесам. < … >

Вот мы все ближе к вам, Парижа гул утих.

В столице, там, у нас, правительство и свет.

Потерянные дни и суета сует,

И деспотизм свобод, безбрежных и пустых.

Но в сердце города живет иной Собор,

Он тоже Матери Христовой посвящен,

Рекой времен омыт и в вечность вознесен,

И окружен прозрачным кружевом опор.

Как вы царите здесь над морем зрелых нив,

Так выситесь вы там над волнами голов.

Над жатвою торжеств и над страдой гробов,

Что к вашей паперти выносит дней прилив[18].

Одной из главных тем, занимавших Пеги-эссеиста на протяжении последних восьми-десяти лет его жизни, является тема воплощения Сына Божия, таинственного и реального соединения Его божественной природы и человеческой. Из этого основного видения, неизменно волновавшего автора и побуждавшего его ко многим размышлениям, сравнениям, аналогиям, возникали и раскрывались на страницах эссе и производные темы: сочетания духовного и материального, невидимого и ощутимого, а также через углубленное проникновение в созерцание момента встречи, темы «начал». Начал, то есть зачинания и распространения нового мировоззрения или рождения религии, становления новой исторической эпохи, укоренения нового в прежнем, возрастания одной культуры в недрах предыдущей. Пеги видит будущий Париж в колыбели Афин и Рима, а силу и всемирное значение последних связывает с тем, что в истории мира произошла встреча и плодотворное слияние античной мудрости и римской мощи с источником откровения, оберегавшимся до известной поры народом Израиля.

Но привлекала внимание Пеги и другая тема, о важности которой он писал в своих философско-богословских и исторических «Диалогах…», – тема «воскресения Христова». Из нее таким же образом, как и из «инкарнационной», возникали производные: всегда чудесного, победного возобновления жизни, перехода от предвзятых и окаменевших, неподвижных принципов науки, педагогики, стереотипов общественно-политической деятельности к чуткому и творческому, антисистемному восприятию и выражению сокровенного движения жизни. Подобные идеи и настроения витали, как говорится, в воздухе Франции кануна Первой мировой войны. Интуитивизму, сформировавшему отчасти интеллект Пеги, в научной среде сопутствовали, а затем вытесняли его во многом близкие ему персонализм и экзистенциализм. Габриель Марсель также считал, что нельзя «загонять в прокрустово ложе системы те мысли, которые невозможно изложить, следуя традиционным ритмам спекулятивной архитектоники»[19]. Он вместе с Пеги, не мыслившим что-либо сокращать и упорядочивать в своих текстах ради достижения сжатой концептуальной четкости и строгости, стремился (Пеги об этом точно такими словами не заявлял, но именно так точно поступал) «побудить читателя вновь пройти <с автором> той дорогой, которой <автор> сам когда-то шел, вместе со всеми ее поворотами, со всеми каменистыми выступами».

И воплощение, и воскресение, и все «действия того же механизма» (Пеги), наблюдаемые в природе и культуре, выступают по сути некими событиями «перехода», собственно «пасхой» (от еврейского «пэсах», производного от глагола, первоначально означавшего, среди прочих значений, «перескочить», «перешагнуть») – то есть «скачком» или прорывом в иное бытие, в котором, при сохранении существенного в прежнем, жизнь получает совершенно новое качество. Душевное состояние и особенности творческого метода и мировоззрения Пеги бунтуют против окончательных, веских научных слов о нем. Он не вмещается в какую-либо эпоху, школу или течение, но по неоднократно высказывавшемуся мнению, принадлежит в той или иной мере всем эпохам Франции. Он несет в себе некую ускользаемость; его душа отражает постоянные исхождение и изменение, будучи созерцательницей и выразительницей сокровенного движения жизни, которая есть возрастание, феномен одновременно мистический и органический. Поэтому Пеги так непримирим к «мистической успокоенности» некоторых гордых своей верой христиан. Считая себя принадлежащим к Католической Церкви, он, по мнению русского философа и историка Г. П. Федотова, опубликовавшего в 1927 г. статью «Религиозный путь Пеги» в журнале «Путь»[20], восставал против чувства правоты и нравственного окаменения своих верующих современников и видел сущность духовного подвига в «вечной обеспокоенности», в покаянии и совестливом самоиспытании, которые предохраняют душу от привыкания к жизни, от окостенения.

Описываемые свойства Пеги представляют его вечно юным, незавершенным ни в каком плане, а значит и трудно поддающимся сравнению, если только с такими же, как он, поэтами искреннего порыва, начинания, пути. Об этих чертах творческого облика Пеги, перекликаясь с Федотовым, пишет С. С. Аверинцев в статье «Две тысячи лет с Вергилием»[21], называя французского поэта замечательным, «ни на кого не похожим».

Во Франции, в Италии, Германии, США за десятилетия после гибели Пеги о нем накоплена внушительная литература просветительского и научного характера. В Великобритании в 1992 г. вышел сборник выдержек из публицистики Пеги[22]. В России, как было сказано выше, Пеги только начинают открывать: переводить, комментировать и оценивать. Одна из первых публикаций о Пеги с переводом фрагментов из эссе «Предрассветной порой» увидела свет в 1990 г. в сборнике РГБ «Культура в современном мире»[23]. В 1995 г. в Санкт-Петербурге был создан научно-исследовательский Центр Жанны д'Арк – Шарля Пеги, работой которого руководит Т. С. Тайманова. Исследовательница с 1989 г. публикует статьи о Пеги. В 2001 г. Центр выпустил комментированный перевод эссе «Наша юность» и драмы «Мистерия о милосердии Жанны дАрк» с обстоятельным предисловием Т. С. Таймановой[24]. В 2006 г. Т. С. Тайманова защитила в СПбГУ докторскую диссертацию на тему «Шарль Пеги: философия истории и литература»[25]. О Пеги кратко, но ярко писал С. И. Великовский в антологии «Французская поэзия XIX-XX веков»[26]. В 2006 г. вышла книга избранных переводов из прозы, мистерий, поэзии Пеги, составленная Д. Рондони, Т. В. Викторовой, И. А. Струве[27].

Стиль Пеги естественно выражает внутреннее состояние его целеустремленной, но не ослепленной целью, а ищущей и вдумчивой души. Вполне закономерно автор находит для себя жанр, способный наиболее адекватно претворить и донести до читателя его интуиции и раздумья: в эссе он ничем не скован, предметы его внимания в свободном потоке слов перетекают один в другой, противопоставляются друг другу или слагаются в усиливающие смысл параллели, открывают неожиданные ракурсы для лучшего понимания авторского замысла. Мыслительная работа Пеги в его эссе синкретична; это не насильственное соединение ушедших далеко в разные стороны путей; не произвольное всесмешение, предпринятое полуобразованностью, но непосредственное рассмотрение явлений культуры в их неоформленном, неспециальном виде, как будто в первоначальной (рождающейся в сознании) нерасчлененности. Пеги предстает философом и богословом в разговоре о литературной критике, и во всяком ином – философском, религиозном, общественно-историческом дискурсе – искусным полемистом, красноречивым оратором, прозаиком. Его литературная критика, говорящая о себе живой образной речью, есть по этому признаку явление художественное, но постоянно возносящее свое изящество на высоту метафизических обобщений.

В силу интуитивно-целостного и образно-лирического восприятия и осмысления автором тем и вопросов, которые волновали его правдолюбивую и социально активную натуру, о каждом из содержательных аспектов его эссеистики можно сказать, что в них (например, в интересующей нас литературной критике) просматривается весь Пеги. Его литературно-критические и историко-литературные взгляды сложились в процессе сосредоточенного чтения-любования и в размышлении над произведениями таких авторов, которые давно и всесторонне изучены в мировой культуре и в России в частности. Пеги писал в основном о Корнеле, Расине, Паскале и Гюго, в меньшей степени о Гомере, Софокле, Вергилии. Классик французской литературы в литературно-критических фрагментах своих эссе проявил себя и как яркий мыслитель – богослов и философ, и как тонкий лирик, говоривший о чужих стихах и трагедиях настолько поэтично, что его строки о знаменитых авторах обрели самостоятельную художественную ценность. Взгляды и высказывания Пеги явились реакцией протеста против рационализма и мелочной сухости материалистической и позитивистской идеологии и оказали безусловное влияние на развитие научных и критических методов и критериев осмысления литературы в XX веке, вплоть до нынешнего времени, вводя в центр внимания ученых и критиков вопросы онтологического и аксиологического характера, выдвигая на первый план эмоционально-рецептивное и содержательно-смысловое измерение искусства слова.

Своеобразие литературной критики Ш. Пеги определяется двумя основными факторами влияния: христианским вероучением, сформировавшим христоцентричность мировоззрения Пеги, а именно его инкарнационно-пасхальный взгляд, под углом которого он старается осмыслить явления культуры и произведения литературы; и философией интуитивизма, под воздействием которой сложился оригинальный литературно-критический подход Пеги к литературной классике. Литературная критика Пеги сформировалась в отрицании и преодолении методов и понятий культурно-исторической школы в литературоведении, а также позитивистской по духу «университетской критики» Г. Лансона и др. Литературно-критическое наследие Пеги является осуществлением интуитивно-целостного подхода к постижению смысла литературного произведения, «осмыслением откровения» о произведении, о его формально-содержательном априорном единстве, которое дается критику до специфической профессиональной рефлексии, подвергающей читаемое анализу.

Глава 1

Мировоззренческие основы литературно-критических взглядов Шарля Пеги

Пеги жил и трудился на рубеже XIX и XX столетий, в эпоху торжествующего наступления на европейскую цивилизацию материалистической идеологии и окончательного утверждения во Франции республиканского светского строя. Человек впечатлительный и до страдания серьезный, Пеги не мог хладнокровно наблюдать, как дух индивидуализма, меркантилизма и «деспотия временных благ»[28]постепенно овладевали его родным народом и разлагали его; как новые политико-экономические, либеральные отношения в обществе вытесняли остатки прежней социальной иерархии – ко всему этому он относился болезненно. В эссе «Предрассветной порой» он противопоставлял расслаивающейся по мелким интересам современности сплоченность «средневековой вселенной», основанной на единой для всех ее обитателей, от пахаря до монарха, христианской вере. Пеги посчастливилось родиться в провинциальном Орлеане, в атмосфере, писал он в эссе «Деньги», «старой Франции», в местечке, чудесно хранившем, как ему позднее казалось, облик и душу прежних времен – древней Галлии, римской провинции, затем постепенно крепнувшего феодального королевства, и наконец величественной державы, одним словом, страны незыблемых преданий, оберегающей просто и строго отеческое как залог национальной самостоятельности и цельности. Отеческое для Пеги было исполнено предельной значимости. Через поиски утраченного отцовства он надеялся соединиться с родом, предками, нацией, «непреходящим» образом мира.

Мальчику, родившемуся в январе 1873 г., едва минуло десять месяцев, когда умер его отец, инвалид франко-прусской войны 1870 г. Пеги воспитывался в семье двух неутомимых тружениц, бабушки и мамы, занимавшихся плетением соломенных стульев. В начальной школе и в лицее мальчик всегда был в числе первых учеников: трудолюбие вошло в него, как говорится, с молоком матери. В 1894 г. он поступил, правда с третьей попытки, в лучшее учебное заведение Франции тех лет: в Высшую педагогическую школу (Эколь Нормаль). Активное участие в работе социалистических объединений студентов, страстное желание незамедлительно участвовать в установлении справедливости в обществе все более отвлекали социально ангажированного студента от научной карьеры. Ему не удалось защитить диплом, зато он достаточно успешно испытал себя в издательском деле и с 1900 г. до конца жизни выпускал так называемые «Двухнедельные тетради» в качестве директора и ведущего автора.

1.1. Приближение к главным темам творчества – патриотизму и христианству – в эссе «Предрассветной порой»

В первых номерах тетрадей, в многостраничных и свободных по стилю хрониках, Пеги заинтересованно и пристрастно обсуждал проблемы социалистического движения. К 1905 г. иная проблематика стала вытеснять увлечение социалистическими идеями: по мере внутреннего мужания, углубления взглядов на мир, национальную историю, самосознание гражданина и патриота, он обращается к великому прошлому своей родины. Внешним поводом к этому обращению послужили тревожные симптомы растущей военной угрозы со стороны Германии: в частности речь Вильгельма II в Марокко, содержавшая резкую критику политики Антанты, прежде всего Франции и Англии. Пеги, как явствует из эссе «Предрассветной порой», родился в «пораженческой обстановке»; страшный след войны – смерть отца – в раннем детстве ранил его жизнь. Неслучайно, что проводимый автором в эссе «Деньги» условный рубеж между старым прочным миром и продажной современностью приходится как раз на послевоенные годы.

Итак, предчувствие войны пробудило в Пеги задушевные впечатления детства. Он начал вспоминать, медленно открывать для себя через детские годы просторы истории и ценность того содержания, того смысла жизни, который животворил прошедшие века, вызывал любовь и предлагался в пищу, «первоосновный хлеб» десятков поколений, населявших родную землю. Эссе «Предрассветной порой» (1905) знаменует возвращение Пеги и к патриотическому воодушевлению детских лет, и к христианской вере. Поэтому исследование мировоззренческих основ литературно-критических взглядов Пеги необходимо начать с анализа этого текста.

В зрелые годы творчества Пеги проявил себя как крупный религиозный поэт и мыслитель со своеобразным, оригинальным подходом к религиозной теме. В славных страницах национальной истории и литературы, запечатлевших напряженные моменты судьбы народа, судьбы, постепенно вырастающей во времени, он искал непреходящее содержание, созерцал и описывал феномен связи – то есть буквально религии[29] – посюсторонней и привременной действительности с бессмертием, вечной памятью, неоскудевающей силой любви и попечения о человеке. Пеги ставил перед собой грандиозные цели и осуществлял их в монументальных творениях: знаменитая поэма «Ева» – известная каждому французскому школьнику по отрывку о блаженной гибели солдат за родной очаг – насчитывает около 10 тысяч строк; впечатляют своими размерами и эссе, посвященные фундаментальным мировоззренческим вопросам, проблемам богословия, философии и истории («Диалог истории с душою во плоти», «Клио. Диалог истории с языческой душой»); своеобразию французской культуры и проблемам литературы («Виктор-Мари, граф Гюго», «Деньги»); картезианской философии, бергсонизму, трактовке религиозных догматов и «философии литературы» («Очерк о г-не Бергсоне и бергсоновской философии», «Общий очерк о г-не Декарте и картезианской философии»),

В эссе «Предрассветной порой» сосредоточены очень важные и характерные для зрелого Пеги темы и идеи. Для русского читателя данное произведение представляет еще и специальный интерес: в нем речь идет, среди прочего, о России и первой русской революции, которую Пеги воспринял как одно из главных событий эпохи. Революция обнаружила некое существенное нестроение, насквозь поразившее весь «современный мир»: раздвоение действительности на надстройку и базис, на косную массу и на творцов доктрины, проводников раскола, фактически спародировавших истинное расслоение бытия на два плана: материальный, феноменальный, и невещественный, одушевляющий материю.

Проблематика эссе «Предрассветной порой» значима в аспекте теологии, философии, литературоведения. Если полагать, что подлинная культура человечества непосредственно связана с осмысленной, то есть стремящейся к «несрочности», нетленности жизнью произведений человеческого ума и сердца, то мысли Пеги о соединении материальной и имматериальной «половин бытия», о внутренних «пределах» явлений внешнего мира прозвучат как актуальные и глубокие ответы на те проблемы, что волнуют и сегодня мыслящих людей во всем мире.

Стилистическое своеобразие прозы Пеги нередко препятствует пониманию хода его мыслей. Но для Пеги важен именно ход, постепенность прихода от повода и причины к некоему выводу. Помимо особенностей стиля в эссе Пеги наблюдается и некоторая композиционная необычность. Мало того, что их чтение требует терпения, потребного для усвоения и преодоления настойчиво повторяющихся уточнений исходного положения, оно требует еще и вдумчивого внимания на уровне тематическом. Чтобы не заблудиться в аналогиях и реминисценциях, читателю надлежит сосредоточенно следить за взаимообусловленностью основных идей.

Истинная революция, по описаниям Пеги, есть такое массовое явление, которое вернее всего следовало бы назвать всеобщим откровением, и она отличается среди прочих одним свойством – мирным характером свершающегося преобразования жизни. Пеги с тревогой и негодованием, обрушиваясь на безответственность революционеров-интеллектуалов, предупреждает, что энтузиазм интернационалистов очень опасен. Уже в 1905 г. Пеги предсказывал, что невзвешенные «мечты», гремящие в «Интернационале», грозят разразиться «кровавым потопом». Эти «мечты», как утверждает Пеги, действительно не были взвешены теми, кто их взлелеял. Иными словами, не учитывалась весомая реальность, груз бренного естества. Но учитывать действительность, пусть неприглядную, «низость», по слову Паскаля, материального существования – жизненно необходимо. Теоретические спекуляции на живом теле человеческого рода во имя «спасения во времени», то есть во имя сытости плоти, парадоксально оборачиваются бедой для плоти, мерзостью запустения для материального мира. Пеги пытается убедить современных читателей в том, что истинно культурное воззрение на жизнь не считает условностью или вымыслом ни нетленное «величие» человека и человечества, ни их «низость», что оно исходит из концепции двойного бытия – единства, состоящего из мира видимого и мира невидимого. В связи с этим убеждением он ставит и обсуждает важную для него проблему гениальности. Пеги недоумевает, как необъяснимое, имматериальное, невидимое живет и творит в материальном, чувственном?

В тексте эссе «Предрассветной порой» еще нет разъяснений на этот счет, они придут позднее, в других текстах; здесь же мысль автора не останавливается на какой-либо убедительной картине взаимодействия духовного и плотского начал. Невидимое, направляющее и поддерживающее жизнь видимую, представляется Пеги не родом, не поколениями безвестных людей, присутствующих в сознании гениального человека, и не анонимными современниками выдающейся личности (то есть Пеги отказывается от упрощенного исторического объяснения проблемы духовной жизни и тайны исключительного таланта), но силой невыразимой, сокровенной: возможно, совестью, которая названа в анализируемом эссе «вечной обеспокоенностью»; но возможно и Промыслом Божиим. Согласно Пеги, уточняющему свои мысли по ходу изложения, оба проявления невыразимой силы способны организовать действительность и собрать ее компоненты (временные и пространственные) в «связную систему». Впрочем, исторические наблюдения, включенные в текст, свидетельствуют в пользу гипотезы Промысла. Король и крестьянин из Сен-Дени в средние века были удивительно близки друг другу, в чем-то едины. И это единство – для Пеги объективное и совершенное – обеспечивалось их принадлежностью единой вере.

Фрагмент об истинной революции и так называемая тринитарная проблема (Тайна Пресвятой Троицы: единого Бога в Трех Лицах), к которой Пеги только прикоснулся в самом конце «Предрассветной поры», выглядят, поставленные рядом, весьма неоднородными, но в общей смысловой системе текста, в свете хотя бы одной из его конститутивных идей – например, главного значения для жизни, для культуры, для цивилизации полноценного и целокупного соединения невидимого и видимого планов бытия: нисхождения духа в плоть; воплощения Сына Божия; одушевления и возвышения материи – удаленные фрагменты обнаруживают глубокую внутреннюю близость, восходящую чудесно, через смысловые уровни самой жизни, к близости творения и Творца.

Следует отметить, что в эссе Пеги не сделал выбора между «вечной обеспокоенностью» и верой в Промысел. Он встал перед выбором между понятиями действительно чуждыми, что привело его к отречению от веры в историко-экономический прогресс общества. В 1908 г. он открыто вернется к христианству, к католической вере как к своему реальному пути ко спасению. Промыслителен и символичен факт завершения текста ясной и четкой постановкой вопросов о двух природах Господа Иисуса Христа и о едином Боге как Боге в Трех Лицах. К 1905 г. еще не определив твердо направление дальнейших творческих начинаний – в поэзии, в философских раздумьях, Пеги тем не менее вплотную подступил к весьма важным понятиям, при этом восходя от сколько-нибудь знакомого – психологии, истории, этики – к еще неведомому. В результате он остановился на пороге чрезвычайно серьезной области, вершины богословия – тринитарной проблемы, – приоткрывающей свою всеохватную значимость и для людей, идущих к Истине из лабиринтов естественно-научных и философских исканий.

Размышляя о возможности выбора между Промыслом и совестью, Пеги рассматривает как безумие третий путь – неумолимого прогрессизма, в могучем течении которого реализуются диалектические законы. Под пером автора эссе возникла триада: во-первых, Промысел; во-вторых, обеспокоенность, совсем не противопоставленная Промыслу; и, в-третьих, категорически отвергаемый естественно-исторический оптимизм. Эта «связная система» из трех составных частей является весьма упрощенной, но невыдуманной моделью мира духовных исканий Запада в начале XX века. Выбрать одно из двух – Промысел или совесть – означало бы одним из двух пренебречь. Но для Пеги, чутко усвоившего, претворившего в собственные мысли уроки интуитивизма, в этом вопросе со всей очевидностью действует феномен «непрерывности».

В контексте эссе становится ясным направление внутреннего движения автора: обеспокоенность тяготеет к Промыслу как к своему пределу, ибо выступает его посланницей. Обеспокоенность, таким образом, должна быть понята как выразимая часть непостижимой в себе и общей для всех людей сущности. Ограничиться исповеданием жизни по совести, значит подвергнуть себя риску, всецело положиться на непогрешимость собственного или людского признания, то есть остановиться на полпути. Но там, где на глубине жизни сочетаются вещи и дела, которые на ее выразимой поверхности далеко отстоят друг от друга: к примеру, личная выгода и личное страдание; скорбная повседневность и врачующая надежда; незаглушаемая обеспокоенность души и вкушенный душою мир; там и совесть как некая «имманентная тайна» человеческого существования находит смысл, разрешение и исполнение в «трансцендентной тайне» своего Божественного источника.

В этом случае переход из жизни по совести в жизнь перед Богом нельзя рассматривать как отрицание худшего и замену его на лучшее, но как обновление одного и того же, связанное с расширением и углублением, с преобразованием, преображением, возвращением миру его изначального и непомраченного образа. Тот же смысл заложен в феномене откровения, то есть в описанной Пеги «истинной революции». И тот же – в превратностях его внутренней биографии: от провинциализма и «детской веры» он окунулся в социализм как в торжество солидарности, движимой идеей всеобщей справедливости, а затем вернулся к отцовским очагам и христианской вере. Не было развития, но, как подчеркивал сам Пеги – «углубление». Потому что на практике он всегда поступал в соответствии с велениями долга, руководствуясь совестью как естественным законом. И это послушание внутреннему голосу и было постоянным ориентиром на его жизненном пути. Замечательно то, что к тридцати пяти годам внутренний голос, обеспокоенность, совесть были им идентифицированы. Он осознал себя и все существующее как творение Божие. У разлаженной, расколотой жизни появилась надежда собраться воедино, в целое.

1.2. Формально-содержательное своеобразие эссеистики Пеги

В произведениях, написанных Шарлем Пеги прозой, в его законченных и напечатанных при жизни, а также в незаконченных эссе, во всех его свободных текстах (то есть не несущих никаких формальных признаков подчиненности канонам определенного жанра), содержится, среди прочих политических или философских, множество мыслей, наблюдений, суждений о литературе, точнее, об авторах, как близких и созвучных его душе, так и вызывающих несогласие, чуждых. Эти взгляды Пеги естественно отмечены своеобразием его творческой личности. В них (как и в пламенных диатрибах Пеги-республиканца и идеалиста, как в излагаемых с размахом воззрениях и раздумьях Пеги-философа и христианина) говорит не профессиональный литературовед или литературный критик, но открывается весь страстный человек: его мировоззрение, характер, привычки.

Литературно-критические взгляды Пеги органично входят в плотную ткань авторской речи: они не теряются, напротив, заметны и ярки в потоке его целостного размышления, но и не легко извлекаются из текста, не без ущерба для них. В цитированном виде, вне контекста, иные из них могут показаться банальными.

В целом эссе Пеги представляют собой лавинообразные публицистические высказывания, нерегламентированные ораторские выступления, которые содержательно тяготеют к философскому и фрагментами богословскому осмыслению реальности, а литературная тема в них не просто дополняет и уточняет основную мировоззренческую линию, приводя свои специфические примеры в подтверждение главных тезисов, украшая логику философских раздумий поэтическими иллюстрациями, но в черед своего явления под пером автора она сама становится главной, так как доминирует у Пеги всегда чувство, с одинаковой и равноправной энергией выражающее себя в том, что его в течение монолога волнует: будь то диалектика милости и права в общественно-историческом процессе, дело Дрейфуса, философские системы Декарта и Бергсона, военная угроза Франции со стороны Германии, современное священство Католической Церкви или, наконец, прекрасные строки – то есть слова и образы поэтов и драматургов. В первую очередь поэтов и драматургов, гораздо менее – прозаиков-беллетристов и эссеистов.

Примечания

1

Протест против декадентского символизма выразился в создании особого течения в литературе рубежа веков, получившего название «унанимизм» (unanimisme, от лат. unanimus – единодушный). Группа молодых писателей объединилась вокруг издательства «Аббатство» на основе преобразования не только литературы, но и общественной жизни. В качестве философской основы они выбрали идеи Анри Бергсона и социологию Эмиля Дюркгейма, в которой выделили мысль о коллективных представлениях, объединяющих людей.

2

Их переписка стала одним из источников литературной характеристики эпохи. См.: Correspondance. Une amitie francaise. (Correspondance entre Ch. Peguy et R. Rolland) / Presentee par A. Saffrey. P.: Albin Michel, 1955. Роллан написал о Пеги двухтомное сочинение. См.: Rolland R. Peguy; Т. 1-2. Р., 1944.

3

Seippel P. Un poete framjais tombe au champ dhonneur: Charles Peguy. P.: Payot, 1915; Suares A. Peguy. P.: Emile-Paul Freres, Ed., 1915; Halevy D. Charles Peguy et les Cahiers de la Quinzaine. P., 1919; Idem. Peguy et les Cahiers de la Quinzaine. P.: Grasset, 1941; Peguy M. La vocation de Charles Peguy. P.: Ed. du siecle, 1926; Idem. Le destin de Charles Peguy. P.: Librairie academique Perrin, 1941; Archambault P. Charles Peguy. Images d'une vie hero'ique. Saint-Amand, 1946; Chabanon A. La poetique de Peguy. P.: Laffont, 1947; Guyon B. Eart de Peguy. P.: Ed. Labergerie, 1948; Idem. Peguy. P.: Hatier, 1960; Guyot Ch. Peguy pamphletaire. Neuchatel: Ed. de la Baconniere, 1950; Joannet R. Vie et mort de Peguy. P.: Flammarion, 1950; Goldie R. Vers un hero'isme integral. Dans la lignee de Peguy. P.: Amitie Ch. Peguy, 1951; Grasset B. Evangile de ledition selon Peguy. P.: A. Bonne, 1955; Barbier J. Le vocabulaire, la syntaxe et le style des poemes reguliers de Charles Peguy. P.: Ed. Berger-Levrault, 1957; Onimus J. Peguy et le Mystere de lliistoire. P.: Cahiers de l'Amitie Charles Peguy, 1958; Idem. La route de Charles Peguy. P.: Plon, 1962; Delaporte J. Connaissancede Peguy: T. 1-2. P.: Ed. Plon, 1959; Nelson R.J. Peguy poete du sacre. Essai sur la poetique de Peguy. P.: Cahiers de l'Amitie Charles Peguy, 1960; Louette H. Peguy lecteur de Dante. P.: Cahiers de l'Amitie Charles Peguy, 1968; Bonenfant J. Eimagination du mouvement dans l'oeuvre de Peguy. Montreal, 1969; Viard J. Philosophie de l'art litteraire et socialisme selon Peguy. P.: Ed. Klincksieck, 1969; Secretain R. Peguy, soldat de la Verite. P.: Perrin, 1972; Peyre A. Peguy sans cocarde. P.: C.Jose M-M, 1973; BastaireJ. Peguy tel qu'on l'ignore. P.: Gallimard, 1973; Idem. Prier a Chartres avec Peguy. P.: Desclee de Brouwer, 1993; Idem. Peguy contre Petain. P.: Ed. Salvator, 2000; Winling R. Peguy et l'Allemagne. Lille, P.: H. Champion, 1975; Idem. Peguy et Renan. P.: H. Champion, 1975; Fraisse S. Peguy et le Moyen Age. P.: H. Champion, 1978; Idem. Peguy. P.: Ed.du Seuil, 1979; Guillemin FL Charles Peguy. P.: Ed.du Seuil, 1981; Quoniam Th. Peguy et les chemins de la grace. P.: Tequi, 1987; Dadoun R. Eros de Peguy: la guerre, lecriture, la duree. P.: Presses universitaires de France, 1988; Tardieu M. Charles Peguy: biographie. P.: F. Bourin, 1993; Burac R. Charles Peguy: la revolution et la grace. P.: Laffont, 1994; Leplay M. Charles Peguy. P.: Desclee de Brouwer, 1998; Finkielkraut A. Le mecontemporain: Peguy, lecteur du monde moderne. P.: Gallimard, 1999; Collignon B. Pourquoi ont-ils tue Peguy? Latresne: Ed. le Bord de l'eau, 2005; Grosos Ph. Peguy philosophe. Chatou: Ed. de la Transparence, 2005; Hidaki J. Peguy et Pascal. Clermont-Ferrand: Presses universitaires, 2005; etc.

4

Peguy Ch. (Euvres completes: Т. 1-20. P., 1915-1955.

5

Peguy Ch. (Euvres poetiques completes. P.: Gallimard, 1975.

6

Peguy Ch. (Euvres en prose completes: T. 1-3. P.: Gallimard, 1987-1992.

7

Отрывок из труда P. Роллана «Пеги» был опубликовон в собрании сочинений Р. Роллана: Роллам Р. Собр. соч.: В 14 т. М„ 1958ю С, 635-705).

8

Были и резко отрицательные отзывы (напр., статья Е. Гунста «Пеги» в «Литературной энциклопедии», где писатель в духе идеологии 30-х годов назывался националистом, шовинистом, милитаристом и т. д.).

9

Пеги Ш. Наша юность. Мистерия о милосердии Жанны д`Арк / Вступит. ст. Т. С. Таймановой. СПб.: Наука, 2001; Пеги Ш. Избранное: Проза. Мистерии. Поэзия / Составители Д. Рондони, Т. В. Викторова, Н. А. Струве. М.: Русский путь, 2006.

10

Прежде всего монография: Тайманова Т. С. Пеги: философия истории и литература. СПб.: СПбГУ, 2006; а также статьи и диссертация, защищенная в Санкт-Петербурге.

11

Пеги Ш. Фрагменты из эссе «Предрассветной порой». Вступительное слово о Ш. Пеги П. Б. Карташева // Культура в современном мире. Информационный сб. М.: Гос. б-ка СССР, 1990. Выш 3. С, 113-139.

12

Карташев П. Б. Христоцентричность Шарля Пеги // Знание. Понимание. Умение. 2007. № 1. С. 95-99; Его же. Шарль Пеги о смысле и задачах науки о литературе и литературной критики // Вестник Тамбовского Государственного Университета. Серия: Гуманитарные науки. 2007. Вып. 4/48; Его же. Пласты реальности и культуры в эссеистике Шарля Пеги // Тезаурусный анализ мировой культуры: Сб. науч. трудов. Вып. 3. М.: Изд. Моск. гум. ун-та, 2006. С. 73-87. (То же в Интернете: www.mosgu.ru); Его же. Шарль Пеги – певец и защитник отечества // Тезаурусный анализ мировой культуры: Сб. науч. трудов. Вып. 10. М.: Изд. Моск. гум. ун-та, 2007. С. 59-68. (То же в Интернете: www.mosgu.ru); Его же. Динамика и покой странствия в поэме Ш. Пеги «Ева» // XVII Пуришевские чтения: «Путешествовать – значит жить». (X. К. Андерсен). Концепт странствия в мировой литературе: Сб. материалов международной конференции. М.: МПГУ, 2005. С. 92-93; Его же. Статья Шарля Пеги «Недавние произведения Золя» как опыт идейно-философской критики // Научные труды аспирантов и докторантов: Сб. науч. трудов. Вып. 41. М.: Изд. Моск. гум. ун-та, 2005. С. 92-101. (То же в Интернете: www.mosgu.ru); и др.

13

Бердяев Н. Экзистенциальная диалектика божественного и человеческого. Париж. YMCA-PRESS, 1952 //http://www.trinitas.ru/rus/doc/0016/00-lb/00160102.htm

14

То есть библиотеки Высшей Педагогической школы, в которой Пеги учился, но которая, по его мнению, к 1905 г. превратилась вместе с Сорбонной в средоточие культурно-исторического, позитивистского направления в гуманитарных исследованиях.

15

Peguy Ch. (Euvres en prose completes. P., 1988. Т. II. P. 375-376.

16

Основателем «Тетрадей», главным редактором, собирателем средств, составителем и постоянным автором, в числе многих известных литераторов и общественных деятелей, Шарль Пеги являлся с 1900 г. до своей гибели в 1914 г.

17

Charles Peguy, lecrivain et le politique / Textes edites par Romain Vaissermann. P.. 2004.

18

Из поэмы «Вручение долины Бос Шартрской Божией Матери». (Здесь и далее, если переводчик не указан, перевод автора.)

19

Марсель Г. Метафизический дневник. СПб., 2005. С. 5.

20

Федотов Г. П. Религиозный путь Пеги // Путь. 1927. № 6. С, 126-129.

21

Аверинцев С. С. Две тысячи лет с Вергилием // С. С. Аверинцев. Образ античности. СПб., 2004. С, 208-212.

22

Пеги Ш. Фундаментальные истины. L.: Overseas Interchange Ltd., 1992.

23

Карташев П. Б. Вступительное слово о Шарле Пеги. Эссе «Предрассветной порой» (фрагменты) // Культура в современном мире. Информационный сборник НИО Информкультура. М.: Государственная библиотека СССР, 1990. Вып. 3. С, 113-139.

24

Пеги Ш. Наша юность. Мистерия о милосердии Жанны д'Арк. СПб.: Наука, 2001.

25

Тайманова Т. С. Шарль Пеги: философия истории и литература. СПб.: СПбГУ, 2006.

26

Французская поэзия XIX-XX веков: Сборник / Сост. С. Великовский. М.: Прогресс, 1982.

27

Пеги Ш. Избранное: Проза. Мистерии, Поэзия. М.: Русский путь, 2006.

28

Peguy Ch. (Euvres en prose completes. P., 1988. T. II. P. 648.

29

Religare (лат.) – связывать.

Конец бесплатного ознакомительного фрагмента.