Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Я была первой

ModernLib.Net / Современная проза / Панколь Катрин / Я была первой - Чтение (стр. 5)
Автор: Панколь Катрин
Жанр: Современная проза

 

 


Мы ели фондю[14] с белым вином. Мама закрывала глаза, и мы опустошали свои бокалы. Будущий дан­тист усердно меня спаивал, а я и не думала сопро­тивляться. Он надеялся воспользоваться ситуацией, шуровал руками под белой в красную клетку ска­тертью, пытаясь меня потрогать. Я пыхтя, боролась с ним, изо всех сил отталкивала его любопытные руки, вскидывала глаза в надежде найти поддержку. Однако никто не спешил прийти на помощь. Старшая сестра легко отвадила незадачливого ухажера и под­мигивала мне: «Ну же, теперь твоя очередь», старший брат давился от смеха и вскидывал палец в непристой­ном жесте, мама, томно облокотившись о своего Анри, играла с его пальчиками, целовала их один за дру­гим, и каждому придумывала ласковое прозвище. После кофе все пили ликер. Братья и сестра засыпали вповалку прямо на скамье…

Я оставалась одна, но бояться мне было нечего. Я знала, что если когда-нибудь мне придется защи­щаться всерьез, вся эта семейная, почти супружес­кая идиллия взорвется в два счета.

Я надеялась, что до этого еще далеко. Мать вы­глядела влюбленной, счастливой как маленькая де­вочка. Наконец-то она нашла своего мужчину. Анри рассказывал ей как тают ледники, как сходят лавины, а мать восторженно вскрикивала, прижи­малась в нему и посылала мне воздушные поцелуи.

Я ловила их на лету и растирала по всему телу как капельки бесценных духов, вдыхала, облизывала, целовала. Мать заливалась смехом, и все начина­лось сначала: так мы играли в безумную любовь. Мать была так хороша, так блаженно-спокойна. Я не обращала никакого внимания на ее возлюблен­ного. Для меня существовала только она: ее длин­ные ноги в белых шортах, золотистые от загара ру­ки, округлые плечи, с которых томно сползала легкая маечка, черные волосы, сверкающие на солн­це, и нежные взгляды, которые она столь щедро мне посылала. Я закрывала глаза, старалась запомнить ее такой, спрятать в укромном уголке моей памяти, и невольно забывала о неловком похотливом юно­ше, который суетливо подбирался ко мне.

Стояло лето. Тысячи серебристых ручейков, стекая с заснеженных вершин, струились у наших ног. Чер­ничные пирожные со взбитыми сливками таяли на языке. После «слишком сытного обеда» мы ложились вздремнуть прямо на горячих камнях, и мать звонким голоском напевала нам детские песенки, которые не­когда пела бабушка, еще раньше – прабабушка и…

Мы все засыпали, каждый в своем уголке. Мать уе­динялась со своим другом в домике для туристов, где в дневное время было безлюдно. А мы разбегались в разные стороны: кто-то шел спать на один из утесов, кто-то на крытое гумно, кто-то в овчарню. Игра со­стояла в том, чтобы найти себе укромное местечко и спрятаться там от остальных.

И вот в одном из таких непрочных каменных со­оружений с обвалившейся штукатуркой, где сквозь дырявую крышу проглядывало безоблачное синее не­бо, и случилось то, что неизбежно должно было случиться. В тот день обед по обыкновению был «слиш­ком сытным». До отвала наевшись сэндвичей, сгу­щенки и черничных пирожных с густым свежим кре­мом, я отправилась отдыхать. Я разомлела. У меня кружилась голова, пылали щеки. Вокруг меня летали и жужжали бесчисленные насекомые. Я вяло от них отмахивалась. Расстегнув молнию на шортах, я забы­лась тяжелым сном в углу сарая. Вдруг рядом послы­шался знакомый смешок неловкого возбужденного подростка, и показался Арман-младший. Он выря­дился крестьянкой, повязал на голову платочек, за­катал бриджи, обмотал поясницу полотенцем, спус­тил носки. В руках он держал пустую корзинку.

– Ну и как я тебе? – спросил он, мерзко хихикая.

Он выглядел нелепо. Нелепо и вместе с тем уст­рашающе. Я попятилась назад, на кучу сена. Я судо­рожно искала глазами косу, борону, тачку, любой предмет, который помог бы мне защититься, не подпустить его близко.

– Разве я не хороша? – настойчиво переспросил он и, виляя бедрами, направился ко мне. – Пожалуй, прилягу рядом с тобой…

Я мысленно прикидывала расстояние между на­ми и, все глубже зарываясь в сено, продолжала ис­кать спасительный предмет в надежде избавиться от навязчивого ухажера. Однако в сарае ничего та­кого не оказалось. Кричать тоже не имело смысла: моих криков никто бы не услышал.

– Это не смешно, – еле слышно выговорила я.

– Вот как…

– Совсем не смешно…

Он подошел ко мне, опустил корзинку на землю и стал продвигаться по сену вперед, но полотенце, повязанное на манер юбки, стесняло движения. На его подбородке красовался узел платочка. Он неумо­лимо приближался, не оставляя мне места для от­ступления. Вот он протянул руку, уцепился за рас­стегнутую молнию и с безумными глазами, красный от возбуждения бросился на меня. Я отчаянно со­противлялась, пыталась его оттолкнуть, но он ока­зался сильнее и, гаденько хихикая, быстро повалил меня на землю, не снимая своего дурацкого платка.

– Не бойтесь, не бойтесь, я славная крестьянка, у меня для вас яйца…

Он лег сверху, касаясь моего голого гладкого тела. Я изо всех пихала его, царапала ему шею и лицо, но он продолжал рвать на мне футболку, стаскивать шорты и возбужденно хихикать своим дебильным смехом. Он быстро разделся и попытался взять меня силой. Я не сдавалась. Собрав волю в кулак, я мощ­но ударила его в пах. Старший брат учил меня, что удар в пах – единственный способ избавиться от на­сильника. Он оказался прав. Славная крестьянка вдруг скривилась от боли так, что узелок платка ока­зался между зубами, отчего усмешка стала еще более глупой. Обхватив руками колени, он со стоном пова­лился на бок. Я выскочила из сарая, кое как поправи­ла одежду и побежала к домику, где отдыхала мать. Дверь была заперта. Я рухнула на землю, отчаянно крича: «Мама, мама!». Она меня не слышала.

Когда она, наконец, открыла и взглянула на меня, вся моя энергия разом отхлынула, я вконец обесси­лела и превратилась в маленький испуганный комо­чек, неспособный разобраться в случившемся.

– Он… меня… я… там… – пролепетала я.

Мать окинула взглядом мои взъерошенные волосы, порванную футболку, расстегнутые шорты и попыталась меня успокоить. Она обняла меня и прошептала…

– Ну, ну, что произошло?

– Там… в сарае… он пришел туда… он вырядился, чтобы…

– Кто, деточка?

– Ты же знаешь… Он…

– Кто он?

– Он… большой… его сын…

В этот момент на пороге возникла огромная чер­ная тень, и я задрожала еще сильнее. Взгляд Анри по­казался мне таким суровым, что я утратила дар речи.

– Что это с ней? – спросил он своим твердым голо­сом, голосом человека, которому принадлежит мир.

– Я не знаю, – ответила мать. – Она бормочет что-то бессвязное…

Прижав меня к себе, она провела своими длин­ными пальцами по моему лицу и вытерла слезы.

– Расскажи мне что случилось. Маме ты можешь все рассказать…

Я неотрывно смотрела на длинные мускулистые волосатые ноги Армана, на его бежевые шорты, наспех застегнутую рубашку, и ловила на себе его повелительный взгляд, приказывавший молчать.

– Скажи маме…

– Он пришел в сарай… переоделся крестьянкой… с платком на голове…

– Кто? – нетерпеливо переспросила мать.


– Она несет полную чушь, – вмешался Арман, – просто хочет привлечь внимание. В ее возрасте, сама понимаешь…

– Это совсем на нее не похоже, – ответила мать, – она никогда не устраивает подобных сцен.

– Одного раза более чем достаточно… Она не пер­вая влюбленная школьница, которая мелет всякий вздор, чтобы о ней все говорили. Не надо принимать ее всерьез. Ты окажешь ей медвежью услугу…

– Ты думаешь? – спросила мать, выпуская меня из объятий и пытливо заглядывая мне в лицо.

– Она просто ревнует… Это же очевидно…

В этот момент сзади послышались шаги. Я обер­нулась. Славная крестьянка успела снять платок и избавиться от корзинки, только носки по-прежнему оставались спущенными. На ходу приглаживая во­лосы, к нам приближался Арман-младший. Я ин­стинктивно прижалась к матери и показала на него пальцем:

– Это он… Он повалил меня на землю и лег сверху… Анри Арман разразился низким насмешливым смехом.

– Какие глупости! Мой сын! В сарае! С этой дев­чонкой!

И повернувшись к сыну, поманил его рукой:

– Ну-ка, подойди сюда!

Теперь нас было четверо: с одной стороны – мать с дочерью, с другой – отец с сыном. Сверши­лось, наконец-то тайное станет явным! Так и закон­чится сезон прогулок с Бигбоссом и его сынком. Мы снова останемся впятером, если не считать бе­зобидного дядюшки, будем шушукаться и смеять­ся взахлеб. Мама сначала, конечно, расстроится: ей больше не придется томно спускать маечку и вытя­гивать свои длинные загорелые ноги, но мы най­дем как ее утешить. В конце концов, все эти долгие годы она прекрасно обходилась без мужчин: нас ей вполне хватало!

– Где ты был? – спросил Анри.

– Ээ… Спал, как все… – ответил сын, не глядя на меня.

– Где ты спал?

– Там, на утесе. А что такое?

– Ты случайно не заходил в сарай?

– А что я там потерял?

– Да вот, девочка утверждает, что ты к ней при­ставал…

– Я? Папа, ты же меня знаешь. Да любая девица с моего курса с радостью… Неужели ты думаешь, что меня интересуют несозревшие девчонки?

Он презрительно засмеялся своим противным смехом и пожал плечами.

– Это она за мной бегает! Ни на шаг от меня не отходит! Я все собирался тебе рассказать, просто не хотел поднимать шум из-за такой ерунды.

Он говорил твердо и сдержанно, совсем как отец, не хотел упускать редкую возможность побеседовать с ним на равных.

Анри Арман повернулся к моей матери:

– Вот видишь! Она просто хотела привлечь вни­мание… Она с ним заигрывала, но ничего не вышло. У тебя растет кокетка! Я это сразу понял. Ты должна поставить ее на место и побыстрее. Ты слишком с ними мягка. Ты не виновата, у тебя и так хлопот по горло. Это общая беда всех женщин, которым при­шлось растить детей в одиночку. А тут еще отец оказался не на высоте…

Последовал многозначительный вздох. Я поняла, что меня предали. Расстановка сил изменилась: их было трое, я осталась одна. Я вырвалась из маминых рук. Я ждала, что она скажет. Мама смутилась, и тог­да и разом выпалила:

– Он не имеет права так говорить о папе! Его это не касается! Это наше семейное дело!

– Ой-ой-ой! Как быстро мы позабыли свои оби­ды! Кажется, мы перешли в наступление! И ты ду­маешь, что мы попадемся на эту удочку? – ехидно изрек Анри Арман, обращаясь ко мне. – Постыди­лась бы! Как они у тебя распустились! Вот увидишь, милая, как только у детей появится отец… Я с ними справлюсь.

Он положил руку маме на плечо и принялся неж­но массировать ей шею. Мать облокотилась на его руку, такую сильную, надежную, способную покон­чить с ее одиночеством. Мысль о том, что рядом бу­дет мужчина, который избавит ее от тягостных за­бот, сделает жизнь легкой и комфортной, рассеяла в ней последние сомнения. Анри Арман был прав: она слишком много на себя взвалила, и дети этим поль­зуются. Она посвятила их в свою личную жизнь. Они долгое время были ее сообщниками и советчи­ками, но больше так продолжаться не может. Дети должны слушаться. Дети должны знать свое место. Он наведет в доме порядок, в этом она полностью ему доверяла. Приятно, когда рядом мужчина, уве­ренный в своей правоте. Мать приняла его сторону.

– Как тебе не стыдно выдумывать, – набросилась она на меня. – Пойди приведи себя в порядок. У нас с тобой еще будет разговор.

Я опешила. Такого предательства я не ожидала. Я потеряла любовь человека, которого любила больше всех на свете. Я словно спустилась с небес на землю и, вмиг позабыв про случай в сарае, стала размышлять о новой страшной беде: я больше не могла считать эту женщину своей матерью. Она меня разлюбила. Жизнь потеряла смысл. Я так старалась запомнить ее счастливой, чтобы видеть ее такой во сне, но этот об­раз мне больше не понадобится. Она была такой кра­сивой и сильной, прелестной и жестокой, лукавой и хитрой, нежной и безжалостной, одним словом, она была моей романтической героиней, и никто другой не сможет ее заменить.

Я не плакала, не пыталась возражать. Я прогло­тила обиду и вернулась к роли игривого мотылька, слегка подпалившего крылышки. Я поклялась, что буду держаться подальше от сильных мужчин и от женщин, которым такие мужчины нравятся. В мо­ем сердце образовалась дыра, огромная черная ды­ра. Мать была моим идолом, теперь ее место опус­тело. Чтобы заполнить пустоту, я стала сочинять истории. Каждый вечер, борясь со сном, я рассказы­вала себе прекрасные сказки, где бесчисленные ге­рои пускались в бесчисленные приключения, выду­мывала тысячи радостных и грустных развязок. Сначала эти сюжеты тайно возникали во мраке но­чи, потом я решилась доверить их бумаге. Тетрадь я подписала с большим пафосом: «Очень личное. Сжечь после моей смерти».

Так я начала писать, выдумывать истории, длин­ные, запутанные и совершенно невероятные. Только так я могла восполнить недостаток любви, забыть о своем одиночестве, о своих неудачах, представить будущее в самых радужных красках.

Иногда сама жизнь, столь щедрая и благосклонная к тем, кто за нее держится и не теряет надежды, хитро подмигнув, дарила мне такие истории, которые я бы никогда не решилась записать, сочтя их слишком на­думанными. Много лет спустя я прочла в газетах об аресте дантиста, который усыплял и насиловал своих пациенток. Это и был Арман-младший. Ему дали пят­надцать лет. В тот день, оторвавшись от чашки горя­чего кофе и свежей газеты, я закрыла глаза и поблаго­дарила судьбу за такую красивую месть.

Я так и не узнала как принял эту новость Арман-старший, мужчина, твердо стоящий на ногах, чело­век, которому принадлежит мир. Однажды в конце августа, вернувшись с очередной прогулки (эти про­гулки стали для меня настоящей пыткой, мне прихо­дилось все время отводить глаза, чтобы не встретить­ся взглядом со слабаком, который так подло со мной поступил и сумел выкрутиться) мы обнаружили на двери своей усадьбы деревянную табличку. На ней значилось: «Дом продается. Обращаться в агентство Муйар». У дядюшки оставались бумаги и счета, под­тверждавшие, что за все платил он, и мы перестали быть «землевладельцами» так же стремительно, как в свое время ими стали. Удивленный Анри Арман по­обещал поставить на место этого неотесанного муж­лана. У него были обширные связи среди юристов, высокопоставленных чиновников, нотариусов, экс­пертов-риэлтеров. Он этого так не оставит! Тогда ма­тери пришлось признаться, что дядюшка и впрямь был законным владельцем, и после ее сбивчивых объяснений тон Анри резко переменился. Больше мы его не видели.

Я хотел знать о ней все. Шаг за шагом пройти всю ее жизнь, начиная с самого детства. Я не застав­лял ее рассказывать. Ей самой захотелось начать жизнь сначала, избавиться от прошлого, чтобы до­статься мне свежей и обновленной. В ней удиви­тельно сочетались детская невинность и искушен­ность женщины, много на своем веку повидавшей. Пусть только кто-нибудь попробует ее провести! Она все это уже проходила! И она глубоко вздыха­ла, как подобает ветеранше любовных игр. И в то же время всякий раз восхищенно спрашивала, не надоело ли мне ее слушать.

Нет, ее истории мне не надоели. Они раздражали меня или приводили в умиление. Я начинал ее нена­видеть и при этом желал ее защитить. Иногда мне хотелось сказать ей: «Хватит, перестань», но ничего не мог с собой поделать: я обязан был узнать о ней все, добиться, чтобы она раскрыла все карты.

Я хотел с чистого листа начать вместе с ней на­шу историю, непохожую на другие. Я знал, что она не робкого десятка. Она сама разыскала меня после нашей первой встречи, причем сделала это очень смело и, вместе с тем, умело, я бы даже сказал, со знанием дела. Она позвонила узнать название кни­ги, о которой я говорил за столом, якобы это назва­ние вылетело у нее из головы. Я сразу понял, что это только предлог. Предложил прислать ей книгу. Она промолчала.

Тогда я сказал, что сам ее занесу.

Она согласилась.

Так мы увиделись снова, и она сразу дала мне по­нять, что все в моих руках… В тот же вечер мы ока­зались в кровати. Огромной белой кровати, которую ей доставили утром. «Это добрый знак», – прошеп­тала она, тихонько придвигаясь ко мне и поерзывая от нетерпения.

Разумеется, она врала. Наверное, она всем гово­рила одно и то же. Она знала как обращаться с муж­чинами, умела им польстить, подыграть их самолю­бию, когда хотела их заполучить и поскорее…

В ту первую ночь я к ней не притронулся. Я уже ревновал ее, ревновал безумно. Ревность была пер­вым чувством, которое она во мне возбудила. Как только я ее увидел, еще на той памятной вечеринке, я фазу возненавидел всех, кто подходил к ней близко. Я тогда так быстро ушел, потому что боялся сорваться.

Лежа с ней рядом на огромной белой постели, я приставал к ней с вопросами. Если она не отвечала, я становился грозным и беспощадным. Она нетер­пеливо прижималась ко мне, терлась об меня, пыта­лась взять за руку, искала губами мои губы, но я ос­тавался непреклонным, чтобы дать ей понять, – я не такой как все, ей не удастся меня поиметь и выбро­сить. Мне нужно было столько всего рассказать, по­дарить, раскрыть. Для этого необходимо было вре­мя, вернее, даже не время, а целая вечность. Я хотел разделить с нею свои заветные мечты, путешествия, приключения, откопать старинные мифы и вдох­нуть в них новую жизнь, вознести ее на вершину моего Олимпа, чтобы Боги восхищались ею, восхи­щались нами обоими.

Я жаждал ее, жаждал ее тела. Но я хотел, чтобы все зависело от меня, чтобы правила игры задавал я. Она уже слишком много для меня значила, и я не мог рисковать, не мог стать просто одним из ее многочисленных мужчин.

Я хотел быть ее последним любовником, мужчи­ной ее жизни.

В семнадцать лет я завела любовника. Бойфренда, друга, как обычно называют мужчину, которому выпала честь стать первым почетным дырокольщиком, первым всхрапнуть у вас на плече, скрестив руки на груди после «трудов праведных».

Он был высокий, красивый, сильный, похожий на атамана разбойников. Мне нравился аромат его туа­летной воды. Он лучше всех танцевал рок-н-ролл и старательно изображал на лице ироническую улыб­ку, полагая что она смотрится стильно и даже шикар­но. Ему неведомы были сомнение и печаль, а только любовь к пиву и прекрасному полу. Его нормандские предки, усатые и жадные до плотских утех, издревле славились как отменные любовники. Ритмичность его телодвижений наводила на мысль о том, что в его роду присутствовали еще и канадские дровосеки. Он не подходил слишком близко, не отходил слишком далеко, смотрел на меня как собственник, довольный своим приобретением, по ходу дела замечая ковар­ный прыщик, непослушную прядь, неаккуратно под­стриженный ноготь, но признавая, что в целом товар его вполне устраивает, вызывая тем самым зависть своих многочисленных поклонниц, что, впрочем, и составляло его главное достоинство в моих глазах. Я познакомила его с матерью, которой он пришелся по вкусу, и с бабушкой по материнской линии, которой не дано было понять, как это женщина может зани­маться любовью совершенно добровольно.

– Что значит «для удовольствия»? – спрашивала она, изумленно закатывая глаза, вспоминая кошмар­ные ночи своей молодости, полные грубости и при­нуждения. – Удовольствие – это так грязно. И вооб­ще, какое в этом может быть удовольствие. В первую брачную ночь муж взял меня силой, потом я всю жизнь притворялась, старалась не показывать ему как мне противно. Родив пятерых детей, я с облегче­нием узнала, что он завел себе в городе любовницу, и теперь забавляется с ней.

Бабушка вышла замуж по расчету, из чувства се­мейного долга. Благодаря ее замужеству огромный фамильный дом и прилегающие к нему земли не отошли к другому владельцу. Выкуп, заплаченный за невесту моим дедушкой, выходцем из крестьян­ской семьи, не получившим образования и разбога­тевшим на сделках с текстилем, спасли бабушкину семью от разорения. Бабушка пыталась убедить свою мать, что не может выйти за дедушку, потому что любит другого. Ее кавалер меньше преуспел в делах, зато он был таким нежным, что при виде не­го сердце невольно подпрыгивало в ее девичьей гру­ди. Мать строго возразила, что жизнь не пикник, что любовь – милая песенка, которую женщины мурлыкают за вышиванием или в ожидании сна, но в один прекрасный день надо оставить свои деви­чьи мечты и завести супруга. Супруг должен быть человеком серьезным, чтобы родственникам не пришлось за него краснеть, а посему мелкий агентишка, с которым бабушка танцевала по вечерам, на эту роль никак не подходит: денег у него кот на­плакал, знай себе ходит по дорогам с чемоданом, на­битым ремнями и пуговицами. Девушке из хоро­шей семьи приличествует выйти замуж, родить детей, содержать дом, слушаться супруга, как до сей поры она слушалась родителей, не задавая лишних вопросов. Все женщины испокон веков поступали именно так.

Бабушка покорно склонила голову и подчини­лась родительской воле, но последующие пятьдесят лет ее сердце принадлежало другому, первому по­клоннику, которого пришлось отвергнуть. Он так и остался единственной любовью, хоть ее и пытались заставить забыть его.

Но она его не забыла… Каждый год на Рождество он присылал ей открыточку с позолоченными края­ми, на которой фиолетовыми чернилами выводил крупным ровным почерком свои поздравления. Эту открыточку бабушка доставала из кармана передни­ка всякий раз, когда хотела нам доказать, что она бы­ла и остается любимой. Эта открыточка была с ней весь год, в выходные и праздники бабушка извлека­ла ее из заветного кармана, перекладывала в черную кожаную сумочку и не расставалась с ней до тех пор, пока не приходило время заменить ее на свежую. Текст не менялся. Каждый год он высоким стилем живописал свою к ней любовь, чистую и вечную, да­вал свой новый адрес, если ему случалось переехать, рассказывал о погоде, о цветах, деревьях и розовых кустах, посаженных в его скромном саду.

Как-то раз он скорбел о безвременно угасшей ми­мозе, подобранной им в мусорной корзине и заботли­во пересаженной в землю. Растение ожило, воспряло и не замедлило подарить ему свои пушистые золоти­стые цветы, озарившие маленький сад. И вдруг, без всякой видимой причины куст мимозы начал сохнуть и чахнуть, покрылся бурым налетом и погиб. «Его цветки как бесчисленные солнца освещали мое сми­ренное жилище», – писал бабушке этот тонкий не­приметный человек, не сумевший соперничать с де­душкой по части золотых слитков. Бабушка купила себе мимозу в горшке, поставила на подоконник в кухне и печально на нее смотрела, выпекая блинчики и яблочные пирожные. Мы окрестили это карликовое растение «бабушкина любовь». Иногда мы заставали бабушку в слезах: она молча созерцала соцветие жел­тых жемчужин, комкая в руке мокрый платок. Мы подкрадывались сзади и клали ей руки на глаза. Ба­бушка вздрагивала от неожиданности, качала голо­вой, словно желая прогнать свою мечту, и возвраща­лась к плите. Одно время она предваряла каждый обед салатом «мимоза»: яичные желтки «как бес­численные солнца освещали»… ее сердце.

Своих пятерых детей она воспитывала как нака­зывала мать: хороший стол, вкусные пироги, градус­ник в попку, гоголь-моголь, в зимнее время – грелка в ноги и вязаный шарфик (каждому ребенку – свое­го цвета), домашние варенья и рассеянный взгляд вечно озабоченной клуши. Она старательно испол­няла свой долг, механически подражая своей матери и невольно поражаясь собственной умелости. Дети ни в чем не нуждались, хозяйство было на высоте, только сердце ее блуждало вдали от дома, в Ницце, где старился и чахнул ее верный поклонник. Она не выглядела грустной, любила от души посмеяться, напевала «Плейбоев» Жака Дютронка[15], с удовольст­вием играла в рами[16] и в белот[17], в больших коли­чествах поглощала сладости, которые хранились у нее в жестяных коробочках. Ее талия год от года рас­плывалась, располневшие ноги напоминали пухлых утят, топающих нетвердой походкой. Дети приходи­ли и уходили, дергали ее за край фартука, требовали поцелуев, приносили хорошие отметки, температу­рили, женились, заводили своих детей, разводились, любили, страдали, а она смотрела на них отстранен­но как диктор с экрана телевизора. Мило, вежливо спрашивала: «Она хорошенькая, да? Кокетливая?» Она никогда не плакала, некогда не сердилась: ее сердце было далеко. Она всю свою жизнь прожила «в массовке», происходящее вокруг ее забавляло, не более того. Ей было чем гордиться: она исполнила свой долг, ее мать там, на небесах, наверняка была ей довольна. Ее бабушка тоже. А также прабабушка и все прочие предшественницы, сильные и покорные, самоотверженно исполнившие свой долг. Старея, она все больше утверждалась в мысли, что оказалась достойной дочерью. Даже открытки в потайном кар­мане не меняли сути дела, ведь помыслы ее были чи­сты. Мать там, на небесах, наверняка простила эту маленькую слабость. Она и священнику в этом не признавалась, поскольку не считала это грехом.

Когда дедушка умер, ей было шестьдесят шесть лет. Она подождала около месяца и по истечении траура, отплакав свое, села в такси и уехала в Ниццу.

Она вернулась оттуда с усталыми, потухшими глазами и все мне рассказала. Она была похожа на ребенка, у которого отняли любимую мечту, заста­вили нос к носу столкнуться с суровой правдой жиз­ни. Маленький домик с садиком, незнакомая жен­щина на пороге. Сердце бешено колотится в груди, «проклятые мозоли» мешают подняться по ступень­кам. Она смотрит на женщину, произносит: «Здрав­ствуйте, простите за беспокойство», как подобает благовоспитанной даме, которую с детства учили го­ворить: «здравствуйте, спасибо, как поживаете, я вам не помешала?», и добавляет: «Я мадемуазель Жервез…» Она произносит это просто и спокойно, ей не­чего бояться, ее помыслы чисты. Впервые в жизни она решает сама за себя, сбрасывает тяжкое бремя условностей и приличий. От внезапно нахлынувше­го чувства свободы у нее кружится голова и подка­шиваются ноги, но она твердо, не моргая, смотрит на незнакомку в переднике.

Та обрывает ее на полуслове, восклицает: «Вы мадемуазель Жервез? Мой брат прождал вас всю свою жизнь. Его не стало три месяца назад». Значит, это его сестра. А бабушка уже успела подумать, что ее возлюбленный устроил свою жизнь. Они кину­лись друг к другу, заплакали, смешивая слезы и пу­дру, садовые ножницы ткнулись в дорожную сумку. Покачиваясь, две женщины в обнимку вошли в дом, поговорили о покойном, о его розах, о кусте мимозы, об открытках, которые он так старательно надписывал для нее каждый год, о том, что надежда не покидала его до последнего дня. «Он не хотел, чтобы вы знали о его смерти, – сказала сестра, – он приготовил пять или шесть открыток и попросил ме­ня отправлять вам по одной каждый год. Он считал, что этого хватит… Мы ведь уже не молоды, верно?»

«И в это мгновение я почувствовала, что старею, – призналась мне бабушка. – Он ушел, и мне уже не о чем было мечтать».

Она прожила остаток своих дней с тем же при­вычно-смиренным выражением лица, как подобает женщине из хорошей семьи, воспринимавшей свою семейную жизнь путешествием в шаткой бричке и ждавшей своего избавления в лице скромного пенсионера.

Под конец она никого не узнавала, все говорила о маленьком домике с крылечком, о розовых кустах в саду, о хозяине дома, каждый год посылавшем ей по открытке. К ней один за другим приходили все пятеро детей, теребили одеяло, пытались привлечь внимание, звали «мама, мама…» Они давно уже вы­росли, стали взрослыми, обзавелись машинами, че­ковыми книжками, хорошей или не очень работой, счастливой или не очень семьей, но им по-прежне­му хотелось, чтобы она была их заботливой мамой, они не готовы были ее отпустить. Но бабушка уста­ла, и им пришлось ее простить. Она до последнего часа оставалась вежливой, мягкой, воспитанной и совершенно отсутствующей. Она так и не смогла принять этого мужа, этих детей и эту странную, навязанную ей жизнь.


Рядом со своим здоровенным нормандцем я впервые ощутила себя женщиной. С ним я пристра­стилась к плотским утехам, хотя его заслуги в том почти не было.

Поначалу он солировал, был внимательным, при­лежным и пребывал в твердой уверенности, что луч­шего любовника в этом мире не существует, и всякая женщина, побывавшая в его постели, просто обязана испытать райское блаженство, но я открыла для себя наслаждение не благодаря его опытности, поскольку действовал он совершенно механически, а благодаря его физической мощи, позволявшей проделывать со мной чисто акробатические трюки, в результате чего я научилась с легкостью достигать того состояния, кото­рое принято называть противным словом «оргазм».

Я была обязана этим чудесным открытием (ко­торое заставляет умирать от нетерпения тех, кто с ним знаком, и возвращает к жизни тех, кто по лег­комыслию обошел его стороной), не нежности, не щедрости, не искушенности своего любовника, но исключительно его широким плечам, мускулистым рукам, поставленному дыханию и физической вы­носливости, а также собственной крайней наблюда­тельности, позволившей испробовать все возмож­ности своего тела, исследовать все его скрытые таланты, изгибаться по всем направлениям, управ­лять им и плавно вести себя к высшей точке. Мой друг мнил себя виновником моей радости и незаслу­женно почивал на лаврах.

Наслаждение, которое я с ним испытывала, его сила и моя слабость еще больше утверждали его в собственной мужественности и льстили и без того нескромному самолюбию. Он гордо выпячивал грудь, подкручивал воображаемые усы и похлопы­вал меня по черепу как верного пса, исходящего слюной при виде супа, приготовленного любимым хозяином. Он ничего не знал о моих секретных уп­ражнениях и был весьма раздосадован, когда пред­ложил мне руку и сердце, ощущая себя Цезарем, снизошедшим до простой галльской крестьянки, но вместо ожидаемых восторгов услышал отказ. Я веж­ливо откланялась и отправилась набираться опыта с другими мужчинами.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14