Рассказы о святых и верующих - На крыше храма яблоня цветет (сборник)

Ольга Иженякова

На крыше храма яблоня цветет

Рассказы о святых и верующих

Погибшие цветы ожили снова —

От одного живого слова.

Совсем не страшно, не больно, не тепло, не холодно

Врач сказал, операция будет довольно сложной, и мне надо серьезно к ней подготовиться. Составить у нотариуса завещание, отнести комнатные цветы, кота и рыбок родителям или друзьям, прибрать все личные вещи и… не волноваться.

Последнее может только усугубить мое нынешнее состояние, а это сейчас нежелательно.

Я молча слушаю. В ординаторской открыто окно, и ветер нервно, совсем по-человечески теребит шторы. «И пожалуйста, не забудьте подстричься, – заключил медик, – коротко, очень коротко. Все равно вам перед операцией голову побреем. Так что постарайтесь хотя бы немножечко облегчить нам задачу и подготовиться сами. И пожалуйста, не задерживайтесь утром…»

В коридоре поликлиники непривычно тихо.

Я иду по бледно-желтому линолеуму, который только что помыли хлоркой, мой тридцать девятый быстро делает отражения-отпечатки. Раз-раз-раз. Новенькие туфли умело подчеркивают стройные бледные ноги, я бы сказала даже худые, но не скажу, надо себя любить. Хотя бы теперь, накануне, а потом…

О, как я не права!

Если я буду где-то, пусть и вне тела, значит, там тоже будет любовь. Я почему-то в этом уверена. Иногда. Что за странность? Уезжать из родного гнезда в семнадцать, безнадежно ломать жизнь среди чужих людей, а потом удивляться, почему в больнице никто не навещает. Да очень просто. Не нужна я в этом мире ни-ко-му, кроме одного маленького человечка, который уверен, что я повелеваю звездами, людьми, машинами, ветрами и бурями и вообще всем, что есть в этом огромном мире, он меня называет своей мамой, а я его сыном.

Я – Арина Райдер, двадцатипятилетний безнадежно больной журналист.

Природа прощается со мной как может. Холодный ветер забрасывает меня гнилыми листьями, придорожным мусором.

По дороге быстро ездят грязные машины. Мчатся, будто торопятся изо всех сил на тот свет. Я их понимаю. Этот не слишком привлекателен. Иду медленно. Сегодня я последний раз иду по этой тропинке, одинокие прохожие моей медлительности удивляются, зачем, спрашивается, подолгу смотреть, да еще так внимательно, на окружающую серость? Отовсюду проступающий густой мрак. Так бывает только ранней весной или поздней осенью.

По правде сказать, я всегда серости боялась. Еще в детстве меня пугала сама мысль стать таким же потребителем, как все, смотреть тупо целыми днями телевизор, хлопать коврики на детской площадке, запасаться вареньями-соленьями на всю зиму с таким остервенением, как будто на всю оставшуюся жизнь. И жить, как живут все вокруг, ну или почти все – сезонами редиски.

Мерещился мир, полный солнца, цветов и красивых замков.

Одно время даже обшарпанный подъезд, в котором я живу, стал вдруг напоминать большой старинный корабль, устремляющийся в неведомое, а потому, безусловно, прекрасное пространство, и тогда я поняла: все, больна. Стали мучить ночами кошмары, а затем появились приступы боли и беспамятства. Через полгода силы медленно начали оставлять меня. Приходила слабость, а вместе с ней и непонятное успокоение.

Вскоре я поняла его природу: успокоение – это отсутствие сиюминутных желаний, это радость от каждого лучика солнца, от каждого придорожного цветка, это осознание ценности настоящего момента, который уже поэтому прекрасный и, несомненно, самый важный. И нет ничего светлее этой радости.

Примечательно, но, несмотря на наличие денег, меня вдруг стали сторониться цыганки.

Этому объяснения я не знаю, ведь в моей студенческой молодости, когда перебивалась с хлеба на воду, смуглые представители городского кочевого племени не давали покоя. «Хорошая моя, дай я тебе погадаю!» – сколько раз слышала я эти слова в свой адрес. И бежала, бежала от них, стараясь не смотреть в глаза цыганам, кто не слышал об их гипнозе? Об их поистине уникальных воровских талантах? Как же они почувствовали, что это все? Все? Проходили мимо, стараясь не смотреть на меня, и от этого становилось не по себе. Теперь самой просто так хотелось им денег дать, но они обычно шли мимо все как одна, не глядя в мою сторону.

Цветы я долго поливала, а потом вместе с рыбками и котом отнесла это добро соседке, сказала, еду срочно в командировку. Любопытная соседка на этот раз почему-то не спросила, куда еду и надолго ли? Посмотрела с какой-то не то грустью, не то сожалением и сказала, чтобы я за свое имущество не волновалась, она все сохранит в лучшем виде.

Но самое горькое в сегодняшнем дне, что напоследок нельзя даже выпить вина. А как хочется.

Зажигаю свечу и начинаю молиться. «Отче наш, иже еси на небеси и на земли…» – четко представляю небо со всем содержимым и чувствую, ухожу, ухожу безвозвратно…

Кто-то сказал, в молитве человек соединяется с Богом. Так вот это не совсем так. Человек соединяется с Богом в самой искренней молитве, а значит, последней. Мгновение. И я уже вижу себя со стороны. Чуть пухлое лицо, толстые косы. Какая глупость, жить на земле и грустить.

В детстве я слышала такую легенду: когда рождается человек, Господь посылает ему с неба душу. Чтобы мизерное облако долетело до земли, Он прикрепляет к ней зерно. Где человек родился, там оно и приземляется, и со временем вместе с взрослением человека вырастает в большое дерево. Чтобы это дерево всегда было полным жизни, человеку нужно творить добрые дела, радоваться, честно выполнять свое предназначение, и тогда – невидимое миру дерево благоухает, как плакучая верба весной, посаженная возле полноводного озера. А когда человек грустит, злится, оно начинает сохнуть, сбрасывать листья, ветки, а потом и вовсе гибнет и отпускает душу.

Мое дерево далеко отсюда, но я чувствую, как оно вянет. Почему? Ведь я стараюсь не грустить. Ну разве чуть-чуть. Не стоит же из-за этого сбрасывать листья или тем более ветки.

Теперешнее мое чувство не передать словами, его можно понять только на уровне интуиции. Совсем не страшно, не больно, не тепло, не холодно. Знаю, душа сейчас делает большую работу по самоочищению, вспоминаю грешные эпизоды своей жизни, прощаю всех и прощаюсь с каждым. Все происходит медленно и молча, трепещет только сердце, оно как дикая птица в клетке бьется-бьется, будто рвется на волю.

С полной ответственностью могу заявить, что душа есть.

Однажды я брала интервью у пожилой женщины, которая в отдаленном городке почти двадцать лет моет покойников. Призвание у нее такое, а может, и не призвание, а кара небесная. Но это с одной стороны, а с другой – раз ее деятельность кому-то нужна, а ей не то чтобы нравится, нет, просто зарабатывать на жизнь надо, то почему бы и не мыть покойников? В этом деле, как, впрочем, и во всяком, главное привычка. Не более.

Это, пожалуй, как журналистика для меня.

Раз стихи и сказки никому не нужны, а жить надо, то почему бы не писать сиюминутные статьи, «горячие» репортажи, искать сенсации, в которых совершенно никакой пользы. Прочитал – и забыл.

А если и западет такое «творчество» в память, то это обязательно будет из области потребительского, то, что нужно использовать. И все. Впрочем, что это я о себе?

…Желание людей красиво уйти из этой жизни – древнее, очень древнее. Как и весь род человеческий, наверное. Потому и возникла похоронная индустрия. Сначала были фараоны и цари со своими гетерами и плакальщицами, которых к этому ремеслу готовили с раннего детства, сейчас многочисленные похоронные бюро. Но не о них речь. Речь об обычной бабушке, которая уже многие годы моет покойников. И в этом маленьком поселке, где все знают друг друга с детства, знают, ее имя окружено ореолом таинственности, а домик, в котором она живет, стоит на пригорке. Как бы возвышаясь над всем остальным миром.

Началось все довольно давно.

У той женщины с самого начала не получилась личная жизнь. Муж выдался горьким пьяницей, а в плену зеленого змия мог и руку на нее поднять, и на детей, зарплату домой чаще всего не приносил, к тому же частенько воровал деньги у жены, спрятанные на покупку детям одежды, обуви или просто на еду.

В общем, сделал все, чтобы ее жизнь была невыносимой. Она пыталась от него много раз уйти жить к матери, но каждый раз он бежал за ней на другой конец деревни с топором, угрожая, убить и ее, и детей, если не вернутся в дом. Куда деваться? Приходилось возвращаться и жить с ним. Бывало, ночами плакала так, что подушка оказывалась насквозь мокрой. Утром вставала, закрашивала синяки и шла на работу в совхоз, а в обеденный перерыв, когда все, как и написано в законе, отдыхают, бежала на вторую работу – в контору полы мыть, чтобы как-то свести концы с концами.

О себе не думала, но каждый раз, когда она выкраивала копеечку на юбку или кофточку, муж устраивал такую ссору, что хоть святых выноси. Все село жалело ее, но помочь, увы, никто не мог или не хотел.

Как-то после очередной ссоры выпалила в сердцах подруге, что лучше б муж сдох. А та возьми да и посоветуй заказать на живого человека панихиду, авось и вправду его нечистый возьмет. Терять все равно уже нечего. Сказано – сделано.

Вышло так, вернее всего случайно, что в тот же день тело мужа привезли домой. То ли подрался с кем, то ли машина сбила. Видя откровенную нищету, милиционер даже не стал объяснять вдове подробности произошедшего, буркнул что-то вроде «последствия пьяной драки» и быстро ушел. «Допрыгался», – злорадно подумала женщина.

Не было ни чувства сожаления, ни горечи. Просто смерть заглянула в ее дом – и все. Думалось о том, что нет денег на похороны. Страшно сказать, сколько все это стоит! Выкопать могилу – раз, гроб заказать – два, памятник какой-никакой, но поставить надо, да и поминки вроде надо справить. А тело помыть, причесать, костюм купить…

За раздумьями она начала снимать с мужа окровавленную одежду, натопила баню, достала корыто, стала обмывать тело. Вспомнила, что вроде при этих делах полагается церковную свечку зажечь, зажгла и удивилась. Свеча, горевшая у изголовья мужа, вдруг стала быстро клониться пламенем в сторону спины, как будто хочет дотронуться до тела. Она ее переставила, и снова пламя наклонилось. «Господи, да неужели душа покойного сейчас стоит за спиной?». Утвердительный ответ пришел сам. Стало страшно.

Страшно как никогда в жизни. Выпила залпом полстакана водки, сплюнула и продолжила мыть, стараясь ни о чем не думать. Да и времени на раздумья не оставалось, кругом столько дел.

А после похорон внезапно обнаружила абсолютную пустоту.

Странно, до этого не было ни любви, ни счастья. И даже горя не было по большому счету, ко всему давно появилась привычка и отвращение, и вдруг на2 тебе – почти ощутимая пустота! С которой, по всей видимости, срочно надо было что-то делать. Но что именно делать?

Ответа не было, а вскоре и к пустоте тоже появилась привычка.

Зато теперь она совсем не боится, говорит, что душе бывает порой очень тяжело, она как маленький ребенок плачет, всего боится, когда отходит от тела. Этот ребенок все видит и замечает. И ему очень важно, чтобы его любили, чтобы был такой человек, который останется первым у гроба и последним на могиле.

Это внимание обязательно будет зафиксировано в вечности. Смерть – это ведь дело очень интимное.

Но я журналист тот еще, мне нужны были подробности, пусть мерзкие, пусть отдающие желтизной, но подробности, которые бы намертво цепляли внимание, может быть, не самого умного читателя к моей статье. Умному «детали» в виде многочисленных татуировок на мертвом теле или ржавого корыта не нужны, а вот глупого читателя только тем и удержишь. И женщина начала рассказывать… о бомжах и «белых воротничках», о том, что довольно часто близкие любят покойников фотографировать, как правило, голых «на память», а потом кладут им в гроб водку, косметику, книжки, свои фотографии, не говоря уж о сотовых телефонах. На них сейчас прямо-таки бум. Положат мобильник в гроб, а потом эсэмэски шлют, с праздниками поздравляют, пополняют баланс…

О люди.

Считается доброй приметой, если молодые познакомятся на похоронах, значит, и жизнь у них будет «до гроба». Бывает, что после смерти в родне сразу рождается ребенок. Такие дети, как правило, вырастают сильными, здоровыми и умными.

Мыть принято при закрытых окнах и зеркалах и желательно в комнате, где любил находиться покойный, среди его вещей. Воду же нужно сразу вылить за ворота, чтобы не напилось какое-нибудь животное, и не под фруктовые деревья.

Обстриженные волосы и ногти сжечь, а одежду раздать нищим. Украшения сразу же после кончины снять, а то покойнику «трудно» потом будет с ними расставаться. И это нужно сделать близкому человеку.

Мертвые все одинаковые, зато живые настолько разные! Но, в сущности, они делятся на две категории. Те, что любили усопших, и те, что не любили. О, их очень просто узнать! Любящие редко плачут на похоронах, они смотрят на покойников так, будто хотят запомнить их навсегда, где-то на уровне подсознания понимают, что все, что будет потом: старые фотографии, вспоминания, сны в той или иной степени – фальшь.

Сегодняшний день – самый ценный, пока можно потрогать любимое тело, прошептать ему что-то главное, что-то такое, которое важно знать лишь двоим, да, пожалуй, еще ангелам-хранителям. Вот, собственно, поэтому и душа находится рядом. На близком расстоянии душам общаться легче. Но кто сможет дать ответ: где переход от живых к мертвым?

Музыка тишины

Со временем понимаешь, истинны только чувства. У слов в наше время почти не осталось силы. Пройдет какое-то время, померещится звонок телефонный, поднимешь трубку, и твое «алло» намертво врежется в пустоту длинного гудка – и только тогда вдруг до боли четко осознаешь, что любимый никогда не ответит. Не будет больше ни слов, ни взглядов, ни улыбок, живого интереса. И только тогда в кругу полного одиночества проймет настоящая горечь утраты, когда это «алло» останется без ответа. Тогда и поплакать можно. И нужно. Чтобы полегчало.

Самое уродливое, при всем при этом так же будут падать снег, дождь, ездить машины, скрипеть соседская дверь.

Про смерть еще напоминают закаты, но я их откровенно ненавижу. Тоже мне радость – смотреть, как медленно догорает день.

Красивый закат означает красивую жизнь и красивую смерть, а где их взять в наше время, наполненное до основания суетой? Зато после смерти любимых мы все становимся мудрее, нас уже не трогают грязные ботинки, злые фразы в переполненном автобусе, так и хочется сказать: «Люди, давайте беречь друг друга, ценить единственную нашу земную жизнь», но даже это не тронет. Каждый раз, каждый отдельно взятый человек наступает на одни и те же грабли: чтобы научиться любить, беречь, – надо сначала обязательно потерять. Это, увы, аксиома.

Вот пример. Работала я на одного барыгу, хозяина мелкой, довольно ядовитой газетенки. Ох и урод! Никогда не помогал другим, не жалел никого, кроме себя и собственных детей, зло так и перло из него. Частенько говорил, что сделал себя сам, никому ничем не обязан и все такое.

И однажды его младшая дочь стала инвалидом, в одночасье лишилась обеих ног; первое, что я заметила после случившегося, – он начал со мной здороваться, хотя до этого меня не замечал, точнее, если кого-то во мне и видел, то точно не человека, а так, насекомое.

Я вдруг представила, что было бы, если бы дочь, не дай Бог, умерла, и получила ясный ответ – он стал бы человеком в самом полном смысле этого слова. Начал бы вникать в проблемы своих работников, может быть, даже подавать милостыню нищим, наверняка бы стал посещать храм и читать по вечерам Библию или же просто что-то очень важное для души. После этого на меня обрушилась какая-то тяжесть. Получается, я открыла главный закон Неба.

Мало-помалу стали понятны слова молитв, меня больше не трогали различные колкости в свой адрес, впрочем, слова похвалы тоже, нытье близких, старая или немодная одежда, разбросанные по квартире вещи… я разрешила сыну жить, как он хочет. Он попросил соорудить посреди комнаты домик из раскладушки и играть в нем. Ха, какая мелочь!

Я забыла сказать, что мир периодически разбивается на несколько частей, и на мою долю выпадает круг забот, которые иначе как непредвиденными не назовешь. Сын периодически подбирает бездомных кошек, собак, особенно щенков, покалеченных птиц, мышей и даже тараканов. А животные его присутствие странным образом ощущают.

Все началось довольно давно а именно, пять лет назад, когда Лука только-только появился на свет. Стоило его принести из родильного дома, как в нашей крохотной квартирке вместе с маленьким человечком появилось несчетное количество божьих коровок. Ничего подобного никто из многочисленной родни не видел ни до, ни после.

Это было особенно странно, потому что с отоплением были перебои, и в доме царил обычный осенний холод. Время шло, и вместе с ним к нам приходили разные представители фауны: подброшенный котенок, случайно залетевший и не пожелавший вылетать попугайчик, соседи поделились рыбками, а в полу, как раз под детской кроваткой, завелся сверчок.

Со временем это добро было роздано, а ребенок отвезен к бабушке. И в жизнерадостном селе способность Луки притягивать к себе братьев наших меньших сказалась настолько ярко, что стали удивляться даже видавшие виды старики, которые по определению ничему не удивляются.

В день нашего приезда на крышу дома залетела сова, на веранду – пара диких голубей, ласточки обосновались под крышей, а бабушка по настоянию ребенка вскоре вынуждена была завести кошку и собаку, через пару недель – кроликов. Наш Лученька заставил бабушку выкинуть мышеловку. «Потому что у мыши есть семья, которая будет плакать».

Весной в сезон дождей в огороде оказалась огромная, величиной с человеческую ладонь, жаба. Вот слова Луки: «Смотри, баб, у нее глаза золотые!».

Вскоре бабушка, чертыхаясь на чем свет стоит, доставала из чулана резиновые сапоги и вместе с внуком и жабой в пакете ехала на велосипеде к пруду, чтобы отпустить туда земноводное.

* * *

Мир животных мало-помалу стал внедряться в мое сознание. Так, читая разную литературу, я уже стала обращать внимание на латинские названия и характеристики зверей, например, вид гадюки обыкновенной, распространенной почти на всем земном шаре, оказывается, vipera bonys, что лично для меня разъясняет многое. А эпидемия среди животных называется эпизоотия.

А есть даже такие рыбы, которые живут в кислоте, например, в кратере японского вулкана Катанума.

Еще несколько раз мы с родственниками проводили эксперименты. Так, чтобы увидеть в лесу дикое животное, достаточно было взять с собой Лучка, и белка, серна или даже рысь обязательно покажется, но стоит пойти в лес одному, ничего, кроме шустрых птичек, не увидишь. Впрочем, по этому поводу я особой радости не ощущаю. Боюсь за безопасность родного человечка.

Особенно меня пугает лето, когда в карманах сына прочно обживаются всякие жучки-паучки. Во мне живет страх, что кто-нибудь из принесенного этим удивительным мальчиком насекомого или зверья окажется ядовитым и тогда…

Однако зимние месяцы не менее хлопотные. Наиболее тяжелым выдался минувший год. В нашем микрорайоне развелось много бродячих собак, понятное дело, голодных, которых Лука решил кормить.

Выглядело это так: идет мой карапуз в детский сад, рост чуть выше табуретки, плюшевый портфель на плечах, а за ним бегут все собаки с окрестных улиц, ладно бы одни псы здоровые, а то ведь и мамаша со щенками. Проводит стая своего Лучика и ждет, пока он какую-нибудь котлетку им не вынесет.

Это одна сторона медали, другая – все то же усыновление зверья, как правило, неухоженного, не умеющего пользоваться туалетом. В минувшее лето чудо-ребенок отдыхал на Севере, уж там, думала я, разных гадов не достать.

О, как я ошибалась!

Буквально на следующий день по приезде Лука взял шефство над длиннющим ужом, который с удовольствием питался требухой от карасей. «А можно я его домой привезу?» – вскоре слышала я по телефону счастливый голос доброго человечка.

На прошлой неделе Лука спас жизнь придавленной воротами у детсада крысе. Он пришел к поварихе и сказал: «Вот вам семь рублей, пожалуйста, отодвиньте ворота, там живая серая большая мышь. Вы знаете, у нее тоже есть душа…»

Иногда во мне просыпается что-то первобытное, и это «что-то» мне подсказывает, что маленькому философу будет трудно, он должен стать охотником, ведь каждый мужчина должен быть немножко охотником! Но проходит время, и я утешаю себя тем, что кому-то нужно спасать этот мир от людей, во всяком случае, от многих из них. Страшно? Да. Но кто-то должен открывать мир животных для людей или наоборот?

В то же время у своих родственников я стяжала славу безалаберной дамочки, которой собственная судьба «по барабану». Но было поздно. Мы с Лукой научились культивировать счастье. И долгое время – вплоть до того дня, когда я узнала о диагнозе, были полноценно счастливы.

Это было так странно! Впервые я четко осознала, что не хочу путаться в длинном, но красивом халате, сойдет старая футболка, изношенные тапочки, главное – мне в этом удобно и легко. Боже, какое счастье не зависеть от чьего бы то ни было мнения!

А главное – делать, что подсказывает внутренний голос.

Я стала много голодать. И в это поверить трудно, но без водки, без разговоров «за жизнь», без чьего-либо одобрения моих поступков была счастлива, у меня оказался неплохой голос, и я часто пела разные песенки. Нет, не надрывно, как раньше под гитару, чтобы кому-то понравиться и услышать комплименты, а для себя.

А потом у меня совершенно изменился вкус, восприятие запахов и цветов. Интуитивно я понимала, что так и надо. Не случайно во всех религиях мира есть посты, это нужно затем, чтобы научиться чувствовать потребности своего организма, движения токов крови, биение сердца.

По ночам я писала стихи, по правде сказать, писала их и раньше, но тогда я старалась тщательно подбирать рифмы, каждую, как мне казалось, мудрую мысль непременно обрамляла в тонкие словесные кружева. Теперь же мне были интересны мысли в чистом виде, и стало безразлично, рифмуются они или нет. Хотя, надо признать, чаще они все-таки рифмовались.

И однажды, о, я прекрасно помню тот день, я вполне четко осознала: свободна! Свободна от чужих мнений и предрассудков. От всевозможных давлений на мою окрепшую теперь личность. И если кому-то или чему-то подчинена, то уж точно не человеческому влиянию.

Это поняли и окружающие, мне стало невозможно навязать чью-либо волю, привить определенный тип мышления или просто модную штучку. Тогда же я обнаружила, что обожаю оранжевый цвет.

А мои новые наряды и косметика стали вызывать зависть и восхищение. Не помню кто, да и уже не важно, но в детстве мне внушили солидное количество комплексов и страхов.

И вот пришло то счастливое время, когда я с ними начала расставаться каждый день.

Каждый день я неизменно говорила: «До свидания, пустое красноречие! До свидания, сутулые плечи! До свидания, боязнь высоты! До свидания, страх быть непонятой! До свидания, неуверенность в словах, мыслях и поступках! До свидания, плоскостопие! До свидания, лживые оправдания! Люди! Рождается новый, совершенно новый человек!!!».

Примечательно, но в то важное для меня время меня никто не слышал, хотя я, как и прежде, была в центре внимания, профессия у меня такая – мелькать, мелькать, глупо улыбаться. Я, как и раньше, постоянно находилась на публике, все также посещала новомодные тусовки и… угасала понемногу.

Нет хуже одиночества, чем одиночество в большой компании. Блеск победы над собой в «зеркале души» по-прежнему никого не манил, скорее наоборот – отпугивал, победителей обычно любят только на словах.

Мое самочувствие резко стало ухудшаться, началась частая одышка. А вместе с ней появились всепроникающая слабость и головокружение.

Как-то ранним утром я пошла к священнику на исповедь, но церковь оказалась закрытой. И тогда я забрела на старое кладбище, где уже с середины минувшего века не хоронят, кто-то мне пару лет назад рассказывал, что у большинства, покоящихся здесь, из родни в живых уже давно никого не осталось, за такими могилами ухаживают только церковные работники.

Стоило дойти до середины, как вдруг почудилось, что могилы медленно открываются и из них выходят люди. «Мама!» – закричала я изо всех сил и бросилась бежать. Когда бежала, поранила об острую церковную ограду ухо, и показалось, что оно оторвалось. Боль мгновенно пронзила меня с головы до ног. И, добежав до входа в храм, прямо у ступенек я рухнула в обморок. Последнее, что я отчетливо помню, – невероятно синее небо. Такого яркого неба я еще не видела никогда в жизни. Синева основательно заполнила меня всю.

А может, я уже в другом мире, что откроет мне подсознание?

…После непроходимой темноты обнаруживаю вокруг большие горящие факелы, вижу себя почему-то со стороны.

Я – прозрачно-светлая и легкая, вся в воздушно-белом. Уверенно иду навстречу теплому солнечному свету. Кругом мрак, темнота, но мне туда не нужно, я иду вперед к ослепительно-ярким лучам. Я уверена, что за ними скрывается новая, более совершенная жизнь, где все с самого начала правильно. Там принято беречь друг друга и заботиться обо всем, что окружает.

Но что это? Стоит только подойти ближе к свету, как начинается шквальный ветер, который относит меня обратно. Я судорожно цепляюсь руками за краешек теплого ускользающего луча. Ветер крепчает. Еще немного, и меня унесет туда, куда мне совсем не хочется. Иду на хитрость – привязываю свою косу к солнечному лучу. Но луч тут же становится все тоньше и тоньше, затягиваю потуже. С ужасом смотрю вниз.

Прямо подо мной – Земля со всеми морями, океанами, лесами, горами, равнинами, разными формами жизни, многие из которых человечеству еще неизвестны, замусоренными горами и равнинами в несколько раз обмотана нитями железных дорог и электрических проводов. Я истошно кричу.

Вдруг чувствую легкое чуть влажное прикосновение, запах первых майских фиалок и сирени и пронзительно острую боль в области левого уха. Открываю глаза. Надо мной склонился настоятель храма – отец Сергий, у него руки испачканы в глине. Видимо, возился с клумбами на могилах, услышал шум и помчался сюда. «В храм надо ходить чаще. Исповедоваться, причащаться, да и просто на службе стоять с вниманием сердечным. Слышишь? Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь…» – говорит тихим убаюкивающим голосом.

Мне становится понятно, что просто так в тот мир, за который я только что судорожно пыталась зацепиться, не попасть.

Охватывает неимоверная тоска. Затем тяжелая скука, граничащая с унынием. В голове откуда-то быстро появляется туман, так же быстро туман окутывает меня целиком, хочется верить, что это пройдет. Но откуда-то появляется твердое убеждение: не пройдет. Никогда!

Главное в моей нынешней ситуации, чтобы все грехи, какие только есть в нашем большом и древнем роду, закончились на мне и не переходили на потомков. Почему-то об этом я подумала только сейчас.

Это – действительно главное. Тогда, может быть, кто-нибудь из моих близких, которые будут жить и умирать много лет спустя после меня, удостоится жить Там.

Я же давно своими делами выстроила преграду в тот мир, и жалеть тут нечего.

В памяти всплывают неприятные факты. Вот я равнодушно смотрю, как убивают змею, вот беззастенчиво вру на исповеди, украшая себя, потом несу какую-то чушь сыну, а вот спорю с мамой…

Билет на небо

А вскоре я по-настоящему научилась смотреться в зеркало. Та женщина, которая ежедневно по несколько раз появлялась в нем, была довольно похожа на меня. Она, так же как и я, плохо следила за бровями, в итоге они у нее были то широкими, то узкими. Впрочем, судя по ее внешнему виду, она по этому поводу не особенно переживала. Ее мало волновало, что о ней будут думать или говорить. У нас схожи также формы носа и губ. Точь-в-точь. Но глаза у нее… Как бы сказать, какие-то совсем нездешние. Чужие.

В этом, пожалуй, и вся разница между нами. Она смотрела на людей, нет, не свысока, а несколько отстраненно.

В ее глазах, как я понимаю, все они выглядели обычными земными организмами. Не более. Она глядела проницательно-отстраненно на человека и все о нем знала, что его беспокоит, какие проблемы или радости у него на душе. Чем живет. Более того, она давно знала все тайны еще не написанных книг! И ей от этого знания становилось невыносимо скучно. Я часто пугалась безысходной тоски в ее глазах.

Казалось, однажды она выйдет на мой балкон, сядет, как я обычно сажусь, беспечно болтая ногами над каменной пропастью, и шагнет в пустоту. Нет, мне ее не жаль. Просто почему-то хотелось ее удержать здесь, что-то в ней было такое, что очень нужно было удержать.

У меня, например, совсем другие глаза, они всегда внимательно смотрят на каждого человека, изучают. От них трудно что-то утаить, но они живые. Живые! Настоящие! Видимо, поэтому она искренне ненавидела меня, а я – ее.

Мы могли целыми часами молча, не мигая, смотреть друг на друга. Эта привязанность-ненависть настолько нас сблизила, что, когда у меня не было возможности глядеться в зеркало, я невероятно скучала по ней, по ее отстраненному и в то же время проницательному взгляду.

Однажды я пришла домой очень поздно и слегка навеселе, на мне был красивый бирюзово-голубой костюм с подчеркнутой талией и множество тоненьких серебряных браслетов, она тоже все это надела и уверенно прошлась передо мной.

Я, внимательно глядя в зеркало, не выдержала и все-все ей рассказала, что думаю о ней, ее поведении и привычках. А главное – странных глазах. И что же она? Она быстро закрыла руками глаза, а потом, видимо, справившись с первоначальным волнением, которое она всегда так умела тщательно скрывать, сквозь разжатые пальцы мне прямо в лицо рассмеялась, хищно обнажая зубы.

Я не вытерпела такого издевательства и со всей силы ударила ее по правой щеке, она тут же, не медля ни секунды, мне ответила звонкой пощечиной, при этом один из ее браслетов слетел и тут же закатился за комод, мои же все как один оставались на месте.

Я остолбенела от ужаса. Ее браслет, очень похожий на мой, валялся в моей комнате. Нет, я не собиралась его доставать. Она быстро поняла это, посмотрела высокомерно на мои браслеты и, чуть сузив глаза, выпячив нижнюю губу, ехидно улыбнулась, всем своим видом показывая, мол, что ты сейчас еще выкинешь? Что бы ты ни выкинула, мою ослепительно-зеркальную и холодную сущность все равно не проймешь. Никогда. Ни за что! Подумаешь, браслет! Повернулась, поправила уложенные, как у меня, волосы и надменно ушла.

Я постучала по зеркалу, но она и не подумала выходить. Я постучала сильнее, зеркало отразило только стену и часть старой картины. Ни меня, ни ее в нем почему-то не было.

Меня неимоверно потянуло на балкон. Я открыла окно, пронзительно-холодный ветер с юга быстро ворвался в квартиру и тут же начал по-хозяйски разгуливать по комнатам, теребя шторы и перебирая края люстры, в доме враз сделалось неуютно и холодно, я быстро взобралась на оконную раму, прямо подо мной открывалась пустота. Там, на земле, как на дне колодца, виднелись в полумраке булыжники. Еще мгновение. Одно мгновение. Всего-то ничего! И я буду рядом с ними. Темно и тихо. Так, наверное, должно быть, когда вокруг пустота – темно и тихо. Вспомнила недавний стих, который еще не успела записать, а может, и не нужно записывать разную банальщину? Ничего особенного. Абсолютно ничего:

Я за свою беспечность

Чуть было не канула в Вечность.

Приняла пустоту за глубину

И лишь случайно не пошла ко дну.

Так странно, стихи выражают всю мою сущность до самого основания. А иногда и предвещают события моей жизни.

Я это давно заметила, но тем не менее всякий раз поражаюсь этой их заранее известной точности.

Внезапно в комнате раздался странный шум, я спрыгнула с подоконника и побежала на звук. Разгулявшийся ветер разбил вдребезги большое зеркало в коридоре. Мой враг подмигивал мне равнодушно из многочисленных осколков и улыбался, как бы прощаясь со мной раз и навсегда.

А когда я, основательно поранив руки, сложила все зеркальные куски в огромную стопку, пришло облегчение, я поняла, что больше ее не увижу, сразу в квартире сделалось очень уютно и просторно, меня стало клонить ко сну – в совершенно другое измерение вечности. Какое счастье все-таки избавиться от врага раз и навсегда. Так мне казалось в тот вечер. И я была счастлива.

В ту же ночь меня посетил прекрасный юноша с ангельским ликом. От его лица шел такой ясный и такой чистый свет, что я поневоле зажмурилась.

– Не бойся, – сказал он мне и бережно взял за руку.

– Это сон? – спросила я.

Какая глупость! Спрашивать столь очевидные вещи! И не все ли равно мне? Я протянула руку своему спутнику. Мы полетели.

Чувство полета, оно невероятное. Теплый ветерок нес меня осторожно, как большую драгоценность, я полностью, по-детски безотчетно, подчинилась стихии и вдруг поняла одну важную особенность: стоит мне хоть немного, хоть чуть-чуть, самую малость приложить мысленных усилий, как я сразу окажусь в нужном месте. Как мне этого не хватает в нашей обычной жизни, где приходится ежедневно напрягаться изо всех сил, понапрасну растрачивая себя, причем, как правило, на сущие пустяки. Чего уж мечтать о больших делах, которые даются с громадным трудом? В мире, где я живу наяву, многое, слишком многое, решают деньги и связи, и горе тому, у кого всего этого нет. Он может жить только в положении раба. Работать за еду, одежду, коммунальные услуги.

Только так!

* * *

Снизу доносился пряный запах свежескошенной травы, и еще я успела разглядеть невероятно ярких зеленых светлячков. Их было так много, что мне показалось, будто я в сказочном ночном городе. Ночная мгла стала постепенно рассеиваться, забрезжил рассвет.

– Хочешь увидеть Вавилон? – спросил прекрасный юноша с ангельским ликом.

Я удивленно посмотрела на него. Мы уверенно спустились на землю. Башни как таковой я не увидела. Ее только-только начали строить. Молодые мужчины весело укладывали камни, постоянно подтрунивая друг над дружкой. Неподалеку текла небольшая река, через нее на огромных веревках был протянут мост, а за ним в небольшом овраге паслось несколько стад овец, за которыми лежа присматривал ленивый пастух.

Поскольку мы были полностью невидимы, то смогли подлететь слишком близко и даже услышать незатейливую пастушью песенку.

Звон разбитой чаши хозяина разбудил,

Звон разбитой чаши хозяина удивил.

Позабылись звуки, цвет и аромат,

Но слуга в этом совсем не виноват.

Как вода из чаши, молодость утекла…

Молодость пролилась – старость не спасла.

Просто позабылось про цвет и аромат,

Не слышны звуки.

Но слуга не виноват…

Мы посмеялись над пастухом и поднялись ввысь. Ветер нас быстренько отнес на высокую, невероятно красивую гору, откуда открывался вид на причудливый древний город с широкими стенами и высокими башнями. Настал час нашего расставания.

– Ну прощай, прощай, милый спутник, – сказала я, улыбаясь, юноше с ангельским ликом и открыла глаза.

– Увидимся, Ева, – прошептал он нежно и исчез.

* * *

В комнате начиналось обычное серое утро, зазвенел будильник, и мне нужно было собираться на работу.

Ничем не примечательное утро состоит из множества брызг. Они рождаются, мгновенно отражают в своих сферах частицы этого мира и сразу умирают. Все правильно, мир им не нравится, и получается, незачем жить. Вот бы нам, людям, знать заранее, нужно жить или нет? На этот вопрос я ответа не нашла даже тогда, когда все необходимое для жизни я уже купила, а все равно продолжала работать на трех работах. Работать, как привыкла, до полного изнеможения. Ра-бо-то-пот-реб-ность. Так я для себя определила жизненный путь. Хотя, если разобраться, меня никто отдыхать не учил.

Но сегодня мне нужно, в сущности, сделать малое: взять интервью для отдела рекламы.

Рекламные интервью – это целая песня. Ты задаешь подобострастные, заранее согласованные вопросы вроде: ваши творческие (производственные) планы? А тебе лениво-тупо отвечают заученными фразами, бесконечно «прощупывая» взглядом. И тошно, и противно, но это тоже часть моей работы, которую я должна выполнять. Должна…

Вечер выдался просто замечательным. К концу рабочего дня оказалось, что мне нужно ехать в командировку на Север. Все-таки небольшое разнообразие. Север, насколько я знаю, очень разный. Но мне больше по душе дикий, далекий от цивилизации, где можно себя ощутить маленькой частичкой Вселенной.

Там, и только там, на краю земли, где небо начинается прямо из ближайшего озера, я обычно всегда чувствую себя здоровой и любимой.

Вместо электричества – северное сияние

Вот она, явь, прошло всего-то ничего и я вместо уютного редакционного кабинета в оленеводческом совхозе.

Вместо привычных обедов, завтраков, ужинов и, конечно же, кофе, я питаюсь Бог знает чем. Непривычно жирная уха из огромной нельмы, оленье молоко (я до недавнего времени не знала, что оленей можно доить), здесь нет даже чая, вместо него пьют чагу. Это такой нарост на коре березы, говорят, целебный, но на вкус редкая гадость, которая к тому же безнадежно портит зубы! На десерт – мороженая морошка. Но поскольку ее собирают не руками, а специальным совком, то мусора в ней всякого видимо-невидимо, вплоть до окурков. У здешних жителей довольно своеобразное понимание чистоты.

Хозяева чума, в котором я остановилась, например, одежду стирают дважды в год – весной и осенью. Меховую же чистят только снегом один раз в году. А уж убирают в чуме только по большим праздникам и памятным датам, потому босиком по полу ходить нельзя – можно запросто ногу проткнуть рыбной косточкой.

Пьют местные мужчины в свободное время самогонку, настоянную на рогах оленя. На вкус, как ни странно, настойка сладковатая, отдаленно напоминает дешевый ликер.

Я приехала сюда с водителем. Однако хозяева чума Нина и Иван Шайдера не обратили особого внимания на тот факт, что водитель – мой подчиненный. Они тут же ему помогли снять дубленку, шапку, сапоги, накормили, напоили настойкой, повели в баню.

Мне же налили пол-литровую кружку настойки, чем-то напоминающую бидон, отломали кусок, рука не поднимается писать, пирога. Скорее это очень своеобразный хлеб из манной крупы, показали место за печкой на шкурах, вот, собственно, и все гостеприимство. Здесь я просто баба – и все! Получеловек или недочеловек. В общем, прилагательное.

Но меня к этому в районной администрации немного подготовили, я взяла с собой постельное белье, влажные салфетки, запасные носки и еще много чего, выдающего во мне цивилизованного человека, бросила сумки на шкуры и ушла в стадо. Сейчас здесь происходит самое интересное – оленихи дают приплод, а потому за ними нужен глаз да глаз.

Олени и в самом деле благородные животные, молча жуют ягель, фыркают. Подходят ко мне, обнюхивают и медленно уходят. У самцов чешется голова, скоро, совсем скоро надо сбрасывать пышные рога, так напоминающие корону, вот они и медленно раскачивают головами направо-налево, направо-налево. Со стороны кажется, будто они слышат какую-то музыку и машут ей в такт. А может быть, им и в самом деле дано слышать неведомые миру звуки?

Вдруг между бурыми спинами животных я замечаю склоненную фигуру Ивана Шайдеры. Неужто доит? Подхожу и убеждаюсь: доит. Мой немой вопрос повисает в воздухе.

Но он все равно отвечает. «Вишь, Ариша, она недавно окотилась двойней, а потому маленько болеет. Вся воспалена, ну я заодно и массаж маленько делаю. Когда после родов будь то баба, олениха или какая другая скотина промассажирована будет – она выздоровеет быстрее…». Я оглядела еще нескольких животных и спрашиваю: «А вы всем массаж делаете?». Оказывается, Иван обходит стороной меченых животных. Меченые – это те, которых заприметили волки, выли на них или даже нападали.

Поскольку подробный ответ Шайдеры на этот вопрос состоял исключительно из отборного мата, то я попробую перевести на русский. Значит, так: больные или слабые животные излучают какую-то особенную энергию, которую хорошо чувствуют хищники, а потому стараются на них нападать. Даже если оленя вылечить, волк все равно это почувствует. Страх излучает определенную энергию. Вывод – лечить бесполезно, его надо на мясо пустить или в жертву принести.

В конце дня с одним меченым животным так и случилось. Бедро аккуратно зажарили на вертеле, разлили по кружкам-бидонам настойку, и первое, что сказал хозяин после тоста за знакомство: «Я тебя, журналистка, так зауважал, так зауважал, что дарю тебе оленье сердце!».

Через пару дней я узнала, что если я сердце сварю и съем – мое сердце не будет меня никогда беспокоить, а если засушу и буду носить его на груди вместо брошки – смогу родить много здоровых детишек. Но в тот момент я была потрясена и незаметно бросила орган в печку. И вдруг посреди пиршества погас свет. (Я забыла сказать, что в чуме есть электричество, но, как почти и везде в России, его периодически отключают.) На этом наступил конец празднику. Свечи еще до отключения закончились.

Я, глядя на пламя в печи, старалась детей развлечь, рассказывая им сказки. Потом включила миниатюрный фонарик, попрыскала шкуры антимикробным дезодорантом, застелила постель и легла спать.

* * *

Утром меня разбудил водитель. Нам сегодня нужно ехать к слепому предсказателю, который живет близ большого и глубокого озера, название которого в переводе на русский язык выглядит так: «Вечно клокочущее сердце лесного духа».

Предсказатель живет в полном одиночестве, говорят, будто он вхож в другие миры, видит даже далекое прошлое и будущее и никогда не прикасался к женщине. В качестве дара ему я хотела преподнести бутылку дорогого коньяку, однако хозяева меня клятвенно заверили, что он не пьет.

И тогда я, глядя на содержимое своей сумки, предложила лук и чеснок. «Вот энто будет в самый раз».

Зелень в этих краях дефицит, особенно в зимнее время года. Ехать нам предстояло до соседского чума на снегоходе «Буран», оттуда – на первоклассных домашних оленях рода Тэтто. Я забралась на снегоход, вслед за водителем, схватилась за карманы его дубленки – и мы поехали.

Поначалу езда мне нравилась. Но, когда начали переезжать Обь и под снегоходом был слышан небольшой треск, вспомнила, что на календаре пятое апреля, стало не по себе. В соседском чуме нас встретили точно так, как и в предыдущем. Водителя накормили-напоили и даже повели в баню, а я с хозяином чума на санях отправилась к предсказателю. Внезапно поднялся сильный буран, мы остановились, хозяин достал большой кусок брезента и накрыл им нас и оленей.

Я стояла под брезентом в обнимку со старым белым оленем, слушала, как бьется его сердце, и одно время мне показалось, что наши сердца стучат в унисон. Время медленно текло, я задремала, и возникло такое чувство, будто я всю жизнь вот так стою с белым оленем, и нет ничего лучше и надежнее этого тепла. А над нами, над брезентом, над всей Землей, бушует сердитая вьюга и злится ветер, но здесь под снегом только от одного дыхания и биения сердец тепло и уютно; хозяин тихонько на санях дремал, другой олень что-то жевал, притих в санях у хозяйских ног и Шарик, который эту упряжку сопровождает повсюду. Так мы прождали около двух часов, а когда все стихло, откопались из-под снега и снова отправились в путь.

Слепой Вануйто нас ждал. Ночью ему было видение, что к нему едет молодая смелая женщина, которая хорошо знает грамоту и прославит народ ханты. (Ну это слишком смело, если про меня!) И когда я слезла с саней и неуверенно постучала в дверь, мне тут же ее открыли. Поразительно, но Вануйто никогда не видел никого, а так описал мою внешность, будто внимательно осмотрел меня обнаженную в освещенной комнате. Чувствуя во мне скептическую насмешку, он стал рассказывать о разных событиях в моей жизни, а также о родинках в интимных местах.

Когда я поняла, что он вполне может быть предсказателем, Вануйто стал отвечать на вопросы, которые еле-еле успевали рождаться в моей голове, времени озвучить их у меня попросту не было. Потрясло собственное будущее со всеми его подробностями.

Но тут я припомнила одну интересную деталь.

Лет десять назад я, будучи еще студенткой, проходила практику в морге и обратила внимание, что у многих молодых трупов на ладонях длинные линии жизни. Если им верить, то эти люди должны прожить в среднем лет шестьдесят–семьдесят, но в то же время смерть их застигала совсем молодыми, когда им едва минуло за двадцать…

Тогда я решила узнать причины их скоропостижного ухода. Бывает, думала я, человек случайно трагически погибает и здесь, понятное дело, линия жизни ни при чем. Однако и тут меня ждало полное разочарование. Смерти у интересующих меня людей были совершенно разные, начиная от воспаления легких и заканчивая действительно несчастными случаями.

Вануйто почему-то заметил, что рассказал далеко не все. Сюрпризы, как приятные, так и не очень, будут встречаться на моем жизненном пути постоянно. И напоследок дал удивительный совет, который я так и не поняла, он сказал: «Никогда не меняй цвет своего лица. Ни пудрой, ни маской, ни красящим кремом – не надо заграждать путь солнечному свету, под пудрой заводятся нечистые духи, которые потом рождают такие же нечистые мысли».

Прошло совсем немного времени, а я почувствовала: все, не могу больше здесь находиться, надо на волю, на улицу! Почему-то запомнился довольно оригинальный чайник в доме предсказателя, мне он напомнил средневековый графин, моему спутнику оленью упряжку.

Обратно доехали мы очень быстро, водитель так же быстро довез меня на снегоходе. Порадовало то, что треск на Оби не был слышен, видимо, ближе к вечеру, поднялся мороз и заново сковал лед.

В чуме пахло кошками, оказывается, моими влажными салфетками хозяйские дети решили вытирать животных. Логика простая: раз журналистке можно, значит, и кошкам тоже, а из моего белья сделали уютные шторы. «Так будет лучше, – сказала хозяйка, – неужели на белом можно спать?».

Признаюсь, за все мое путешествие я пила непривычно много спиртного, потому что боялась чем-нибудь заразиться. Чум Шайдеры мне порекомендовали лишь потому, что хозяин никогда не болел «дурными» болезнями и его семья тоже.

Получается, они аккуратные в отличие от некоторых ханты. К концу второго дня у меня появилось любимое блюдо – свежая строганина. А пресное оленье мясо, даже с острыми приправами, есть не могла.

На третий день я понемногу стала привыкать, а главное – ко мне привыкли животные и стали доверять хозяева.

Иван даже сообщил, где они деньги прячут – в тазике под потолком возле дымохода. Достал, показал мне мятые тысячи, пятисотки. «Тыщ семьдесят здесь будет, точно не знаю». Я сказала, что лучше деньги хранить в банке, на что получила такой ответ: «Дак за ними же потом надо ехать в город, в очереди в теплой сберкассе стоять, писать бумажки разные, паспорт показывать. Подписи сличают, а откуда я помню, как расписывался, пока указательный палец не был еще обморожен?».

К вечеру третьего дня к нам пожаловал сосед и… сделал мне предложение, его аргументы были изумительны: «У меня два стада. Еще закопанных собольих шкур около сотни. Они хоть три года пролежат, им ничего не будет. В банке у меня триста пятьдесят тысяч и пятьдесят восемь в чуме. Серьги тебе куплю, бусы, шубу справлю, айда, журналистка, ко мне жить. Сурьезная ты, а мне как раз такая хозяйка нужна».

Видя мое состояние, немолодой оленевод пошел на хитрость: «Я тебе компьютер куплю, Интернет проведу прямо к своему чуму. Вон у Щукановых есть Интернет и телефон у них есть. Этот… серокс тебе куплю, хочешь прям в доме книжки пиши, никто не помешает. Ты хозяйка, как скажешь, так и правильно. А вечерами будем вместе чай пить, разговоры разговаривать».

Проводив любвеобильного соседа, я поняла – надо собираться обратно. Утром мы с водителем попрощались с гостеприимными хозяевами, сели в «уазик», и наша машина уже тронулась, подошла хозяйка и попросила у водителя одеколон: «Ты дай мне его, если не жалко, он так вкусно цветками какими-то пахнет, я сроду такой не пила».

Когда мы въехали во вполне цивилизованный райцентр, дорогу нам перебежала огненно-рыжая лиса, водитель сказал, что у ханты это считается доброй приметой. «В каком смысле?» – спросила я. «В том смысле, что мы сюда еще раз вернемся…»

По правилам вечности

Вернувшись к себе домой, я долго не могла привыкнуть к чистоте комнат, хотя всегда считала себя неряхой. В сравнении с тем, что я недавно видела, моя квартира выглядела неестественно стерильной. Признаться, даже сделалось неловко.

Все время казалось, что здесь где-то под ковром или кроватью спрятались несметные полчища клопов и тараканов, которые с нетерпением ждут темноты. А потому ходила по квартире в большом неудобном халате и тапочках. И даже решила заняться генеральной уборкой, тем более что о содержимом коробок на антресолях я даже не догадывалась. Мало ли что может храниться в квартире? Я открыла первую коробку и удивилась.

Маленькие детские бутылочки лежали передо мной, и я не знала, что с ними делать. Десять штук. Выкинуть бы их, но вспомнила, какой ценой они достались во время недавнего всеобщего дефицита. И за доллары их покупали, и меняли на беличьи шкурки… А потом занимали очередь в молочную кухню и меняли пять пустых бутылочек на пять с кефиром. К молоку сынулька уже тогда относился пренебрежительно. Целая история. А тогда… бутылочки тщательно мылись, аккуратно сушились и чаду вручались обернутыми в тряпочку, чтобы, упаси Господи, не разбил. Путь от молочных бутылочек до чая и какао в кружке пройден. Теперь осталось пристроить их в хорошие руки. Жалко выкидывать…

Подала объявление в Интернете: «Отдам даром бутылочки для молочной кухни». Видимо, по-прежнему они в дефиците, потому что спустя пару минут позвонили.

– У вас только десять бутылок, – поинтересовался мужчина сразу после «здрасьте».

– Да, а зачем вам больше, вы что, их мыть не собираетесь? – удивляюсь я.

– Не в этом дело, – отвечает незнакомец, – мне просто больше надо…

– У вас много детей?

– Что вы, у меня их вообще нет!

Понимаю, ситуацию глупее не придумать и осторожно интересуюсь, зачем детская стеклотара? Ответ запомнится надолго, собака родила, а сама не выжила, хозяин и пытается их выхаживать…

– Да, конечно, приходите, забирайте, – говорю я немного извиняющимся тоном, – все десять отдам. Бесплатно, как написала.

– Вы просто чудо. Позвольте поинтересоваться, как вас зовут?

– Не стоит. Это не имеет никакого отношения к делу.

– Судя по голосу, вам лет… максимум двадцать пять.

– О, это совершенно не имеет значения, я вас уверяю.

– Нет, вы не подумайте, – продолжает незнакомец, – я не пристаю. Просто сейчас так редко предлагают что-то безвозмездно. Молодые мамочки предпочитают или выкидывать, или продавать. Вы, вы же просто так.

– Наверное, они в чем-то правы…

– А вы, кстати, знаете, что есть люди, которые коллекционируют бутылки?

– Нет. Простите, у меня мало времени.

– Послушайте, минутку, буквально одну минуточку. Мы, мужчины, не случайно так тянемся к бутылке…

– Верю.

– Она, она, как бы это вам сказать, напоминает изящную женскую грудь…

– Куда уж груди до нее… Даже самая-самая грудь с бутылкой не сравнится.

– Зря вы так… Я сейчас смотрю на щенков, им без груди никак.

– Одно радует, когда щенки вырастут, они не будут тянуться к бутылке в отличие от некоторых мужчин.

– Вы правы, хотя я, к сожалению, не знаю, как вас зовут… у вас, вероятно, необычное имя. Оно и определяет характер. И голос.

– Так, мужчина, давайте по делу.

– Да, я готов прямо сейчас приехать и забрать.

– Нет, сейчас не могу, уезжаю.

– Значит, вечером или… когда скажете.

– Записывайте адрес. Вечером после шести сын будет дома. Он и отдаст вам. Все десять…

Положив трубку, я еще долго думала обо всем, прежде чем пойти в магазин. От хозяйственных хлопот мне сделалось невероятно грустно. Но наступившая ночь изменила все.

Стоило только прикрыть глаза, как за руку меня взял прекрасный робкий юноша с ангельским ликом. Я от радости закричала. Он сказал, что его зовут Саэль и сегодня он мне покажет удивительный, неведомый людям мир добра и справедливости.

– Саэль, – еле слышно прошептала я, – я его уже видела однажды в далеком детстве и даже о нем написала в письме своему сыну. Вот почитай!

«…Был серый и очень скучный день. На улице лил дождь как из ведра. Так почему-то всегда бывает, когда скучно, ну совершенно никакой фантазии. И я закрыла глаза. Знаешь, Лука, когда смотреть не на что, глаза лучше закрыть. У меня перед глазами одна за другой стали появляться удивительные картины. Я увидела дремучий-предремучий лес, а посередине леса очень высокую скалу и черную-пречерную.

Она упиралась прямо в небо, и, казалось, никто в мире не может на нее забраться. И вдруг, не поверишь, неожиданно у меня выросли крылья. Это я потом узнала, что крылья вырастают у тех, кто очень хочет взлететь, а тогда здорово удивилась.

Удивилась и полетела.

Помню, сначала было очень страшно, но когда я поднялась над землей, то услышала странную тихую музыку, оказывается, она звучит всегда и везде, просто мы ее не слышим, потому что думаем, что музыка звучит только в магнитофонах и на концертах. Но это, Лука, не так. Музыку может услышать каждый, кто внимательно вслушивается в тишину, надо только тишину научиться слушать…

Я поднялась на вершину скалы. О, что я увидела! Мне очень-очень трудно тебе описать словами, потому что Там живут не только люди, но и причудливые звери, птицы, насекомые, которые умеют петь, танцевать, разговаривать и работать. Там так красиво и тихо! Это у нас на Земле бывают громы, молнии и землетрясения, чтобы напоминать людям, чтобы они берегли свои дома и научились беречь все, что вокруг, а Там все по-другому, потому что никто не забывает делать свое дело и помогать другим. Я увидела много интересного. Стройные олени вместе с волками ткали серебристо-черное полотно. Причем олени совершенно не боялись волков, они даже, не поверишь, шутили вместе.

Я была потрясена.

Но потом узнала одну маленькую тайну, только, пожалуйста, тс-с, никому. Оказывается, волки бывают хищными оттого, что они сами очень боятся. Ну посуди: волки небольшого роста и у них нет ни рогов, ни копыт, ни ужасных торчащих клыков… вот поэтому им ничего не оставалось делать, как вообразить себя сильными. А как только они вообразили себя сильными, их тут же стали все бояться. Так бывает, обычно боятся не нашей силы, а нашей Фантазии! Но это тут, на Земле, а Там совершенно никто никого не боится, потому что Там все с самого начала сильные.

Пока я смотрела на эту удивительную страну, волки и олени закончили работу. Получилось необычной красоты полотно, за которым тут же прилетели люди, как и я, с большими белыми крыльями. В руках у одного из этих людей была труба, и он трубил, а когда закончил трубить, на небо высыпали звезды. Много-премного звезд. Люди взяли полотно и аккуратно расстелили его по небу, сразу стало темно и таинственно. На Земле и Там началась ночь, а я почему-то всегда думала, что ночь приходит сама по себе. Просто становится темно – и все.

Оказывается, ночь – это тоже чей-то труд. Вскоре все отправились спать, а я, чтобы им не мешать, взмахнула несколько раз крыльями, при этом сбив вечернюю росу с огромного дерева-цветка, полетела на Землю».

Саэль внимательно прочитал письмо и улыбнулся. Я посмотрела в его прозрачно-чистые, цвета утренней росы глаза и сказала, что хочу видеть самого счастливого человека на Земле. Саэль удивленно переспросил, уверена ли я в своем желании? Я убедительно повторила: да.

– Да, – раздалось где-то внутри, – я ведь так мало знаю о счастье…

* * *

В следующий миг моему взору открылась огромная мусорная свалка, в которой ковырялся бомж. Лицо его сияло неземным счастьем. И хотя от бомжа за версту отдавало запахом запущенного мужчины, я все же уверенно подошла к нему.

– Ого, какие барышни здесь гуляют! – воскликнул бомж и тут же почтительно и, как мне показалось, несколько театрально шаркнул ножкой: – Гриша, к вашим услугам!

Гриша был одет довольно странно: поверх видавшего виды спортивного костюма с пузырями на коленях и надписью на груди boss накинут серый пиджак с насквозь протертыми локтями. Обут он в фиолетовые пляжные шлепанцы, которые, как ни странно, были в тон дырявым носкам. Завершал наряд непонятного вида головной убор, который Гриша при виде моей персоны поспешил снять.

– Ну как ваши мечты, Гриша? – спросила я его, немного растерявшись.

– Они сбываются, милая барышня, – последовал ответ. – Хотите чуть черствых пирожных? Нет, вы не отравитесь, уверяю вас. Их кондитерша делала специально для себя, но, встретившись с подругой детства, внезапно, как это бывает почти у всех женщин, решила худеть. И все добро разом выбросила. Не пропадать же ему? Вы я вижу, милая дамочка, сладкое уважаете и за фигурой не следите. И правильно! С вашей родословной можно себе и не такое позволить! И не такое!

Мы с Саэлем зашлись в смехе.

В следующую минуту я раскачивалась на трехногом поцарапанном стуле, ела твердые ванильные пирожные и внимательно слушала чудака Гришу. Сзади меня была большая свалка, по которой лениво ходили вороны, впереди – заросшее ромашковое поле, абсолютно дикое, казалось, что здесь никогда не ступала нога человека.

– Я, милая барышня, – говорил мне Гриша, – последний претендент в рай. Самый-самый распоследний. Первых в подлунном мире, как вы понимаете, уже давно нет.

– А второй кто? – улыбнулась заинтригованная я.

– Вторых много. Это почти все, кто живет в современных многолюдных общежитиях и просто бараках и тяготится этим. У них другая ступень цивилизации, там не слышно Шопена и Вивальди, вместо них гортанные звуки.

Они – самые несчастные, потому что всегда на виду. Они не могут по-настоящему ни молиться, ни мечтать. Вся их жизнь проходит в большой человеческой свалке.

Им некуда даже мысли положить. Не смотрите на меня так, будто не знаете, куда люди кладут мысли? В тишину, понятное дело, в тишину. Там они, родимые, как арбузы на солнце, дозревают и идут в дело уже годными к применению. А то, представляете, приходит человек домой – в общежитие, усталый, и хочется ему почитать что-нибудь душеспасительное, того же Монтеня, а рядом в соседней комнате играет музыка низких частот. Тум-тум-тум. Тум-тум-тум. Какое тут может быть чтение? В краю, в который я не желаю никому попасть, даже на короткое время, эта музыка называется топотно-копытной.

Она пробуждает в человеке не высокие чувства, а совсем даже наоборот. Но если бы она только их рождала. Она еще и программирует человека на определенные действия. Заставляет запоминать ее частоты, и потом, когда несчастный не слышит ее какое-то время, он, страшно сказать, скучает по ней, а как только до его слуха донесется нечто подобное, то он уже всей душой внимает этому, бежит к своим низким частотам, как верный пес к хозяину.

…Общежития мешают прикоснуться к вечности. Вот поэтому люди, у которых хоть малая толика благородства, всеми силами стремятся к тишине и покою, а умные еще и к одиночеству. Оно, родимое, шлифует человеческие натуры, да и как! Еще хочу вам сказать, что за время, которое мы вынужденно проводим в электричках и на вокзалах, в очередях и на собраниях, нам прощается многое, хотя порой мы чувствуем себя после этого неважно.

Третьими в рай попадут матери, которые от детей не получают весточек. О, это самый тяжелый вид наказания! Хуже смерти, уверяю вас. Чувство неизвестности – тяжелейшее чувство. Оно дается нам для смирения, часто по наследству… Вам многое предстоит познать на опыте.

А после них в рай обязательно пойдут все потерявшие когда-то любимых. Все-все. Не плачьте, ну-ка немедленно вытрите слезы! Они вам совершенно не к лицу!

Вы кушайте пирожные, кушайте. И, прошу вас, не стесняйтесь. Кстати, вы любите сок, срок годности которого не так давно истек? Он, послушайте старого дурня, довольно полезен. Такие соки организм не засоряют, а как раз наоборот – выводят из него разные засорения.

Мне нравится, как вы едите, смотреть на жующую женщину – одно из редких удовольствий умного человека – это почти то же, что видеть, как, например, горит новый пятиэтажный дом. Завораживающее зрелище! Видел недавно – пылал огромный особняк. Невероятно высокие лепные потолки, люстры стоимостью двадцатилетней зарплаты учителя высшей категории… широкие подоконники с грядками прохладных фиалок всех оттенков радуги уходили навсегда…

В одной из стен был вмурован сейф, на содержимое которого можно было приобрести маленький островок в стране магнолий или картину средневекового художника на самом престижном мировом аукционе. А в подвале коллекция терпких вин с запахом вулканического дыма.

Впрочем, коллекцию удалось частично спасти, да и содержимое сейфа тоже. Но я не об этом. То почти детское счастье, которое от пожара получили обитатели рядом стоящих особняков, да и просто зеваки, я буду помнить вечно.

Я находилась под сильным впечатлением. Со мной так еще никто не говорил.

А Гриша между тем продолжал:

– Вы недавно, кажется, переживали из-за мерзкой клеветы. Напрасно вы считаете себя опозоренной. Словесное болото вам пойдет только на пользу. – (Я нервно напряглась.) – Ваша честь в порядке. Но, согласитесь, юная барышня, вашему милому образу не хватает пары-тройки маленьких морщинок, которые бы полностью и сразу раскрывали внутренний мир. И это сделает обычная душевная грязь.

Она, наивная вы моя, иногда творит просто-таки чудеса! Обмазали тебя по молодости, глядишь, и душа сохранилась. И сострадание, и милосердие. В общем, человек! А если этого нет? Тогда можно образ Бога в два счета потерять. И это уже будет не человек разумный, а человек обыкновенный. Ой, только не говорите, что по большому счету не видите между ними разницы! Вы же тоже понимаете, что вам действительно во благо. Когда тело мажут грязью, оно вскоре, пусть и не сразу, но исцеляется, так и с душой.

– Но это всего-навсего мерзкая клевета! – не выдержала я. – Все эти слухи, сплетни – вымыслы толпы, не имеющие ничего общего с реальностью.

– Естественно, милая моя, естественно. Вы когда-нибудь видели, чтобы толпа говорила хорошее, доброе? Что-то такое, что помогло бы сохранить любовь, дружбу, защитить честь, верность, дать надежду? Вы видели толпу, покрывающую пороки? Ну! Ну! Сами знаете, такого быть не может по определению. Слышите?

Толпа – это почти всегда чернь. А где черные люди, там и черные слова, и мысли, и поступки, точнее, злодеяния. Поступки, если уж говорить точно, все-таки относятся к положительным героям, согласитесь? Не переживайте по этому поводу, прошу вас, вы еще так молоды и, простите и не обижайтесь, наивны. Он (Гриша многозначительно показал указательным пальцем в небо) вас поймет, а остальное не важно. Поверьте. Кстати, у меня есть небольшой кусочек полукопченой чесночной колбасы, она, видите ли, долго не портится, не хотите ли ее отведать?

Я отрицательно покачала головой и замолчала. Потом увидела рядом с собой сидящего Саэля, который смотрел на меня с такой нежностью и в то же время грустью, что сердце дрогнуло.

Рука сама потянулась к нему, мы легко оторвались от земли.

Еще некоторое время, находясь в состоянии полной невесомости, я думала про странного Гришу. Откуда он узнал про клевету? А может, он, как Саэль, все знает? Но мне все равно было приятно, что есть один взрослый человек из плоти и крови, который мне безотчетно верит, да еще один бесплотный, а это уже так много! Так много!

В городе только что прошел обильный дождь, и на небе появилась невероятно яркая радуга.

– Хочешь побродить по ней? – спросил меня Саэль.

О таком я даже мечтать не могла!

И в следующее мгновение, исполненная невероятной радости, я уже шагала по разноцветной дуге, временами проваливаясь в нее по колено, как в рыхлый апрельский снег.

Вдруг застежка на ботинке расстегнулась, и он с небесной высоты плюхнулся прямо в реку; рабочие, строившие неподалеку набережную, долго потом стояли открыв рты и, не веря собственным глазам, провожали изумленными взглядами мой ботинок, который теперь плыл, покачиваясь, как ни в чем не бывало в самом центре реки. Интересно, что подумали строители? Не каждый день ведь падают ботинки с неба? Мне от этой мысли стало весело и я рассмеялась.

– У тебя родился стих? – спросил неожиданно Саэль.

Я почему-то густо покраснела и, опустив глаза, виновато промямлила:

– В небесах, где реки отражаются

и песни соловья слышны.

Знаю я. Там ангелы влюбляются.

Стихи рождаются и сны…

Саэль засмеялся. Смеялся весело и долго, а потом, улыбаясь, добавил с некоторой иронией:

– Я бы по радуге бродила.

Я бы качалась там на тучах.

Небесных бабочек ловила.

Жила бы в миллион раз лучше!

Теперь уже я не удержалась от хохота и чуть было по пояс не провалилась. Помог, как всегда, Саэль, он подал мне руку, и я легко поднялась. Пока мы шли медленно вверх по дуге, а потом вниз, я думала, что небо очень мягкое и бродить по нему без чьей-нибудь помощи немного страшновато. Никогда не знаешь, чем обернется следующий шаг: провалом или возвышением, а потому надо быть предельно осторожным и все время находиться в напряжении.

Другое дело земля – здесь сразу упираешься в твердь и соответственно не напрягаешься. Но мы к этому давно привыкли, расслабились и не ценим счастья – каждый день ходить без посторонней помощи. А это так много – сокращать расстояния одному!

Хорошо все-таки, что я прошла по небу! Есть с чем сравнить.

Наступало утро.

Подул легкий, чуть прохладный ветерок, и мы с Саэлем простились. На своей щеке я еле почувствовала прикосновение цветочных лепестков, и откуда-то долетел тонкий запах только что распустившегося садового жасмина.

Я открыла глаза, начал визгливо звенеть будильник, и мне надо было собираться на работу. Интересно, подумала я, а Саэль видел мой дом? Наверное, ему это просто неинтересно. Действительно, зачем в счастье знать о стенах и квадратных метрах?

Право на тишину

Если бы спросили, с чем или кем у меня ассоциируется наш город, я бы ответила: с измученной жизнью женщиной, которая тащит громадные авоськи и ей никто не помогает.

Здесь обычные люди, они живут своими маленькими мирками, не пытаясь что-то изменить. Они очень просты и, может быть, даже счастливы. Ну почему, почему я не такая? Что я ищу?

О нет! Я забыла, что еще есть яркие личности, прошедшие все мыслимые и немыслимые испытания, они напоминают миниатюрные солнца, вокруг них всегда светло и тепло. Но они чужие. Чужие!

Заметила, в нашем городе, когда кто-то умирает, даже собаки не воют, как, например, это бывает в средней полосе России или в Украине. Широкие улицы совсем не украшают искусственные клумбы из ноготков и астр. «Бежать, бежать отсюда!» – кричала мысленно я – и не находила в себе ни сил, ни желания.

Я не сдавалась, заставляла свое воображение работать. Сначала вяло рождались идеи, планы, а после – медленно клонило ко сну. Но и сны не радовали ни яркостью, ни содержанием. Казалось, проваливаюсь в болото.

Я слышала бой барабанов из далеких веков, звук которых порой перебивал тамтам, так повторялось несколько раз, потом все перерождалось в шум прибоя и визгливые крики перепуганных чаек. Внезапно становилось тихо, передо мной оказывалась речная гладь, и я начинала в нее медленно входить. Я явственно ощущала, как вода лижет пятки, затем она добиралась до щиколотки, вот уже – по колено.

Секунда – и она по пояс, еще секунда – по плечи, по шею. Вот уже ледяная веревка меня сдавливает. Я пробую кричать, но вместо крика рождается тяжелый грудной вздох – и просыпаюсь в холодном поту…

Это дневные сны, а с ночными все выходило по-другому. Их свет озарял мою жизнь и душу. И иногда мне даже казалось, что вокруг меня образуется радужное пространство, где щебечут птицы, светит солнце, и начинают зацветать хорошо убранные молодые виноградники.

В такие минуты я была счастлива. Но когда я встречалась с друзьями или коллегами и начинала чувствовать их миры – холода и отчаяния, и немножко добра, часто показного, предписанного какими-то законами, непонятными мне. А иногда даже чувствовала сострадание и соучастие к себе, это выглядело довольно странно, но искренне – я была невероятно больна и одинока.

Моя душа то и дело норовила ускользнуть. Вывод приходил обычно такой: в мире я не приобрела ничего.

«Саэль, – вопрошала я тогда, совершенно отчаявшись, – почему во времени, в котором я сейчас живу наяву, до сих пор не победил разум? Почему матери отказываются от новорожденных детей? Откуда появилось понятие «детский дом»? Ведь в природе его нет.

Птицы и звери заботятся о своем потомстве и в жизнь его выводят. Это же так естественно – любить своего ребенка!

Почему на женщину смотрят как на источник удовольствий, как на самку? Женщина! Она – мать!

Хранительница мира и спокойствия изначально.

Почему мало кто видит, что в каждой женщине есть что-то от Богородицы? Ведь так? Почему мужчины позволяют, чтобы женщины работали на тяжелых и опасных работах? Почему у нас не в цене материнство? Саэль, а что такое мужчина? Где он?..»

Внезапно потекли обжигающе горячие слезы, хотя я уже забыла, когда так плакала в последний раз.

Саэль добросовестно и сразу мою просьбу выполнил.

Он показал много мужчин, большинство, правда, не из нашего города: священников, военных, врачей, художников, инженеров, каких-то сумасшедших с воспаленными глазами, бомжа Гришу в фиолетовых шлепанцах, их сердца были наполнены таким искренним благородством, что я оказалась в замешательстве, другой общей для всех отличительной черты я не нашла. Тогда пояснил Саэль. Все эти представители сильной половины человечества стали мужчинами после череды всевозможных испытаний. Многие из них как бы переродились заново, подавив в себе первобытного человека. Они сделали много ошибок, зато теперь почти совершенны, потому что умеют заботиться и любить.

– Но почему их так мало? – удивилась я.

Ответ пришел сам. Большинство из тех, у кого в паспорте значится мужской пол, испытания не прошли – кто-то сломался, увяз в обыденности, кто-то просто умер, кто-то бежит от трудностей изо всех сил. Они уже никогда не поднимутся над ежедневными дрязгами, а значит, вынуждены в них жить, служить вместилищем нечистоплотных страстей. Постыдная участь!

* * *

Мой ежедневный путь на работу и обратно пролегает через местами заросший пруд, особенно я люблю здесь бывать ранней весной, когда из теплых стран возвращаются пернатые и начинают осваивать полный лягушками водоем. Тогда здесь жизнь кипит и днем, и ночью. И это в черте города!

Обычно здесь никто не ловит рыбу. И правильно. Что можно поймать в таком месте, кроме пары-тройки небольших карасей, которые за копейки продаются на всех городских рынках, но однажды я все-таки увидела рыбака.

Прячась от солнца, чудак аккуратно нанизывал на удочку червяка и закидывал его в безнадежный пруд. Видя мое удивление, неторопливо пояснил:

– Любопытные особи обязательно клюнут, вот увидите! Это только кажется, что в таком пруду, где все для жизни есть, может найтись кто-то, кто побрезгует легкой добычей. О нет! Природа всего живого порочна. Я еще никогда не уходил без богатого улова!

– И что же вы обычно ловите, – с некоторой насмешкой спросила я.

– Приманок в этом мире не счесть, – хвастал незнакомец. Воры обожают чужие драгоценности, убийцы – тонкие шеи, завистники – чужое счастье, жадные – богатство, тщеславные… сами понимаете что…

– А невинные, абсолютно безгрешные?

– Их исключительно всегда я ловлю на мечтах. В принципе это легкая работа, навеял неделю цветных снов, обывательских фантазий – и еще одна жизнь в твоих руках.

– Неужели вы не терпите никогда неудач?

– Бывает и такое, но редко, – сказал рыбак, внимательно глядя на закинутую удочку. – На провал меня всегда обрекают терпение, кротость и смирение. И конечно, постоянный ежедневный труд над душой.

После этих слов он вытащил удочку, и, не веря собственным глазам, я увидела целую связку карасей. Получается, один червяк потянул за собой целый пруд.

Рыбак быстро снял рыбу с крючка, закинул ее в рюкзак, смотал удочку, помахал мне рукой, повернулся и… растворился в воздухе. Больше я его не видела.

Внезапно начался сильный ливень с градом.

Молния разрезала небо на две части, и оттуда посыпался густой и крупный зернистый град. Стало сразу темно и страшно.

Ветер изо всех сил пригнул деревья почти к самой земле и так их оставил, я заприметила неподалеку телефонную будку и побежала к ней, а невидимый миру портной тем временем кромсал небесную ткань и сразу же шил кому-то наряд.

Абсолютно мокрая, я еле добежала до телефонной будки и закрылась в ней. А дождь лил как из ведра, не щадя никого и ничего. Но мне в будке было уютно, и на происходящее я уже смотрела как сторонний наблюдатель, а не как участник природных событий. Меня не бил больно град, не мочил холодный дождь, а стало быть, бояться было нечего.

Весь мир вокруг замер, остановились машины, спрятались люди. Так продолжалось часа два. Я ни на секунду не переставала думать о странном рыбаке. А когда закончился дождь, в нескольких метрах от телефонной будки я увидела полностью мокрого Гришу.

– Что же ты, убогий, не спрятался? – невольно вырвалось у меня.

Гриша мне обрадовался. Достал из кармана замусоленную карамельку в мокром фантике, протянул мне и сказал:

– Возьми, пожалуйста, принцесса, сегодня у тебя особый день – ты встретилась с высшей несправедливостью и даже померилась с ней силами, маленькая моя…

– Гриша, – перебила я бомжа, – ты же весь промок, пойдем ко мне домой, я тебе найду сухую одежду, куда же ты в таком виде?

– О нет, принцесса, разве может женщина в таком случае помогать мужчине? Нет! Такого не должно быть по определению! Только наоборот! По-другому нельзя.

– Гриша, ну пожалуйста – оставь эти глупости – возьми хотя бы немножко денег!

– Нет, дорогая моя принцесса, нет. Давай-ка, я лучше тебя домой провожу. Вечереет уже, страшно отпускать тебя одну. Посмотри, ты только внимательно посмотри, какая красота вокруг. Великие тысячи, миллионы сегодня упали на землю. Поднимутся хлеба, в борах вырастут грибы, ягоды, отдохнет зверье… и я, ты только глянь, как умылся.

После этих слов Гриша со счастливой улыбкой демонстративно выжал полу поношенного пиджака и жизнерадостно засмеялся. Затем продолжил:

– Принцесса, расскажи, где ночью отдыхают ангелы?

(Откуда он знает придуманную мной в детстве сказку, и даже мое прозвище? – подумала я.)

И почему-то, польщенная, начала медленно бомжу рассказывать:

– Как только на людей опускается ночь, слетают с горних высот наши ангелы-хранители, они охраняют наш покой, но их много, и им скучно бывает. Чтобы время текло быстрее, они на ветках деревьев, которые мы садим в течение всей нашей земной жизни, качаются как маленькие дети…

– Замечательно! Замечательно! Когда наши ангелы на деревьях качаются, – сказал Гриша с все той же улыбкой на лице, а поскольку мы уже подходили к дому, то он повернулся уходить:

– Ну бывай, принцесса. Не грусти, а захочешь со мной поговорить, запомни мой адрес: южная сторона первой городской несанкционированной свалки, четвертый барак слева, вход в мой дом стережет одноглазый плюшевый мишка. Если вдруг меня не будет дома – оставь весточку – полевую ромашку в дверном проеме, – я пойму, что тебе нужен и обязательно приду. Слышишь, приду обязательно, где бы ты ни была.

– До свиданья, Гриша, ты, пожалуйста, тоже заходи ко мне, не стесняйся. Или позвони!

* * *

Вечером дома сын подошел ко мне и попросил придумать сказку, сказал, что очень-очень хочет услышать от меня сказку. В конце концов он ведь право на это имеет. Везет же мне сегодня на эти сказки!

А когда я предложила почитать, Лука возразил, сказал, что читать он и сам умеет, а вот придуманное мной он постарается запомнить и даже записать. Лука почему-то уверен, будто каждый взрослый должен непременно уметь придумывать сказки. Разумеется, я не смогла отказать ребенку. И, нежно поцеловав его, начала выдумывать вслух:

– Высоко-высоко в небе, рядом с месяцем, жила маленькая звездочка Ра… (Ра от слова «радость» или «радуга».)

Каждую ночь она устремляла свои нежно-розовые лучики на Вселенную. «Великая Ра», «Красивая Ра», «Самая нежная в мире – Ра» – говорили о ней поэты и жители Вселенной. А когда ею особенно часто восторгались, месяц нашептывал ей тихонько на ушко:

– Смотри, маленькая Ра, не зазнайся!

Но далеко не всегда жители планет могли любоваться сиянием самой маленькой и самой нежно-розовой звездочки Вселенной. Иногда подолгу над их домами висели тяжелые тучи, иногда нестерпимо жгло горячее Солнце. И Ра каждый раз, когда ее лучи не доходили до жителей планет, очень-очень переживала из-за этого.

Ее сестры – большие звезды, частенько над ней подтрунивали, над маленькой сестричкой, им было совершенно безразлично, нужен их свет жителям Вселенной или нет. Они были очень холодные и довольные собой, считали, что ночное пространство со всех сторон освещается исключительно для того, чтобы можно было своей красотой без устали любоваться.

Однажды Ра услышала удивительную песенку, в ней пелось о маленькой добренькой звездочке, которая освещает Вселенную чистым розовым светом. Ра внимательно вгляделась в темноту и увидела небольшую планетку, по ней бродил одинокий музыкант и на флейте играл нежную мелодию в честь звездочки Ра. Ра призадумалась. А потом стала внимательно разглядывать незнакомую планету, признаться, раньше она на нее просто не обращала внимания. Мало ли планет во Вселенной?

– Как называется эта планета? – спросила потом Ра у месяца.

– Земля, – сказал тихо месяц после некоторого раздумья.

И тут же маленькая Ра решила, что ей непременно нужно жить на Земле. Как только она это проговорила вслух, раздался оглушительно громкий хохот со всех сторон. Большие ослепительно-яркие звезды холодно смеялись, решение крохотной нежно-розовой сестрички им казалось неимоверной глупостью. А потом они все вместе принялись Ра отговаривать:

– Ты пойми, на этой… Земле живут очень мало и быстро угасают от болезней и как ее… любви, – твердили монотонно большие ослепительно-яркие звезды.

– Но там живут люди! – кричала в слезах Ра. – И они… теплые!

Заплаканная звездочка повернулась к месяцу и посмотрела на него умоляющим взглядом. Месяц повернулся к ней и подул на Ра изо всех сил. И Ра медленно, очень медленно стала спускаться к Земле. Звезды враз замолчали, провожая взглядами сестру.

Сначала Ра было очень страшно, но по мере того как она отдалялась от своих родных, в ней поселялось чувство уверенности. Когда ее ноги коснулись земной поверхности, оказалось, что она превратилась в чудесную с нежно-розовым румянцем девочку, которая умела петь и искусно играть на маленькой флейте и веселить людей своей волшебной музыкой. Ее тут же все полюбили.

Конечно, иногда Ра тоскует по небу, и тогда в окно ее небольшой уютной комнаты заглядывает месяц и нашептывает все новости Вселенной, но на небо Ра возвращаться не хочет, потому что нет ничего прекрасней, чем жить здесь – на Земле…

– Какая хорошая сказка, мама, – мечтательно прошептал маленький Лука, – молодец Ра, что спустилась к нам на Землю.

И, свернувшись калачиком, быстро уснул, причмокивая и улыбаясь во сне. Ну совсем еще малыш.

Я приоткрыла шторы и стала внимательно вглядываться в темноту. В далеком звездном небе быстро замигала крошечная звездочка. Стало легко и безразлично. Наступил долгожданный час вечерней молитвы и раздумий.

Карта параллельного мира

В моем городе, как и в любом многолюдном городе России, есть категория людей, которые при любом государственном строе будут жить бедно и в грязи. Особенно они будут чувствовать себя ненадежно, если им станут выдавать деньги на жизнь или предусмотрят различные льготы для обеспечения настоящего и, хуже всего, будущего. Тогда вся их жизнь превратится в ожидание благ. А что может быть хуже ожидания? Даже благ.

Обычно эти люди живут в замусоренных пансионатах, пятиэтажных «хрущевках» с некрашенными по двадцать лет входными дверьми, часто в общежитиях и на дешевых съемных квартирах. Временами власти с ними проводят эксперименты и взамен старого жилья выдают либо недорогое новое, либо в более качественных домах. И тогда у их соседей появляется мечта – как можно быстрее съехать, если, конечно, соседи не из той же социальной категории, что и Швабровы.

Наиболее яркие представители этого племени – семья Швабровых.

Леша Швабров – личность, известная во всем микрорайоне. Еще в начале девятого класса он пояснил временно трезвым родителям на доступном для них языке, какое место в его жизни занимает учеба, своровал три велосипеда из соседнего двора, продал их и купил на вырученные деньги подержанный драндулет. Иными словами, назвать то, на чем ездил Швабров, даже высококвалифицированному филологу очень трудно.

Все бы ничего, но каждый раз, когда Швабров его заводил, жутко дрожали стекла на первых трех этажах окрестных домов и семейного общежития. На третьем, между прочим, обитало Лешино семейство – это мама, которую для легкости произношения все звали просто Натка, папа Санек, старшая сестра Нинка и младшая Ленка.

Тайну этой семьи знали все и охотно при случае делились ею с любопытными. Нинку Натка родила от красивого, но вечно пьяного вороватого тракториста, Ленку от гостившего на соседней улице летчика-испытателя, ну а Лешку – от Санька. Сорокатрехлетний слесарь-сантехник Санек сыном гордился, охотно давал ему всегда денег с получки, почти не наказывал, чего не скажешь о женской половине семьи, и, что особенно возмущало Натку, потакал ему во всем.

Так вышло и в этот раз.

Бабульки-пенсионерки пришли к Швабровым-старшим жаловаться на Лешку, который на своем драндулете производит невероятный шум, абсолютно несовместимый с их давно заслуженным отдыхом. Санек с Наткой бабушек внимательно, почти не перебивая, выслушали, после чего сделали вывод: надо с сыном серьезно поговорить.

В этот день на свою голову вернулся раньше обычного домой Лешка, увидев дома посторонних, привычно отвернулся и прошел в свою комнату. «А вот и он, чертяка, даже не здоровается!» – повернувшись к Лешке, воскликнула Елизавета Тимофеевна, в прошлом почетный работник народного образования и преподаватель биологии в Лешкиной школе.

Лешка мог бы знать Елизавету Тимофеевну лично, но поскольку он учебой особенно не увлекался, то соответственно в пришедшей пенсионерке учительницу не признал.

– А чо я? Чо сразу, как чо-нибудь, так сразу я? – откликнулся Лешка. – Я домой пришел, чо нельзя, чо ли?

– Тут баушки на тебя жаловаться пришли, – сообщил, глядя в пол, глава семейства.

– Бать, чо им надо?

Лешка медленно пошарил сначала в одном кармане, затем во втором, вытащил пачку сигарет, зажигалку и прошел мимо стоящих пенсионерок на кухню. Сел на табурет и закурил, сосредоточенно глядя в пол. После долгой паузы сказал:

– Ну давайте, выкладывайте, зачем пришли?

Елизавета Тимофеевна побагровела, нервно поправила прическу и сказала:

– Видишь ли, Алексей, ты, когда проезжаешь мимо наших окон на своем мотоцикле, создаешь такой шум, что посуда в моем шкафу подплясывает.

Из-за тебя я телевизора не слышу, радио и просто боюсь выйти во двор по той простой причине, что ты запросто можешь сбить меня с ног…

– Неа, такого не может быть, – возразил Леша, пуская дым кольцами, – с ног я еще никого не сбивал, я же, блин, лучше всех в нашем микрорайоне езжу, хоть кого спросите – все подтвердят. А кто что-то против меня имеет – пусть скажет прямо в лицо. В лицо пусть скажет!

А что посуда дребезжит, так вы, как белые люди, вставьте пластиковые окна, – ни фига слышно не будет, тишина вам обеспечена, даже если третья мировая начнется. Я это… вполне серьезно говорю. Вон Мочаловы как поставили пластик – так сразу у них тишина стала как в гробу, хотя на первом этаже живут.

Конец бесплатного ознакомительного фрагмента.