Современная электронная библиотека ModernLib.Net

В дебрях Центральной Азии

ModernLib.Net / Руководства, путеводители / Обручев Владимир Афанасьевич / В дебрях Центральной Азии - Чтение (стр. 21)
Автор: Обручев Владимир Афанасьевич
Жанр: Руководства, путеводители

 

 


        

      Консулу я привез письмо и подарки из Кульджи. Чтобы закончить свои записки, мне остается только привести письма Лобсына о путешествии в Тибет и пребывании в его столице Лхасе, которые я получал от него время от времени.
       Письма Лобсына с дороги в Тибет и из Лхасы
      Первое письмо я получил довольно скоро, еще весной; его привез один из торгоутов, вернувшийся из Дун-хуана по болезни. После обычных в таких письмах поклонов всем знакомым и пожеланий я нашел в этом письме следующее:
        

      «Добрый мой приемный отец и покровитель Фома Капитонович! Пишу тебе от пещер Тысячи будд, где мы стоим уже третий день, отдыхая от долгого пути через Хамийскую пустыню. Из Кульджи в Карашар мы ехали почти целый месяц по стране Юлдус, где живут мои сородичи монголы-торгоуты со времен великих походов Чингиз-хана. Места здесь очень гористые, на полуночной стороне высокие горы и на полуденной тоже и, конечно, все снегом покрыты. А в промежутке широкая долина, где в зимнее время проживают наши кочевники, а летом уходят на джайляу в горы. Здесь мы стояли несколько дней, пока паломники снаряжались в свой долгий путь. В долинах богатые травы, народ зажиточный, живут вообще хорошо под управлением своих ханов, но, конечно, не без разных прижимов в свою пользу, как полагается всякому начальству.
        

      Из Карашара мы пошли не по большой китайской дороге через Токсун и Хами, а прямее, по пустыне между горами Чол-таг и Курук-таг, потому что зимнее время позволяло обходиться без воды, а пользоваться снегом, наметенным во всех впадинах и на подветренных склонах, и возить с собой на вьюках куски льда, чтобы варить обед и чай на стоянке. Едем мы все на верблюдах, а больше идем пешком, коней у нас нет, а верблюды находят в пустыне довольно корма. А там, где корма больше, мы делаем дневки, чтобы подкормить своих двугорбых.
        

      Когда вышли в пустыню Хамийскую, мы повернули на полдень, миновали р. Сулэхэ и остановились у пещер Тысячи будд за Дунь-хуаном. Старший лама узнал меня, спрашивал о тебе и много ли мы выручили от продажи старых книг из тайников храма. Послал с нами донесения хамбо-ламе в Лхасу. Узнал у него, что из Керии или Нии паломники не проходили, значит, мой сын здесь не был, а пошел оттуда прямой дорогой в Тибет. Не вернулся ли он домой? Если случайно узнаешь, - пиши мне в подворье монголов-торгоутов в Лхасе, где мы будем все время стоять. Отсюда мы пойдем скоро прямым путем через западный Цайдам, не заходя на Куку-нор и в Ду-ланкит, на высокое Тибетское нагорье. Если встретим где-нибудь обратных паломников из Монголии, пошлю тебе весть, а не то уже придется писать из Лхасы».
        

      Второе письмо я получил уже почти через год после отъезда Лобсына. Оно было послано из Тибета с одним из возвращавшихся паломников, привезшим его в русское консульство в Урге, откуда его переслали через Сибирь в Чугучак.
        

      «Дорогой Фома Капитонович! Вчера на стоянке на берегу Голубой реки в Тибете наш караван встретился с монголами, возвращающимися из Лхасы в Ургу. Я отдал им это письмо, которое писал тебе в пути через Цайдам и Тибет, когда было время и не слишком холодно, чтобы держать карандаш в руке.
        

      Из Дунь-хуана мы вышли в начале весны. До подножия большого хребта Алтын-таг шли от пещер Тысячи будд еще два дня по каменистой полынной степи, перевалили через скалистые невысокие горы и русло реки Дан-хэ. Эта река течет маленьким ущельем, которое промыла себе в каменных породах в несколько размахов глубины. И в стенах этого ущелья всюду торчали большие и малые валуны, наложенные друг на друга. И я подумал, что сначала эта река сама натаскала валуны из гор на эту степь, наворотила их друг на друга, а потом опять стала их уносить и вырыла свое ущелье, в котором буйно течет в отвесных берегах. И хорошо, что через эту реку построен мост, иначе никак нельзя было бы спуститься на верблюдах к воде, чтобы итти вброд, да и бродить через буйную реку было бы опасно, она могла сшибить верблюдов с ног19. А мост построили китайцы, которые живут за рекой в этой степи, где имеют пашни и разводят баранов и коз.
        

      В этом поселке мы взяли проводника, чтобы он провел нас через главный хребет Алтын-тага, который в этой части называют Нань-шань, т. е. южные горы. Из поселка он виден был высокой стеной впереди, весь его гребень был еще покрыт снегом. И в поселке было еще очень прохладно, весна только что начиналась, тогда как в Дун-хуане уже цвели абрикосы и персики.
        

      Проводник повел нас к одному из ущелий хребта, где был перевал через него, но ошибся и попал не в ущелье с перевалом, а в соседнее. Здесь мы потеряли целый день, дошли по речке до того места, где верблюды с вьюками не могли пройти между скалами, стоявшими по обе стороны русла, шириной всего в два аршина. И только тут он понял, что ошибся; пришлось итти назад по этому ущелью до его устья, выйти в соседнее, переночевать в удобном месте и на следующий день уже подняться на перевал, высокий, но не крутой. На нем лежал еще снег почти по колено, и мы очень устали, переводя наших верблюдов одного за другим во время метели через него до спуска на полуденную сторону, где нашлось удобное место с кормом для ночлега у подножия хребта.
        

      За этим хребтом была широкая долина Е-ма-чуань, т. е. долина диких лошадей, где мы и встретили последних, целый табун в полсотни голов. Они паслись на берегах речки Е-ма-хэ, а когда мы подошли ближе, испугались и побежали, но не вдаль, а бегали по долине вокруг нас. А у наших торгоутов-охотников, промышлявших на Юлду-се и дзеренов, и куку-яманов, и архаров20, а также медведей и барсов, конечно, были скорострельные русские винтовки, и, когда куланы стали бегать вокруг нас на расстоянии 200-250 шагов, два стрелка спешились и застрелили пару куланов. Поэтому пришлось стать на ночлег в степи в долине Е-ма-хэ, чтобы освежевать добычу, снять шкуры, разделить мясо между всеми и сварить побольше. Шкуры мы отдали проводнику, который отсюда возвращался к реке Данхэ в свой поселок.
        

      На другой день мы перевалили через следующий хребет Нань-шаня по удобному месту, которое указал нам проводник, и спустились с него уже на северную окраину Цайдама. Это широкая долина между Нань-шанем и первой цепью Тибета; в ней рассеяны соленые и пресные озера, солончаки, болота с зарослями и степи с хорошей травой. Но место уже высокое и воздух редкий, ходить пешком скоро устаешь, а в ушах все время какой-то звон, точно где-то далеко поют или играют на дудке.
        

      Мы шли дней семь поперек Цайдама до его южной окраины, где также стоят улусы монголов, которые живут за счет паломников. На горах Тибета летом погода мокрая и холодная, и вылинявший к лету верблюд не может работать. Все вьюки везут дальше на яках, косматых тибетских быках, а верблюдов оставляют у монголов для обратного пути. Вот монголы и пользуются их рабочей силой, молоком и шерстью за то, что пасут и караулят их. И мы также оставили у них своих верблюдов и взяли яков за небольшую плату.
        

      Здесь, на северной границе Тибета, съезжаются монгольские паломники и образуют более многочисленные караваны, чтобы не бояться диких тангутов, которые грабят одиночных проезжих, отнимают у них вещи, припасы, оружие. И наша торгоутская партия прожила недели две в ожидании прибывающих, отдыхали и учились вьючить и пасти яков. Наконец, собрался караван в 42 человека из разных мест Монголии, и мы могли итти дальше в половине мая. Весна еще мало чувствовалась, перепадал снег, свежая трава только что появилась.
        

      Поднялись мы по длинному мрачному ущелью, на крутых склонах его лежал еще снег. И намаялись мы сначала с яками: они не идут цепочкой, как верблюды или лошади друг за другом, а бегут стадом, как бараны, толкают друг друга, сбивают с тропы, задевают вьюками и сворачивают их, иногда сбрасывают на землю. Ящиков и хрупких вещей паломники не везут с собой, а только мягкую рухлядь, одежду, подстилки, подушки, мешки с мукой, солью, гуамянью, цзамбой, кирпичами чая, котлами и треногами. Все вьюки похожи один на другой, и, чтобы различать на стоянке свое имущество, каждый делает отметки, привязывая лоскуты разного цвета сверху или сбоку. Шли мы почти все пешком, только впереди какой-нибудь старик ехал на легком вьюке, показывая всем дорогу.
        

      Порядок у нас был такой: старались встать до рассвета, чтобы сварить чай, затем завьючить животных и выехать, когда будет светло. Шли 5-6 часов, иногда 8-10, смотря по местности, останавливались, где корм был получше, а палатки ставили по кругу, входом с внутренней стороны, чтобы воры не могли пробраться незаметно к кому-нибудь.
        

      У некоторых паломников были собаки, которые караулили вход в палатку своего хозяина. Примерно раз в неделю делали дневку, выбирая место с хорошей травой, чтобы подкормить яков и самим отдохнуть.
        

      Нужно сказать еще, что меняют верблюдов на яков только те паломники, которые идут в Лхасу летом в мокрую погоду, а идущие зимой могут итти туда и на верблюдах. Корма на Тибетском нагорье вообще плохие. В мокрых местах растет густо трава бухачирик, что значит сила яка; у нее стебель очень твердый, а мягкая головка небольшая. Это почти то же, что наш дэрису (чий), но только последний растет на сухих местах, а тот на сырых, которых там много, и старые яки и верблюды его не могут жевать и худеют. Поэтому в дальний путь в Лхасу нужно выбирать молодых животных.
        

      Местность в Тибете вообще очень неровная, много горных гряд, а также рек и речек, грязных мест на солончаках и на берегах рек, где животные вязнут, много бродов, где нужно выбирать мелкие разливы по рукавам, чтобы не подмочить вьюки. Есть высокие перевалы; особенно запомнился один, называемый Убаши-хайрхан, т. е. милостивый убаши (мирянин с духовным обетом). Настоящее название его не произносят, чтобы не рассердить духов. На перевале, конечно, большое обо - куча камней и разных приношений - тряпок, костей, хадаков, рогов яка, а, проходя мимо, паломники непременно возжигают благовонное курево.
        

      На одном ночлеге к нам пришел старый человек и очень просил купить у него мешочек соли, который он принес с собой, или обменять на мясо, муку, чай, цзамбу. У нас с собой была соль, и мы спросили, почему он торгует ею, у паломников из Монголии соль всегда есть. Тогда он нам рассказал следующее событие: «Я жил в Цайдаме и узнал, что в Лхасе соль очень ценится, захотел нажить на этом деньги. Вблизи моего улуса есть соленое озеро, и в сухое время соль садится. Я накопил ее много и повез в Лхасу; завьючил солью сорок баранов, выменяв в придачу к своим еще других на лошадь и корову. Каждый баран может увезти на себе пуд соли и провезти ее ничего не стоит, он сам кормится по дороге, а в Лхасе можно выгодно продать и соль, и баранов, там ведь и лам и паломников много и всем нужно и мясо, и соль. Вот я и погнал своих баранов с грузом соли по горам в Тибет. Добрались мы хорошо до этой долины, где вы стоите. А ночью выпал огромный снег; дело было в самом начале зимы. По глубокому снегу баран и без груза итти далеко не может, а снег закрыл всю траву и уже не таял. И все мои бараны сдохли от голода. Соль я всю собрал. Я мог бы потом итти в Лхасу пешком, но много ли на себе унесешь? Вот я и живу здесь поблизости в своей палатке и продаю паломникам соль. Когда распродам всю соль, - пойду домой пешком и принесу немного денег».
        

      Удивились мы все этому человеку и спросили, давно ли с ним случилась эта беда. И он сказал, что вот уже четвертый год живет в одиночестве недалеко от большой дороги. Научился делать ловушки и ловить тарбаганов, птиц, собирает дикий лук и луковицы сараны, зимние запасы сеноставок.
        

      Вот, Фома, чем иногда кончаются такие затеи. А чем кончится история с моим сыном, я еще не знаю. До Лхасы уже не так далеко, дней 20 или 15. Вчера мы встретили здесь паломников, возвращающихся домой; несколько из них были из Урги и обещали отдать мое письмо в русское консульство для пересылки тебе. Вот я и сидел вчера целый вечер и сочинял это послание, сколько успел написать. Следующее пошлю уже из Лхасы».
        

      Третье письмо я получил довольно скоро после второго. Его привезли монголы-торгоуты Юлдуса, которые доставили письмо консулу в Кульджу.
        

      «Дорогой Фома Капитонович! Посылаю письмо с нашими торгоутами, возвращающимися домой. Заживаться здесь у них нет средств, они побывали в главных храмах, поклонились далай-ламе и отправились домой. Поэтому я не успел много написать. Расскажу только о городе Лхасе.
        

      Дошли мы до него в августе месяце, когда было еще жарко. Край здесь теплый, но дождливый. Город построен на реке Уй-чу, что значит срединная река. Она течет с запада на восток по широкой долине, с обеих сторон высокие горы. Среди долины небольшая гора, и на вершине ее и на южной стороне стоит город. На вершине главные храмы и монастыри, высокие каменные дома насажены тесно друг на друга и рядом почти без дворов. От них каменные лестницы спускаются вниз к подножию горы, где также много домов, но проще, жилые подворья и простые дома, есть также в два или три этажа; местами небольшие сады и деревья. Между ними улицы, часто кривые, узкие и грязные, не мощеные. Дома больше из сырого кирпича, но нижний этаж сложен часто из каменных плит, а на горе все дома каменные в насколько этажей. Но красивых зданий, колоколен и башем с куполами, как в русских городах, или минаретов, как у мусульман, совсем нет. Большая часть домов имеет внутренний двор и из него лестницы на верхние этажи, так что снаружи на верх не попадешь, разве через окна. Крьши все плоские. На улицах много канав для отвода воды, потому что во время дождей с главной горы стекает в город много воды и некоторые улицы превращаются в ручьи, а на площадях и дворах образуются озерки. Квартиры в домах большею частью из одной или из двух небольших комнат; если их две - передняя у входа это кухня, а вторая в глубине - спальня. Окна заклеены бумагой или затянуты коленкором, в богатых домах у окон внутренние ставни. Полы глинобитные, реже из глины, в которую забиты мелкие камни. Дымовые трубы имеются голыш в верхних этажах и кончаются вверху глиняным горшком с дырой для защиты от дождя. Из нижних этажей дым выходит через окно и двери, в редких домах имеются трубы по стенам для вывода дыма. В спальнях печей нет, их нагревают в холодные дни углями, которые выносят в глиняной миске. Но климат Лхасы теплый, сильных морозов не бывает и жить можно без отопления. Ты мне рассказывал, Фома, что в русских городах вода в дома проведена по железным трубам, а по другим трубам стекает грязная вода и уносит все нечистоты. В Лхасе ничего этого нет; нечистоты из отхожих мест падают прямо на дворы или улицы и эти места устраивают на верхних этажах; грязную воду также выливают во дворы и улицы, а чистую приносят ведрами из реки или из колодцев, которых много во дворах, и они не глубокие, но в них вода, конечно, пахучая. Ходить по улицам нужно, зажавши нос и пристально смотря под ноги, потому что тибетцы не стесняются отправлять свои потребности ни местом, ни присутствием людей. Осенью в октябре, в сухой месяц года, белят известью стены домов, обливая их из ведер густым раствором, а из верхних этажей спуская краску из желобков под крышей; поэтому окраска неровная и легко смывается летними дождями. В общем могу сказать, что живут люди чище и опрятнее в наших улусах и в Чугучаке, чем в Лхасе.
        

      Я не буду тебе описывать храмы города, бурханы разных божеств и торжественные богослужения, которыми в храмах привлекают паломников и побуждают их к пожертвованиям. Я знаю, что ты в наших богов не веришь, да и сам я стал к ним равнодушен и посещаю храмы и богослужения только в надежде встретить своего сына и вернуть его домой. Но о здешних людях и обычаях можно кое-что написать.
        

      В Лхасе считают около 10 тысяч постоянного населения, причем не менее двух третей составляют женщины. По составу большинство - тибетцы, второе место занимают китайцы; третье - люди из Кашмира и Непала - стран на границе с Индией; очень немного монголов. По занятиям нужно выделить высшее правительство из тибетских и китайских князей и их чиновников, духовенство, наиболее многочисленное, и простых граждан. Духовенство состоит из перерожденцев, простых монахов разных степеней и занятий, их учеников и прислужников. Простые граждане - это торговцы, ремесленники и разные поденщики. Лхаса живет за счет приезжих паломников и всяких богомольцев; им сдают в наем комнаты и целые дома, им нужно подвозить и готовить разные припасы, готовить пищу, этим и занимаются торговцы, женщины, сдающие комнаты, ремесленники. Главным рыночным местом являются улицы квартала Чжу-ринбочи, занятые лавками и уличными торговцами. Лавки помещаются в нижних этажах домов, а уличные торговцы, большею частью женщины, раскладывают товары на цыновках или подстилках прямо по сторонам улиц. Торгуют английскими, индийскими и китайскими товарами, местными сукнами, одеждой, обувью, съестными припасами, деревянными и глиняными изделиями.
        

      Тибетцы окрестностей Лхасы занимаются земледелием, сеют главным образом ячмень, так как дзамба (слегка поджаренная ячменная мука) составляет главную пищу всего Тибета, как и Монголии, затем китайскую и тибетскую редьку, два вида капусты, картофель, репу и морковь. Скотоводы разводят овец, яков и немного лошадей и мулов.
        

      Буддийская религия занимает в Тибете и отрывает от деятельной жизни большинство мужчин и меньшинство женщин. Недостаток мужчин сделал то, что в Тибете женщины заменяют их во всей жизни и сделались самостоятельными. Они занимаются торговлей, ремеслами (прядут, ткут, вышивают, шьют), работают в мастерских, на заводах, в городах и селениях водоносами, чистильщиками, дворниками, караульными. Но это вызывает и известную распущенность женщин и распространенность внебрачных отношений.
        

      Большое число мужчин, занятых богослужением, а не работой, плохая обработка земли и отсутствие промыслов служат причиной общей бедности тибетского народа. Большинство населения питается дзамбой, редко видит мясо и молоко. За исключением монахов и монахинь население Тибета неграмотно. Обращает на себя внимание большое количество нищих и разных калек и больных, живущих без всякого призрения. А между тем климат здесь теплый, земли, удобной для хлебопашества, много и можно было бы возделывать много полей и разводить хороший скот. Суровая природа Тибета, его высокие и холодные горы кончаются, в нескольких днях пути не доходя Лхасы. Там дорога начинает спускаться вниз уступами нескольких горных хребтов, и начинаются более теплые края с широкими долинами, хорошими лугами, реками и озерами.
        

      Познакомившись хорошо с Лхасой, могу признаться тебе, Фома, что этот город, где люди местные и приезжие, вроде наших богомольцев, занимаются только тем, что поют и бормочут молитвы, а другие этих бездельников кормят и поят, мне не понравился, и я бы рад был уехать, да вот надежда найти и вернуть сына держит меня еще здесь. Поживу еще месяц, а там посмотрим. Будь здоров и, если можешь, пошли своего Очира в мой улус прочитать там моим эти письма».
        

      Четвертое письмо я получил довольно скоро - оно пришло из Зайсана, куда его привез один русский торговец из Кобдо.
        

      «Дорогой Фома! Я все еще в Лхасе, в ожидании своего сына. Я посещаю всякие праздники, которые ламы устраивают в разных храмах под разными предлогами, чтобы привлекать богомольцев и побуждать их к пожертвованиям. Они дают случай видеть в короткое время много людей, не обращая на себя внимания в качестве человека, который кого-то высматривает. Поэтому я видел за этот месяц много всяких торжественных богослужений в разных храмах перед разными божествами. Но в общем это все одно и то же - молитвы с разными возгласами, сопровождаемыми звуками длинных труб, в которые дуют усердно ламы, то повышая, то понижая звуки, звон колокольчика в руках какого-нибудь перерожденца, заунывное или радостное пение хором, и так целыми часами. В сущности весь город занимается этим бездельем целые месяцы и годы. И мало того, что сотни людей вместо того, чтобы работать, с утра до вечера поют и молятся, так еще везде наставлены всякие устройства, возносящие молитвы к богу. Ты, конечно, знаешь, что есть молитвенные мельницы разного рода, на которые наклеена бумага с разными молитвами или молитвы врезаны в дерево, написаны на камне, выложены белыми камнями на склонах гор. Так вот здесь их видишь на каждом шагу: это валы сплошные или пустотелые, большие и маленькие на отвесной оси; богомолец должен повернуть этот вал хотя бы один раз вокруг его оси, и тогда все написанные на нем молитвы вознесутся к богам. Часто поставлено несколько цилиндров, до десяти рядом, и нужно их повернуть один за другим. А потом еще ручные молитвенные мельницы; это уже маленький валик с молитвами на оси; он вертится сам от размахов руки, в которой его несут. Вот и видишь мужчину или женщину, идущую по улице и вертящую в руке такой молитвенник все время и воображающую, что это она сама возносит молитвы. И, наконец, водяные мельницы: на ручье, бегущем вниз по склону, поставлен вал с молитвами, а под ним отвесные лопатки, в которые бьет вода и вертит вал, который возносит, т. е. вертит, молитвы неустанно.
        

      Видел я здесь и усердных богомольцев, которые от храма к храму ползут на коленях или даже становятся на колени, ложатся на землю во весь рост, поднимаются на колени, встают и опять повторяют тот же поклон и так без конца целый день, пока не обойдут весь храм или квартал или всю Лхасу, смотря по обету. Видел таких и думал, что они какие-нибудь тяжелые грехи замаливают. Таких богомольцев в растяжку на земле можно видеть здесь каждый день. Под колени и под ладони иные подкладывают тряпки, дощечку, подушку, чтобы не растереть их о землю.
        

      Потом поклонение разным святыням всякими способами: проще всего прикладывание своего лба к правому или левому колену статуи Будды или какого-либо святого, причем шепотом высказываются пожелания, просьба о чем-нибудь - исцелении, ребенке, награде и пр. Прикладыванье лба к высокой фигуре с лестницы, которую нужно приставить и за это пожертвовать ламе какую-нибудь монету; или прикладыванье с наливанием масла в лампаду, в светильник, также еще с мздой и т. д. в разных формах.
        

      Или еще уловка. Есть священная фигура, у которой из поднятого пальца каплями выступает вода, которая, считается священной; ее замешивают с мукой и делают красные пилюли, которые продают как средство от разных болезней, А вода выступает потому, что голова фигуры пустотелая и от нее идет к пальцу трубочка; в голову наливают воду время от времени.
        

      Статуям разных богов паломники жертвуют маленькие фигурки, которые ламы сами лепят из глины или выдавливают в формах, обжигают и продают. Это самый безобидный способ выручки денег - богомолец уносит что-нибудь на память, тогда как всякие сборы за поклонение, на масло, свечи и другие потребности храмов не дают ему ничего, кроме воспоминаний. А еще хуже всякие прорицатели, которые пристроились ко всем храмам, мужчины и женщины; они обирают паломников, предсказывают им за мзду всякие блага в будущем или дают советы на разные случаи жизни.
        

      Ну, словом, дорогой Фома, насмотрелся я на нравы и обычаи священного города и начинаю думать, что вся эта буддийская религия - сплошной обман для наживы одних людей за счет труда других, за счет их веры в богов, в прорицателей, в молитвы и пожертвования невидимым силам.
        

      Ты знаешь, что у монголов кладбищ нет; тела умерших выносят в степь на растерзание хищным птицам и зверям и только тела гэгенов, князей и богатых людей хоронят в субурганах. А здесь в Лхасе, и простых монахов не хоронят; их выносят особые могильщики из простых людей в определенное место за городом, называемое дуртод, где тело режут на части, мясо отдают грифам, а кости дробят и бросают ягнятникам. При этом сжигают воскурения и это привлекает птиц; завидев, дым, поднимающийся на определенном месте, они слетаются издалека и начинают свое пиршество. И то правда, здесь монахов так много, что если бы их хоронили, - все окрестности Лхасы были бы заняты могилами монахов. А так, монах умер и исчез, мясо съели грифы и улетели, а кости разбросаны по окрестностям, на них не написано, кому они принадлежали при жизни.
        

      Обошел я уже все улицы Лхасы и нашел, что красивых зданий совсем нет, все одинаковые, без статуй, карнизов и украшений, нижние этажи без окон, верхние с одинаковыми небольшими в один или два яруса, крыши плоские, все здания плохо побелены известью. Только большие лестницы, идущие из нижней части города к верхней, немного нарушают однообразие, если смотреть на город с южной стороны, от берегов реки Уй-чу».
        

      Пятое и последнее письмо заставило себя долго ждать; консул получил его опять из Урги через консульство, куда его доставили паломники, вернувшиеся из Лхасы. Оно меня обрадовало.
        

      «Дорогой Фома! Могу тебе сообщить хорошую весть, мой сын нашелся, и мы собираемся ехать домой.
        

      Нашел я его случайно. Узнал я, что за городом есть холм с пещерами, в которых сидят самые набожные отшельники; сии замурованы в маленьких кельях, вырубленных на склоне в каменной мягкой породе и им только раз в сутки подают воду и хлеб через отверстие в стене. Они остаются там до самой смерти и даже дольше, потому что их не освобождают, пока они не умрут в заточении; им только перестают приносить хлеб и воду, если они несколько дней окажутся нетронутыми. И вот я узнал, что будет большой праздник - замуровывание нового отшельника, согласившегося закончить свою жизнь в заточении; его будут сопровождать в эту могилу даже хамбо- лама и много лам и мирян.
        

      В назначенный день я пошел к этим пещерам и влез на уступ холма перед ними, с которого видна была дорога из Лхасы к ним. Скоро появилась по дороге из города большая процессия. Впереди бежали мальчики, которые усыпали дорогу лепестками белых цветов. За ними шли по три в ряд тридцать лам с длинными трубами, в которые они трубили. Затем еще десятка два с курениями в чашах, все в своих желтых одеяниях и острых колпаках; далее верховный лама с колокольчиком и чашей под зеленым покрывалом, а за ним новый отшельник в белой одежде, которого вели двое лам под руки. За ними шли еще ламы с четками и курениями и толпа, паломников и любопытных. Процессия двигалась торжественно и медленно, с песнопениями. Когда она проходила мимо меня, я увидел, что этот новый отшельник - мой сын Омолон; он шел, как бы тащился, ведомый ламами. Я узнал его, когда он был еще шагах в пяти от меня и, охваченный ужасом и жалостью, не удержался, и, в промежутке между звуками труб, крикнул громко его имя. Он вздрогнул, поднял голову в мою сторону; возле меня стояло на холме еще несколько человек. Но трубы заревели еще громче, и процессия прошла дальше. Я, конечно, присоединился к ней. На одном из холмов была узкая и низкая дверь, в которую с трудом мог протиснуться человек. Ламы поднялись на холм, окружив отшельника, загремели трубы и его под руки ввели в отверстие и затем при продолжавшейся музыке и громком пении молитв несколько лам стали замуровывать отверстие приготовленными кирпичами, поливаемыми раствором извести. Я протиснулся ближе и разглядел все это. Рядом с входом внизу было отверстие, в которое можно было просунуть руку с глиняной кружкой. Через него отшельника, очевидно, снабжали пищей и водой.
        

      Когда вход был замурован, к малому отверстию подошел верховный лама и нараспев прочитал длинную тибетскую молитву, очевидно, напутствие отшельнику в его святом уединении, в котором он должен размышлять о грехах мира и сладости отречения от жизненных горестей. Потом еще раз заревели трубы, и процессия под звуки труб двинулась медленно назад; но кое-какие любопытные остались и некоторые захотели беседовать с отшельником. Но он начал петь молитву «ом-мани-пад-ме-хум» и не отвечал на вопросы. Любопытные немного постояли и ушли.
        

      Я выждал некоторое время в стороне и когда все любопытные мало-помалу удалились от пещеры, подошел к отверстию и окликнул сына, когда он перестал возглашать молитву.
        

      – Омолон, это я, твой отец, пришел! Ты ведь узнал меня, когда тебя вели ламы в эту келью! Неужели ты хочешь стать затворником, просидеть всю свою жизнь в душной келье, не видеть солнца и неба? Ты подумай только, ты ведь молодой, здоровый! Неужели хочешь целые годы сидеть в темноте и бормотать молитвы вместо того, чтобы ходить на свободе, делать что хочешь, ездить верхом, найти себе жену? А где Ибрагим, который обокрал нас и соблазнил тебя убежать с, ним в Лхасу?
        

      Омолон, рыдая, отвечал мне следующее:
        

      – Ибрагим - негодяй, он обманул меня, как глупого ребенка. Мы приехали сюда недели три назад, но он держал меня взаперти, а сам продал весь товар и неделю тому назад уехал неизвестно куда, оставив меня запертым в комнате. Я ждал его несколько дней, наконец, голодный выломал окно, вылез и узнал, что его нет, и каравана нашего нет, и одежды моей нет, и денег нет. Я пришел в отчаяние, пошел в главный храм и сказал ламам, что хочу сделаться отшельником. Ах, отец, что я сделал тебе и матери, стал вором и обманщиком, - и он опять зарыдал.
        

      Я, конечно, уговорил его бросить затворничество и вернуться со мной на родину и к матери. Мы сговорились, что вечером я приду опять и, когда стемнеет, выломаю закладку отверстия, выпущу его, уведу с собой в город, и мы уедем. Но до вечера мы условились, что он будет время от времени читать молитвы, так как можно было предполагать, что любопытные и ламы будут приходить днем проведать нового отшельника. Я оставил сыну свой нож, чтобы он потихонечку, когда людей не будет у пещеры, освобождал изнутри кирпичи закладки замазки, чтобы она не затвердела и ночью легче бы то вынуть их с наружной стороны.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22