Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Губы Мика Джаггера

ModernLib.Net / Драматургия / Новаковский Доман / Губы Мика Джаггера - Чтение (стр. 2)
Автор: Новаковский Доман
Жанры: Драматургия,
Современная проза

 

 


Они легко прижимаются друг к другу. Мезонин затемняется, освещается центральная часть сцены. АННА, ЯН и МАРЕК открывают ворота коровника. Раздается мычание.

ЯН. Так это корова. Твоя корова.

АННА. Корова. Недавно отелилась, но малыша мы продали…

ЯН. Вот именно! Малыша! Разве у нас вообще есть детей? Мареку было пять лет, а я… Знаешь, Анка, я не мог избавиться от мысли, что это не мой сын…

МАРЕК. Как же так, минутку…

ЯН. Да погоди ты, я же не в том смысле, это такая метафора философская… (МАРЕК неуверенно покашливает.) Понимаешь, мне казалось, что мой немного другой, поменьше… Мне постоянно казалось, что ему всего три годика, понимаешь? Даже когда ему было уже пять.

АННА. Ну… А это Матильда. Ей уже десять лет. (К корове.) Ну, что, красавица? Хозяйка пришла, да? Хозяйка пришла! Красавица ты моя! (Гладит ее.)

ЯН (к корове). Дай лапу! Не даешь?

МАРЕК. Папа, я не хочу иронизировать, но если вспомнить, как часто ты меня видел… Так что, тебя можно понять…

ЯН. Да я совсем не об этом! Что ж, очень красивая корова. Не кусается? На, на! (Дает ей сена.) Все шло слишком быстро, всегда! А я, если уж привык, что тебе пять и ты дошкольник, то… Однажды я пошел за ним в детский сад…

МАРЕК. Ты? Когда, папа? Это невозможно!

ЯН. Погоди, сейчас! Я пошел его забрать…

МАРЕК. Это невозможно, я бы запомнил!

ЯН. Да тихо ты! Что ж, корова – прелесть, но, может, уже пойдем? Так я пошел его забрать, но оказалось, что он уже в школе! Представляешь? А это вообще на другой улице! И выглядит он совсем иначе, ему уже семь, и он какой-то такой… подросший! Паранойя! Безумие какое – то, ничего постоянного, жизнь как на фуникулере, все вверх тормашками… Разумеется, можно сказать, что я просто был плохим отцом, но проблема здесь глубже…

АННА. Ну, ладно. А теперь, пожалуйста, – резюме!

ЯН. Вот именно. Сам понимаю, что звучит все это туманно. Но ведь они все это время играли. Не переставая. Понимаю, это звучит смешно, но ничего лучшего у меня нет. Мы вообще, как кажется, имеем только один выбор – можем быть либо смешными, либо абсолютно никакими!

МАРЕК. Так, теперь понятно кто что выбрал! Достаточно взглянуть…

ЯН. Да уж ладно, ладно. На тебя не угодишь.

Отходят от коровника.

Сегодня у меня уже взрослый внук, а они все играют! Тот дождь тогда, помнишь? Тогда, в Праге…

МАРЕК. В Праге?! Дождь, конечно же. Не знаю, помнишь ли ты, но ведь мы тогда не доехали до того концерта… Где собирались бросить мячик. Именно этот! (Достает мячик из кармана ЯНА, показывает АННЕ.)

АННА. Мячик… (Осматривает его.) Не доехали до Праги?

ЯН. В девяностом. (Пьет.) Мы три дня отмечали нашу поездку, радовались, что едем на Роллингов. Папа с сыном, – идиллия. И к утру субботы мы уже до того напраздновались, что он въехал мотоциклом в дерево. Так мы и лежали рядом с машиной, все думали – два трупа, а у нас – по три промилле в крови. Бумс! Сладкий сон около Градец Кралове… Но, – что важно, – концерт состоялся. Должна же быть хоть в чем-то стабильность!

МАРЕК (иронически) Точка опоры у тебя есть, так что можешь сдвинуть земной шар, ведь так?

ЯН. Да я сам понимаю… А ты покажи мне что-нибудь получше, ну? И кроме того… Анка… Помнишь? (К МАРКУ.) Знаешь, я бродил перед Дворцом культуры тогда… Год шестьдесят седьмой. А в воздухе – некая магия, тринадцатое апреля…

АННА (напевает). Тринадцатого может все случиться…

ЯН. До концерта три часа. Но сперва – мячик. (Показывает мячик.) В траве лежал.

АННА. Постой, постой… Только не говори, что это… Тот самый?

ЯН (подтверждая кивком). Я уже тогда решил: брошу его в Брайана, или в Мика, меня должны заметить…

МАРЕК. Вот именно! «Меня должны заметить»!

АННА (рассматривая мячик). Невозможно!

ЯН (к МАРКУ). А потом я увидел ее. Эти глаза! Она сидела на скамейке, а я – после четырех бутылок пива… Магия. А мячик бросал о стену Дворца культуры, все сильнее, изо всех сил… Но на ногах стоял крепко. И смотрел в те глаза…

АННА. Ты сказал: «Ужасно жаль, что мы уже больше никогда не увидимся».

ЯН. А потом – Роллинги сразу же в Цюрих, а мы остались как рыба на суше с этой нашей обожаемой милицией. А тут вдруг – снова она! My sweet lady Jane – и я уже знал, что обречен. До конца моих дней. Только подумай, увидеть Брайана Джонса, гитара-соло, и встретить Анульку – все в один день!

АННА. Погоди, как это «увидеть»… Ведь мы даже не вошли внутрь…

МАРЕК. Как…

ЯН. Ну, так… Билетов не было. ГэБэ все выкупила.

МАРЕК. А говорил… Ты же всегда говорил, что был тогда в зале конгрессов. Что был, что тебя дубинками…

ЯН. Потому что – да, били! Перед залом били, а не внутри! Анульке тоже досталось, так нас повенчала милиция! Соединила общей дубинкой! А потом она все испортила.

АННА. Перестань!

Садятся у костра. Подходят БАРТЕК и КАСЯ.

ЯН. Потом умер Брайан… (Закуривает траву.)

БАРТЕК. Кто умер?

АННА. Брайан Джонс, The Rolling Stones, гитара-соло.

БАРТЕК. Дед, гитара-соло – это Ронни Вуд.

ЯН. Видишь? Для него Брайан Джонс вообще не существовал. И трупа в бассейне рано утром – тоже не было, ничего не было. Подымлю-ка я еще…

МАРЕК. Может, хватит…

ЯН. Вас никто не заставляет… (Курит.) Марек, Бартек… Вам этого до конца не понять… В те времена быть их фаном… Это же что-то значило, разве нет? Нечто большее, чем… То был бунт, черт побери! Это было как бы… мы против Советского Союза, правда? И первая дубинка – именно из-за них!

АННА. Наша дубинка…

ЯН. Наша дубинка! Это кое-что значило.

КАСЯ. Я чего-то не понимаю… Мама?

АННА. Тогда в Польше били дубинками, Кася. И нас тоже.

БАРТЕК. Коммунисты.

МАРЕК. Не только. Били повсюду. Такое было время. Весь мир бунтовал, а полиция била.

ЯН. Какой еще мир, не зли меня! Это те засранцы?! Те несчастные педики французские? Для них просто жвачка была не того вкуса, слишком много апельсинового сока на завтрак, несварение желудка от икры, устрицами блевали, да что они могли знать, чего ты вообще сравниваешь?!

МАРЕК. Мик, Кейт и Брайан тоже сидели.

ЯН. Да, за курение марихуаны… Не морочь голову… (Курит траву.) Или тогда в Праге, помнишь? Знаменитый девяностый, «The tanks are rolling out, the Stones are rolling in!» Ничего, что мы опоздали… Но тот язык, губы Мика Джаггера… (К АННЕ.) Знаешь, где они поставили эти губы? На холме, на постаменте от памятника Сталину. Вот такие огромные. Ничего номер, да? Это смешно, но… Хм. Знаете? Тогда я понял, что выиграл-то я, а не Сталин, понятно? Я. простой хиппи! Да, жизнь все расставляет по местам… (Пауза.) Вы верите в судьбу?

АННА. Да вроде верю.

ЯН. Потому что я верю. Как-то пристала ко мне цыганка…

АННА. Да уж знаю. (Подражает ЦЫГАНКЕ.) Ай, молодой, ай, красивый… Жизнь перед тобой еще долгая, много страсти, любви много, безумств много…

ЯН. Браво! Откуда знаешь? «Вижу ветер, огромный вихрь… Понесет тебя высоко, высоко… Над огнем, над водой, над камнями… Будет тебя носить, на месте не усидишь, мхом не порастешь… Будешь как камень катящийся…»

МАРЕК. Ой, папа! Что-то слишком все это классикой отдает… Это какой-нибудь апокриф, да?

ЯН. С чего ты взял? А у меня потом все сбылось. Все, до йоты!

БАРТЕК. А дед прав. На одном месте его никому не удержать!

МАРЕК. Эх, папа! Невелика штука предвидеть, что тебя будет носить по свету! Достаточно на тебя посмотреть!

ЯН. Нет. Она предсказала всю мою жизнь. С подробностями. И все четыре концерта предсказала… Четыре, понимаете? Четыре, число магическое, счастливое. Четыре – как огонь, вода, земля и воздух. Вам это ни о чем не говорит? И я – катящийся камень, который никогда мхом не порастет… Четыре и было: в зале конгрессов, два в Праге, ну и завтра.

КАСЯ. Так они в Праге два раза были?

ЯН. Роллинги? Да, еще в девяносто пятом. Я тогда один поехал, он уже не захотел… Банкир… А завтра последний, четвертый. Знаете? Было мне однажды видение. После ЛСД. Четвертый концерт, поток всеохватный, окончательное воплощение, смерть… (Пьет.) Сложно объяснить… (К АННЕ.) Ох, утром, наверное, похмелье будет… У тебя пива не найдется?

АННА (встает). Пошли, поищем.

МАРЕК (глядя на небо). Чудесная ночь.

АННА и ЯН поднимаются в мезонин, в комнату КАСИ. МАРЕК отходит в сторону. Остаются КАСЯ и БАРТЕК.

КАСЯ. Забавный дядечка. Я на него, вроде, не сержусь больше. Расскажи еще что-нибудь.

БАРТЕК. Еще про него?

КАСЯ. Теперь о себе.

БАРТЕК. Ну так вот, я дитя улицы. (КАСЯ удивлена.) Был. Еще в прошлом году. Целыми днями во дворе, понимаешь? Ролики. Street и рампа. Есть у нас такая рампа, понимаешь, на ней мы и оттягиваемся. А зимой – в горы. Сноуборд. Фристайл.

КАСЯ. Но я хотела… Ты о себе что-нибудь расскажи! О себе!

БАРТЕК. О себе… Ты хоть знаешь, что как они похожи? А? Страшно! Мой старик и дед. Уставятся друг на друга – словно в зеркало смотрят, а там, что для одного правое – то левое для другого, потому им и кажется, что очень разные… Вечные стычки… А ты знаешь, что они долгое время вместе бродяжничали? До того, как распались на две части, две противоположности…

КАСЯ. Звучит так, будто из Библии, мне нравится…

БАРТЕК. Когда отцу было пятнадцать, дед велел ему писать на стенах комнаты английские выражения. Да. А теперь у отца «Опель-универсал», квартира, новая красивая жена, а сам сидит в банке. А почему? Потому что однажды в Праге напился и не смог увидеть Джаггера…И тогда он взбунтовался. Понимаешь, раньше дед бунтовал против всего мира, а потом отец – против бунта против всего мира – и так кое-как друг с другом ладили, а мне что делать? Для меня уже ничего не оставалось, куда ни повернусь, везде плагиат какой-то получается… Нет, положу-ка я на все это и буду лепить в сторонке что-нибудь свое… (КАСЯ начинает смеяться.) Ты чего? И вообще, зачем я с тобой болтаю!

КАСЯ. Потому что продолжаешь надеяться, что все-таки переспишь со мной… Ты неисправим…

Смутившись, БАРТЕК пьет свой напиток. КАСЯ внимательно смотрит на него и хихикает. Комнатка в мезонине освещается, центральная часть сцена затемняется.

ЯН (подходит к окну). Постой… Так это отсюда я прыгал, правда? Помнишь? Мы услышали, как подъезжает «Трабант», оба голые, счастливые и перепуганные.

АННА (высовывается). Да, я всегда удивлялась… Была уверена, что ты разбился!

ЯН (встает на подоконник). А я ни секунды не колебался! Принял решение и – прыг!

АННА (слегка обеспокоенно). Янек…

ЯН. Прыг – и будь, что будет!

АННА. Янек, что ты собираешься сделать?

ЯН. Думаешь, не решусь?

АННА. Перестань!

ЯН. Может, считаешь, я постарел!

АННА. Янек, нет!

ЯН. Там, внизу, есть трава?

АННА. Янек! Слезай, слышишь?! Ты не прыгнешь, понятно?!

ЯН. Прыгну!

АННА. Нет!

ЯН. Да! А может, ты и права, может, я полечу? Время совершило свой круг, история закончилась! Да! Я полечу! Внимание, три, четы…

АННА. Янек, нет!!! (Замечает внизу МАРЕКА.) Марек!

МАРЕК смотрит на ЯНА с презрительной усмешкой, зная, что ЯН паясничает.

ЯН. Внимание, внимание! Три, четы…

АННА. Нет!!!

ЯН. Внимание!

АННА. Да черт с тобой, можешь прыгать ко всем чертям!!!

ЯН (после паузы, слезая с подоконника). Значит, хочешь от меня избавиться, да? Скажи… Почему ты вышла за этого кретина? А? Ты на меня смотри!

АННА. Не смей так о нем говорить!

ЯН. А что? Он вернется в полночь и укусит? Говорят, трупы иногда возвращаются, да? Нет, ты в глаза, в глаза смотри! Он имел больше, чем я, правда? Для тебя? А я мог тебе дать только весь мир, свободу, любовь, человечность, правду, дружбу и все такое… Всего себя, а он…

АННА. Ты это каждой предлагал!

ЯН. Сама прекрасно знаешь, что не каждой! Еще тогда, прежде чем я выскочил через это проклятое окно… Все тогда было возможно, все! И что? Гэдээровские этажерочки, гэдээровская машина из пластика и гэдээровский пластиковый муж. Все из страны на букву «Г». Из страны – фантома! Ну! И вот теперь я стою перед тобой, побежденный Восточной Германией! Ты сделала прекрасный выбор!

АННА. Перестань, прошу тебя, перестань!

ЯН. Ты нами торговала, понятно? Продала нас обоих, все продала, что было в нас хорошего, все! За пластик! За эрзац! Ну, скажи? Что такое «Трабант», черт бы его побрал, если не подделка автомобиля? Так оно и пошло, согласись? А теперь уже идет само по себе! Соя вместо отбивной, огурец вместо сала… Даже на стенах какой-то пластик, который выглядит как дерево! И «Трабант» вместо автомобиля… Разве не так? (АННА плачет.) Да знаю, знаю, теперь уже есть «Фольксваген-Гольф», правда?

МАРЕК (снизу). Это не «гольф», папа, это «сеат». Он только выглядит как гольф.

ЯН. И еще – эрзац-муж, разве нет? Маленькое, пластиковое псевдосчастье, побрякушка вместо чистого золота. И как тебе сейчас со всем этим? Наверное, уже хорошо, да? Боли уже нет, ты отходишь. Отдаляешься! Ничто не блеснет в уголке глаза, ничто! Маленький, заводной «Трабантик»! Как это – прожить столько лет в фальши? В обмане? Ну, как? How does it feel?

АННА (плачет). Ты подлец, знай! Подлая свинья! Ты зачем приехал? За вот этим? Всегда, всегда ты все портил, всегда! Только ты был важнее всего, только ты! А я, дура… Как сегодня тебя увидела, то подумала, что ты…

Пауза. Внезапно ЯН нежно прижимает АННУ к себе, АННА всхлипывает в его рукав.

ЯН. Что – я?

АННА. Что ты – ничего. Погоди. (Утирает слезы, достает откуда-то губную гармошку.) Узнаешь?

ЯН (берет гармошку). Не может быть!

АННА. Все, что мне после тебя осталось!

ЯН. Не может быть!

АННА. Никто на ней с тех пор не играл. Никто не умел.

ЯН. И ты тридцать лет хранила мою гармошку?!

АННА. Все твое достояние. Тогдашнее. Теперь есть еще мотоцикл.

ЯН. Это же чудо! Ведь это живое доказательство… сам не знаю чего, Аня!!! Анулька! (Хватает ее в объятия.) Обожаю тебя!

ЯН целует удивленную АННУ, затем с озорным огоньком в глазах смотрит на окно, заметно, что он принимает решение, внезапно с радостным возгласом выскакивает из окна. АННА смотрит обескураженная, счастливая и перепуганная одновременно. Ждет – разбился или еще жив. Наконец, после паузы, слышит:

олос ЯНА снизу.) Ну, Анулька, что скажешь? Иди скорее сюда, я кое-что придумал, идешь?

Комнатка в мезонине погружается в темноту. Освещается центральная часть сцены. У костра – КАСЯ и БАРТЕК. КАСЯ допивает напиток из своего стакана. Звучит шлягер Роллингов.

БАРТЕК. Тогда, знаешь что? Один танец! Разве мы не заслужили? Всего один танец!

КАСЯ. Ладно. Только без прикосновений? Не будешь меня трогать? Обещаешь?

БАРТЕК. Нет, нет… Разве я похож на таких, кто трогает?

Оба улыбаются. Начинают танцевать. Подходят АННА, ЯН и МАРЕК.

ЯН. О, смотрите! Подружились! И наш друг Мик… Так что все дома!

ЯН начинает подыграть Роллингам на губной гармошке. МАРЕК внезапно подбегает к мотоциклу, хватает флаг и прыгает с ним через костер.

АННА. Юххееей!!!

МАРЕК. Бартек, теперь ты! С поворотом на триста шестьдесят!

БАРТЕК. Внимание, фигура «Инди»! (Прыгает.) Freestyle is cool!

МАРЕК. В честь милых дам! (Прыгает.)

ЯН (встает, прыгает). За свободу!

МАРЕК (пародируя). За баксы! И за эрзацы! (Прыгает.)

БАРТЕК (к КАСЕ). А теперь ты! За свою Мадонну, ну же!

КАСЯ готова обидеться, но вдруг улыбнувшись, разбегается, прыгает.

ЯН. Долой Гомулку! (Прыгает.)

БАРТЕК. Прыжок Терье Хаконсена, триста шестьдесят! (Прыгает.)

ЯН. Здорово, да? Разве есть что-нибудь лучше, чем игра с огнем? Почему не прыгаешь? Ну, смелей! За несбывшуюся любовь, вперед! (Хватает АННУ за руку.) Долой коммунистов и эрзацы, внимание, вперед!

АННА, МАРЕК, БАРТЕК и КАСЯ прыгают через костер.

ДЕЙСТВИЕ III

Декорация та же, что и в предыдущих действиях. ЯН, МАРЕК, АННА, БАРТЕК, КАСЯ сидят возле костра.


АННА. А что случилось, почему во второй раз вы не поехали вместе?

ЯН. На Роллингов? Он взбесился. Позарился на легкий кусок хлеба.

МАРЕК. Мне уже было двадцать шесть, вечный студент, без гроша в кармане… А что дальше?

ЯН. Ну и взбунтовался, сопляк! Банк, квартира, машина… Насмотрелся на Джеймса Дина… Бунтарь наоборот!

МАРЕК. Скорее – «Полуночный ковбой». Да ты, Аня, сама подумай, – ну сколько можно жить в патриархальной семье, под присмотром папочки? И все по приказу: будь свободным, будь собой, кури травку, пей водку, любовью занимайся по кустам! Сколько можно? И одна и та же песня, без перерыва, с утра до ночи: make love, make love, плюй на авторитеты, плюй на деньги, на карьеру, цени свободу, самобытность, ду-ду-ду… А я слушал… Ходил в каких-то свитерах… Даже ребенка сделал своей девушке! В семнадцать лет! Только для того, чтобы доказать, что я хороший, прекрасно воспитанный сын!

БАРТЕК (ужасно уставший от обсуждаемой темы, к КАСЕ). Не могу больше! Меня от них сейчас стошнит! (Берет КАСЮ за руку, они потихоньку встают и незаметно уходят.)

ЯН. Ты не подумай, что я его не понимаю. Каждый ребенок в конце концов вырастает и, к сожалению, уходит из-под отцовского крыла… Оставляет родительский мотоцикл с коляской, идет в большой мир, и это нормально. Правда, я был готов лопнуть от злости, что пошел он как раз то ли на какую-то биржу, то ли в банк… Но ведь человек всю жизнь учится терпимости, разве нет? Отцы должны стремиться понять собственных детей…

МАРЕК. Ах, брось – ты со своей терпимостью…

АННА (к МАРЕКУ). И ты так легко освободился? Думаю, это было не так просто.

ЯН. Почему ты так думаешь?

АННА. Ну, кое-что об этом знаю! Тобой очень легко увлечься, Янек. Это – как внезапное безумие, как болезнь, как ночное пьянство. Вот только хорошо бы при этом не пробуждаться… (ЯН сидит печальный.) Янек? Тебя что-то мучает?

ЯН (тяжело вздохнув). Не знаю. Пойду пройдусь. (Встает.)

Центральная часть сцены затемняется – освещается комнатка КАСИ. КАСЯ и БАРТЕК.

БАРТЕК. Странная ты девчонка… Ты, правда, свалила с паломничества?

КАСЯ. Только отстала, завтра догоню… Я каждый год хожу.

БАРТЕК. И веришь во все это?

КАСЯ. Стараюсь.

БАРТЕК. Стараешься?

КАСЯ. Думаешь, это так легко? Но – нужно. Ведь если не верить, то как тогда?

БАРТЕК несмело пытается погладить КАСЮ. Та деликатно снимает его руку. БАРТЕК прикусывает губы.

БАРТЕК. Хочешь еще оранжада? (Смешивает напиток.)

Комнатка затемняется, освещается центральная часть сцены. У костра АННА и МАРЕК.

АННА. Ты его очень не любишь?

МАРЕК. Он мне жизнь искалечил… Но с другой стороны… Он ведь как скала, так что… осталось нечто вроде уважения… К тому же сидел тогда в тюрьме за политику… Все-таки кое-что… (АННА удивляется, возвращается ЯН.) Говорим о твоем славном прошлом.

ЯН. Прекратите. Чего там голову морочить…

АННА. Погоди… Какая еще политика?! Ты сидел за политику?! Ты?!

ЯН. А-а… Неважно.

АННА (к МАРЕКУ). Марек, а ты, собственно, знаешь, за что сидел твой отец?

ЯН. Оставь его в покое!

МАРЕК. Ну… За тот спектакль запрещенный, да? За студенческие разборки тогда, в марте шестьдесят восьмого…

ЯН. Анка, перестань!

АННА. Так ты ничего не знаешь?! Да ведь он… (К ЯНУ.) Нет, золотко мое, нет, теперь моя очередь! Так вот, знай – твой папочка сидел за Берту. За Берту! И что значит – сидел? Как сидел? Он был только арестован. До суда.

МАРЕК. Берта? Немка какая-нибудь? (АННА иронически поддакивает.) Так ты что, был шпионом?

АННА. Шпионом? Да его политика никогда не волновала, ему вообще было на все наплевать, понятно?! На все!

МАРЕК. Тогда – что? Какая еще Берта? Только не говори, что… Изнасилование или что?!

АННА. Тепло, тепло…

МАРЕК. Ты изнасиловал женщину? Папа! Кто была эта самая Берта?

АННА. Такая… молодая козочка… Правда, Ясь? Совсем молоденькая…

ЯН. Анка, замолчи!

АННА (к МАРКУ). Не понял?

ЯН. Анна, умоляю! Ты же знаешь, то был перформанс! Театральное действо!

МАРЕК. Погоди, как это – «театральное»? На сцене? Анка, да говори же!

АННА. Марек!

МАРЕК. Ну, что?

АННА. Ты все еще не понимаешь? То была коза. Коза!

Пауза. МАРЕК смотрит то налево, то направо. ЯН отвел взгляд в сторону.

МАРЕК. Что – коза? (Пауза.) Какая еще коза? Коза? Коза – животное?!

ЯН. Хеппенинг! Перформанс! Творческий акт! Театр, понятно?! Театр! Я же рассказывал, – у нас был свой театр!!! Рассказывал тебе!

МАРЕК. И ты насиловал козу?! Перед публикой? (АННА с удовольствием поддакивает.)

АННА. Что ж, тогда – за другую ножку! И за копытце! (Пьет.)

ЯН. Ты хоть знаешь, что такое чувственно-созидательное выражение сверхчувственного?!

МАРЕК (истерически смеется). Извини, папа… Понимаю, – это дела интимные, но… Почему ты сделал это с козой? Это… сверхчувственное? На публике?

ЯН. Марек… В театре все условно, понимаешь?

МАРЕК. Постой, постой… Почему ты это делал с козой? Могу я узнать? Может, я чего-то не понимаю…

ЯН. Знаешь, чем тогда был авангард? Творческое, студенческое движение?

МАРЕК. Чем… ну, чем он был?.. Чем, черт побери, был авангард???

ЯН. Разрушением любых границ, понятно? Высвобождением самых тайных желаний, страстей, влечений, эпатированием буржуев плотью, потрохами, чистой, обнаженной жизнью… Истиной, понимаешь, дурачок? Ломкой всяческих табу…

МАРЕК. Каких еще буржуев… Погоди… Ты трахнул козу?! Ты?! С козой?! Папа…

ЯН. «С козой, с козой…» Болтаешь, точно как твоя мать… Она даже отреклась от меня, когда я очутился под замком у коммунистов. «С козой, с козой!» Словно это…

МАРЕК. Ну, конечно же, коммунисты… Папа… По какой статье ты сидел?

АННА А ты как думаешь? Публичный половой акт с копытными животными – это какая статья? Да его даже никто не хотел защищать, а назначенный адвокат, когда узнал… (Машет рукой.)

МАРЕК (после паузы). Значит, ты… На самом деле? Не за листовки?! Не за подпольный спектакль?! Анка, а он, вообще, знал кем был Валенса?!

АННА разражается смехом.

Хорошо. Давайте наконец признаем, ясно и до конца. Ладно? (ЯН делает неопределенный жест.) Значит, вся твоя славная оппозиционная деятельность состояла только и исключительно в одноразовом половом акте с козой???

ЯН (с некоторой самоиронией). Зато мне устроили овацию. Это была большая сцена. (К АННЕ.) Тебе это было необходимо?

АННА. А что? Ты, жрец истины?

ЯН. Послушай, так уж тогда было! Одних сажали за листовки, а других… Я мог целых шесть месяцев провести в кутузке! И мне было нисколько не легче, чем всем этим Валенсам… Из-за этих красных сидел бы там полгода один как перст, в холодной камере, на куче соломы…

АННА. Так поступить с животным… Как вспомню…

МАРЕК. Извините…

МАРЕК выбегает, сдерживая тошноту. Центральная часть сцены затемняется. Освещается комнатка КАСИ. КАСЯ и БАРТЕК.

КАСЯ. Бунт – еще не все. Во всем этом должна быть логика, некая гармония! Тебе не кажется?

БАРТЕК. Не знаю. Ну, что ты так смотришь? Я знаю, что не знаю! У меня только шум в голове, не более того! И множество разрозненных картинок. Может, ты и права, а может, не права…

КАСЯ. Вот поэтому я очень боюсь таких людей… Как твой дедушка. Потому что они… Они такие… опасные. Потому что очень сексуальны.

БАРТЕК. Сексуальны?! Ты не преувеличиваешь?!

КАСЯ. Они обаятельны. Чрезвычайно! Но – заманивают в пустоту. А я слаба и… Боюсь, что когда-нибудь поддамся и тогда… Хаос, понимаешь? Тогда только шум в голове, разрозненные, беспорядочные картинки. Я не хочу, боюсь! И чувствую – что-то со мной не так! Сама не знаю! Боюсь, что наделаю глупостей.

Комнатка затемняется, освещается центральная часть сцены. Костер. АННА и ЯН.

АННА. Ты взбешен? Взбешен. Это хорошо. (Настраивает музыку.)

ЯН. Нисколько.

АННА. Да, да.

ЯН. Да нет же. Совсем наоборот. Я благодарен тебе. Ты права. Пусть он знает. Пусть узнает наконец, может, это уже самый последний момент?

АННА. Да ну что ты?

ЯН смотрит на АННУ со странной грустью. Появляется МАРЕК.

МАРЕК. Мало сказать, что ты мне отвратителен! Ты мошенник! Глупый шут.

ЯН. Ну, ну? Неужели…

МАРЕК (к АННЕ). Знаешь, я ведь ему все простил! Все! Что бросил меня, что появился лишь когда мне исполнилось четырнадцать, когда мама умерла…

ЯН. Неправда. Мама умерла, когда тебе было двенадцать…

МАРЕК. Вот именно! Два года я проторчал в детском доме, прежде чем ты соизволил заметить, что я существую! Два года! Я мочился в кровать, заикался, у меня голова дергалась, до сих пор я обгрызаю ногти, вот! (Показывает.) Ему было на все глубоко наплевать, а я потом его простил, потому что верил – он выдающаяся личность, ему пришлось оставить меня потому что важнее была борьба, потому что… а он? Дон Жуан… парнокопытный! А ты знаешь, что я тебя ненавижу?! Знаешь? Я еще не говорил? Да, знаю, самое большее – я говорил, что у нас к определенным проблемам разный подход… Что… Так вот знай! Я ненавижу тебя! Не-на-ви-жу! За все!

ЯН. Ну-ка, ну– ка?

МАРЕК. И знаешь? Ничто меня так не радует, как то единственное обстоятельство – что я не такой, понимаешь? Что сумел чего-то добиться, вцепиться зубами в эту действительность, перед который ты неизменно пасуешь!

ЯН. Да, знаю, ты постоянно в деле, очень энергичен и зарабатываешь хорошие деньги. Знаю.

МАРЕК. Какие деньги, какие деньги?! Что я там зарабатываю?! Да я компьютер не могу освоить как следует, восемь лет прошло, а я до сих пор путаю Space и Enter!

АННА. Какое это имеет значение?

МАРЕК. Большое, потому что приходит парень, года, может, на два старше Бартека, и все это для него – как дважды два. А я? Я уже стар, чтобы зацепиться, понимаете? Поздно! Для нас уже поздно, мы проиграли, да! Любой засранец будет лучше, чем я, ибо этот мир принадлежит им! Им! И все теперь их! Все! Биржи, банки, пейджеры, мобильники, «Форды» и меха, все!

ЯН. Минутку, минутку, погоди, я чего-то не понимаю… Мне казалось, что как-никак, но ты все-же делаешь в бизнесе карьеру, ведь так? В банковском деле…

МАРЕК. Говно я делаю, а не карьеру! Я всего лишь серый погоняла, а карьеру делают они.

ЯН. Тогда на что тебе все это? С какой целью ты занимаешься тем, чего даже…

МАРЕК. Чтобы жить. Чтобы жить как человек, понятно? Как человек! Чтобы стать лицом к лицу с действительностью, – и, может, даже погибнуть, да, я готов, – но не избегать схватки! Да, потому что я борюсь, зная, что проиграю, что у меня – никаких шансов, возможно! Конечно, это скучно и не слишком эффектно, но я хотя бы что-то делаю, не страшусь действительности!

ЯН. Значит, это я страшусь действительности, да?

МАРЕК. Да! Знаешь, что ты делаешь всю жизнь?! Ты всю жизнь только и делаешь, что отступаешь и отступаешь! И ничего другого, только отступаешь! Ты – трус, ты! Всю жизнь – поджав хвост! Внутренняя эмиграция, да? Всю жизнь – эмиграция! Вот только зачем, какого дьявола? Ты жалок, чтоб ты знал! Как тот партизан, который продолжает взрывать поезда, потому что не знает, что война закончилась сто лет назад! Ты, шут!

АННА. Знаешь, Янек, а в этом что – то есть?

ЯН. Может, оно и так. Может, нам только это и осталось – шутовство.

МАРЕК. Только не «нам», хорошо? Меня не впутывай, я другой! Слава Богу! Другой! И для мира, и, знаешь ли, – и для собственного ребенка! Для Бартека, да! Я для него отец. Отец! И он это ценит, понятно? Я не смотрю на него как на никому не нужного подкидыша! Он ценит меня! Твой внук! И я горжусь этим! (Тяжело дышит.) Герой – козий любовник! (Уходит.)

Центральная часть сцены затемняется. Освещается комнатка КАСИ. КАСЯ и БАРТЕК.

БАРТЕК. Когда мать уехала, я три года провел в детском доме. Что ты так смотришь? Отец был. Только он совсем забыл, что у него есть я. Предпочитал таскаться с дедом…

КАСЯ. Твоя мама тоже… немного странная…

БАРТЕК. Шальная…

КАСЯ. Тоже артистка? Как дедушка?

БАРТЕК. Да. Она была бухгалтером. Но таким бухгалтером, понимаешь, с комплексом неполноценности, с пустотой внутри, которую нечем заполнить… Сколько себя помню – после работы – сразу же – в улет, но как! Сумасбродничала, пила, на рассвете по крышам машин прыгала… Имела несколько подруг, не знаю, бухгалтеров или нет, но тоже сплошь ненормальных. Вышла за моего старика, рассчитывая, что сможет опуститься на землю, что он даст ей какой-то балласт.

КАСЯ. И что?

БАРТЕК. Но он тогда тоже постоянно был под кайфом. Она возвращалась из банка в пустой дом. Драма! Наконец она встретила другого типа, такого, знаешь ли, домоседа. Абсолютного зануду. Что было даже немного странно, он вообще-то работал в цирке. Серьезно! Да! Акробат. Но то был стационарный цирк. Трапеция там, вольтиж, в общем, эти дела. Работа – дом, работа – дом, сама понимаешь… Кресло, ноги в таз, пульт в руку, телек, обед… А она была с ним счастлива, но тут цирк закрыли. Они и свалили. Торчат где-то в Калифорнии, то ли родео открыли, то ли что-то подобное…


  • Страницы:
    1, 2, 3