Иномерники

Он не мог вынести этого зрелища, он отбежал в сторону и увидел, что находится в третьем, пилотском, кресле, там, где должен был находиться этот несчастный Булон… Он не изменился, он обвис на своих ремнях в кресле, частично обгрызенный, частично истерзанный. Голову ему что-то отъело почти на треть, и был виден его мозг, а глаз с этой, обгрызенной, стороны висел на зрительном нерве, выкатившись поверх кровавой лужи, которая образовалась из смеси мозгового вещества и крови. Висел, будто спущенный воздушный шарик после неудачного празднества. Ромка сообразил, что своими щупальцами осьминог, который когда-то был Ласло Фарошем, потянулся за спину и достал швейцарца, и стал обдирать, потому что, в отличие от земных остопусов, оконечности его щупалец были утыканы гребешками острых, похожих на длинные расчески, но изогнутых внутрь когтей.

Где-то сзади раздался хлопок, и тут же голос Мзареулова твердо и жестко отреагировал:

– Кто-нибудь из медперсонала, займитесь Веселкиной.

«Значит, Валентине стало худо», – понял Ромка. И еще он осознал, что слушает, изо всех сил слушает, что еще скажет директор школы, естественный командир в этой ситуации, и, как оказалось, достойный командир.

– Зверей заблокировать силовыми полями. Есть у нас тут переносные полевые парализаторы? Как это – куда-то забрали? Вернуть, и мгновенно, или я тебя, Никита Палыч…

Это он на Маслякова ругается по транслятору. Ромка вздохнул, повернулся к стоящим тут людям.

– Где наш генерал? Где Желобов? Пригнать его, хотя бы и взашей, если для него общая тревога – не приказ! Вы, да – вы, оба солдатика, ко мне, у вас должны быть хотя бы пистолеты, держите этих… эти создания на мушке, пока не принесут парализаторы, и стойте твердо, как солдатам положено.

Он еще что-то командовал, решая эту ситуацию. А Ромка, для разнообразия, как ему самому показалось, взглянул наверх, на балкончик, где находились технические службы. Там была Келлерман, почему-то он увидел ее очень резко, будто бы приближенно, она прилипла, словно огромная муха, к стеклу, отделяющему ее от общего зала. И он увидел текущие у нее из глаз слезы отчаяния, и ее бледные, до синевы, губы, и ее безумные руки, которые все время дергались, будто существовали отдельно, она пробовала почему-то прикрыть грудь и низ живота… Будто прятала свою выдуманную, несуществующую наготу извечно женским жестом слабой защиты.

«А ведь она уже не будет никогда никем руководить, просто не сможет, даже если ей и предложат как-либо продолжать карьеру», – подумал Ромка с удивительной отчетливостью. И он совершенно точно знал, что прав в этом своем выводе. Вот такое у него появилось сейчас свойство – он увидел будущее этой женщины, словно какой-то провидец или парапсихолог из тех колдунов, что дают назойливые объявления в газетах.

И еще, с этой вот ненормальной способностью углядеть Келлерман очень близко, будто в бинокль или мощный оптический прицел, он заметил у нее над левой скулой седую прядку. Он не верил, что человек может за считаные минуты поседеть: волосы растут недели, а изменение цвета – в минуты? Нет, такого он не признавал, но видел. И туго, как-то слишком уж расчетливо при этом соображал, а ведь она, Анита, весьма молода, по меркам нашего мира, действительно, – почти девушка, но вот теперь… «Придется поверить в седину от переживаний», – решил Ромка.

Глава 2

Ужас иномерностей

1

Большой зал для заседаний был полон журналистов, представителей многих других антиграв-школ, и даже кое-кто из научников прибыл, причем непременно со свитами, пусть и небольшими, по меркам действительно именитых съездов-конгрессов-конференций. Сначала Ромка увидел три-четыре действительно важные персоны, но это были чиновники, организаторы науки, как их принято называть – менеджеры первого ряда.

А вот чуть после разглядел и ученых, даже кого-то из отцов-основателей теории, по которой теперь ходили антигравы, из настоящих первооткрывателей, остававшихся контактными, что называется, в достаточном здравии, чтобы не потерять интерес к подобным мероприятиям, и главным среди них, разумеется, был старенький Русанов… Или Подольшич? В общем, один из той пары научников, которые открыли эффект РП-антигравитации, долгое время считавшийся условным, пока по этим законам и правилам не стали подниматься в орбитальный космос и даже чуть дальше дисковидные машины разных мощностей и возможностей. Портреты этих двоих Ромка в детстве повесил в своей спальне, хотя еще не знал, что жизнь его толкнет в школу антигравиторов и сделает причастным к этой отрасли прикладной, практической науки.

«Но это было так давно, – грустно думал он, – что сейчас в этом седом старичке трудно узнать – кого же именно привезли на съезд?» На тех, давних портретах из Ромкиного детства они были молоды и чуть веселы, в той мере, которая приличествует признанным умникам… Стоп, ученым, кажется, был Русанов, а вот Подольшич – тот был едва ли не самым обычным инженером широкого профиля, таким же, как сам Ромка. Считалось, что эти двое оказались тем редким, в общем-то, примером, когда инженер совершил, пусть и в паре с сильным теоретиком, настоящий прорыв в науке. Сейчас-то все больше научники оттирают прикладников в сторону, а уж в соавторы и вовсе не берут, так сказать, не считают их творцами новых знаний.

Основную часть собравшихся составляли корреспонденты, делающие вид, что их интересует наука и высокая техника. Докладчиком был Мзареулов, говорил он легко, просто, даже слегка упрощенно. Можно было бы некоторые эффекты их прыжков в иномерность изложить и подробнее. Возможно, поэтому его речь получилась едва ли не печальной.

Вроде такого: да, мы открыли что-то, с чем могут сравниться лишь успехи времен развития Великих Наук, но вот… Сколько-нибудь значимый ранг наших экспериментов еще следует доказать, поскольку никакой общей картины того, что мы в наших опытах наблюдаем, пока не складывается, поскольку… Нам нужна теоретическая картина представлений, требуется помощь именно научников. В общем, звучало это далеко от оптимизма.

К сожалению, это поняли многие, и уж совершенно точно поняли научники. Впрочем, они с самого начала относились к докладу директора школы антигравиторов снисходительно, свысока относились и без малейшего серьезного внимания. А потом, как водится, посыпались вопросы:

– Есть ли у вашего, гм… изобретения практический смысл?

– Видите ли, сейчас человечество уже достаточно богато, чтобы проводить исследования без оглядки на непременный практический смысл и техническое использование…

– А кто-либо из серьезных ученых заинтересовался теорией вашего, гм… открытия, хотя бы частной, объясняющей странности подобных опытов?

– Тут довольно много людей, которых наши опыты заинтересовали. Возможно, кто-нибудь из них хочет что-либо добавить? Нет… Ну, ладно, оставим это. Но учтем, что мы понимаем нашу малокомпетентность именно в теоретических аспектах открытого явления. Просто будем иметь в виду, что такая помощь была бы нам весьма полезна.

– Если у вас самый обычный состав преподавателей и исследователей, предназначенный для обучения курсантов антигравитации, то как же вам удалось сделать то, что вы сделали? Хотя я и не понимаю до конца – что же вы такого совершили? – Это был пример нахального журналистского юмора, предназначенного для «своих». Ответил Венциславский и вовсе глуповато:

– Мы отрабатываем свою часть работы, а вот составление общей программы и планирование дальнейших разработок – это уже удел начальства, и в том числе – министерства науки, которое я имею честь здесь представлять.

– И что же вы напланировали, господин… Венцисловацкий? – тут же последовал дополнительный вопрос.

– Да, собственно… Пока ничего, но мы над этим работаем. – Кажется, Венциславский даже не заметил, что его фамилию исказили. Уж очень здорово он подставился, никто его за язык не тянул, когда он решил отвечать журналистам.

Тем более что журналюги всего-то в два-три вопроса выяснили, что министерство вообще едва ли заинтересовано в этих разработках, и его так называемый представитель почти откровенно пытался им соврать, когда говорил о каком-то планировании. После этого чуть не вся публика в зале стала недоумевать, а зачем, собственно, их сюда пригласили, или даже так – а что же они, элита научной и технической журналистики, тут делают, если все это так неинтересно и обыденно? Кажется, конференция отчетливо забрела в еще больший тупик, чем находилась работа школы по изучению иномерности. Ромка поднялся на ноги, собираясь протиснуться к выходу. Вот тогда-то совершенно неожиданно встал со своего места Русанов – все-таки это был он. Кто-то из узнавших его даже похлопал в ладоши, пока ему передавали микрофон.

И неожиданно уверенным голосом, четко выговаривая слова, он спросил:

– Господа первооткрыватели, – и в этом обращении не было ни грана насмешки, – кому и когда вы передали свои технологии выхода… в пространство, природу которого мы не можем определить? Кстати, как вы сами, не вы, конкретное начальство, а обычные исследователи, к сожалению, я их тут, на трибуне, так и не увидел… Так вот, как называют они то, куда уходят их антигравы?

– Они называют место, в которое мы попадаем, Чистилищем. Но это жаргон, словечко, не имеющее ничего общего с научной систематизацией. – Мзареулов, кажется, чуть оправился после этого вопроса. К нему возвращалась его обычная сила и властность. – А что касается первой части вопроса – да, мы пробовали передать нашу технологию, как вы выразились, уважаемый господин Русанов, но… Видите ли, в этих экспериментах…

«Уже не опытами называет их работу, – решил Ромка. – И на том спасибо».

– Необходимо такое качество, как энтузиазм. А его почему-то в тренированных и испытанных, проверенных по самым новым и развитым системам обучения антигравиторах – нет вовсе или имеется очень мало. В целом, насколько могу судить, повторяемости наших, гм… успехов, – улыбкой директор показал, что употребил это слово иронически, – никто не добился. Никто из тех почти тридцати школ, которых мы оповестили об этом эффекте.

– «Почти» меня не устраивает, – бросил со своего места Русанов.

– Мы отослали наши данные в сорок шесть школ мира, – уже жестковато отозвался Мзареулов. – В двадцати девяти были попытки повторений, мы, если считать скопом и «непочти», – он снова попытался улыбнуться, но у него ничего не вышло, было видно, насколько он теперь серьезен, – мы – единственные из тридцати подобных заведений, которые добились зафиксированного приборными методами результата.

– Чем вы это объясняете? – тут же полетели в него слова, выговоренные непонятно кем и из другого конца зала. – Или вы хотите сказать, что остальные школы чего-то не учитывают? А может быть, вы признаетесь, что передали им не всю информацию о ваших наработках?

Мзареулов замялся. И тогда снова прозвучал четкий голос Русанова:

– Я допускаю, что открытие иномерности, или Чистилища, как тут принято говорить, – легкий смешок все же прокатился по залу, но уже не снисходительно, – в других случаях почти бесполезно. Потому что в двадцати девяти других попытках не было создано ничего уникального, что имеется только в этой школе, но чего мы пока не видим или не понимаем.

В зале поднялся гомон. Теперь за микрофоном тянулись многие, но всех опередила какая-то женщина, которая спросила с резковатым американо-испанским акцентом:

– Вы советуете нам переходить в православие, чтобы оказаться в Чистилище? Пусть и с научными целями…

– Никакие другие цели, кроме научных, в изучении Чистилища, мадам, просто в голову не приходят, пока, во всяком случае… И ваша нелюбовь к русским ничего не изменит в сложившемся положении вещей, – ответил Русанов и отдал микрофон кому-то еще, показывая, что дискуссия, с его точки зрения, завершена.

– А что скажут восточные люди? – спросил еще кто-то. – Ведь здесь я заметил представителя буддийской конфессии… Чем это объяснить?

Потом вопросы задавали еще несколько других журналистов и ученых, но в памяти Венциславского застрял именно этот вопрос, поэтому он, дождавшись недолгой паузы, вдруг почти с торжеством заявил:

– На днях нас поздравил далай-лама, и мы ему благодарны за интерес к нашей работе. Но наше технологическое завоевание он назвал взламыванием консервной банки, когда гораздо лучше есть с тарелки. Причем свежую пищу.

Шум в зале сразу же заметно стих, переваривая это неожиданное известие, а некоторые даже и не поняли, к чему это было высказано. Потом многие стали смеяться. И тогда Ромка понял, что было тайной интригой этой конференции. Начальству, кажется, был дан исключительный приказ – не выдавать случившуюся жуткую аварию и гибель ребят из группы Келлерман, которые вернулись в тренировочный зал видоизмененными. Причем почему-то казалось, что Русанов это знал, а вот многие другие – нет, даже не подозревали, что это произошло… И не узнают, если кто-нибудь не проговорится. Поэтому и Мзареулов был так малоубедителен, и ответы на вопросы многих здесь собравшихся и, в общем-то, заинтересованных людей получались такими нелепыми.

– Что это значит? Как это следует понимать?

Кто-то еще выкрикнул, уже без микрофона:

– Похоже, что вы нас кормите чем-то, что долго хранили на складе. Что вы скрываете, господа североуральцы?

Ромка наконец-то протолкнулся к выходу и тут, к своему удивлению, нашел Веселкину, а чуть дальше по коридору, в общем-то забитому теми из гостей школы, которые вышли перекурить, но не ушли далеко, чтобы не пропустить чего-нибудь интересного, о чем-то переговаривались Генка Шустерман и Мира Колбри. Когда Ромка и Валентина к ним подошли, Мира кивнула:

– Ужасно все получилось, правда? Вы куда?

– Да вот, подумали, что в лаборатории будет спокойнее, – ответила ей Веселкина, будто они с Ромкой о чем-то уже договорились.

– Тогда мы с вами. Там и впрямь потише будет. – Они зашагали вчетвером. Вырвались из скопления незнакомых лиц и людей, и Мира вдруг твердо произнесла: – Зря Мзареулов так говорил, и Русанов – тоже зря. Наши в Калифорнийском технологическом уже начали повторять эти опыты всерьез. А учитывая разницу в техобеспечении, скоро они до чего-нибудь доработаются.

– Договаривай, – промямлил Ромка, – доработаются, и приоритет снова уйдет к вам, за океан.

– Не нужно на меня наезжать, я же здесь, – спокойно отозвалась Мира. – С вами.

– Надолго ли? – в тон ей раздумчиво поинтересовалась Веселкина.

2

Отношения с Мирой Колбри у Ромки складывались в последнее время вполне себе дружески-рабочие, поэтому он решил порасспросить, что ей известно о работах в Калифорнийском технологическом. Но, свернув за угол коридора, впереди он различил еще одну фигуру: оказывается, их тут поджидали. Это был Пачат Дахмиджир, которого многие в школе называли Петром Ахромеевичем.

По слухам, бродившим среди технарей, он был человеком странным, не вполне понятным при общении, ходил в яркой и плотной оранжево-буддийской тоге, неизменно был вежлив, но от его вежливости здорово попахивало каким-то очень рассудочным оцениванием любого из местных, с кем он хотя бы просто разговаривал.

Тем временем Шустерман, простая душа, уже расспрашивал Миру, без тени угрызений, которые Ромка в себе ощущал:

– Нет, ты скажи, что еще в Калифорнии ваши ребята надумали? – Оказалось, они разговор об этом уже начали, а Ромка-то и пропустил начало. Он быстро догнал ребят, да и спокойней ему так будет, если на них Пачат Ахромеич, или как там его по-настоящему, нацелился.

– Наши ребята, – Мира улыбалась, понимая условность этого определения, – изучив опыт последней неудачи, изготавливают автоматический бакен, как маркер зоны выхода оттуда. Мы об этом тоже думали, помнишь?

– Мы думали об этом еще до аварии… – Шустер был, как всегда, зверски серьезен. – А теперь выясняется, что чудища тамошние могут его – хрясь, и готово.

– Не вполне поняла, что ты под этим подразумеваешь, но тебе будет любопытно еще вот что. Наши решили, что в одиночку там делать что-либо опасно, поэтому есть идея засылать туда группы параскафов для поддержки, и чтобы они отсылались вперед, в большую глубину Чистилища, наподобие первой, второй и третьей ступеней для разгона. Если понадобится, можно и четвертую команду устроить.

Пачат Дахмиджир пошел с Романом рядом, пока молча, и странное дело, был он невысок, казался несильным, а скользил легко, будто солнечный зайчик по чистейшему паркетному полу. Ром искоса взглянул на него, был он, пожалуй, светлокожим для индуса, разумеется, очень спокойным, даже отстраненным, будто всамоделишный Будда, и хотя нос не задирал никогда, почему-то казалось, что смотрит на весь этот мир сверху вниз.

– Так сколько же экипажей вам потребуется? И сколько машин, и какая же должна быть у нас связь, чтобы за ними следить? – И вдруг, распаленный новыми горизонтами, над которыми мыслили американцы, Шустерман почти закричал: – А как же вы будете синхронизировать работу трех-четырех машин?! И сколько времени, по расчетам, сможете там друг друга подкреплять синхронизированными пси-полями?! – Ребята уже удалялись, лишь Веселкина чуть замедлила шаг, но и она, кажется, поджидать Ромку не собиралась.

– Они пока в полный нырок не уходили, не вышло у них. Но рассчитывают, как мне прислали пояснения к техзаданию на бакены, часов на пять суммарной работы, не меньше.

– Да это же прорыв, не иначе! – снова возопил Шустерман, сворачивая за угол коридора.

– Здравствуйте, – сказал Пачат, или Петр Ахромеевич. И чуть заметно потянул Ромку за рукав его лучшей форменной – для конференции – куртки.

Делать нечего. Роман остановился, повернулся, посмотрел индусу в глаза. Тот смеялся, только так незаметно, что по-прежнему было непонятно – над собой, над Романом, над обоими или вообще – над миром в целом. Ромка сложил руки под подбородком ладошками вместе, чуть поклонился.

– Намасте, Пачат… Ахромеевич.

– Намасте, господин Вересаев. Давно и с любопытством слежу за вашим творчеством.

– Даже так? Это пока что слабое творчество, малопродуктивное.

– А по-моему, вы добились огромного успеха. И, как я посмотрю, планируете двигаться дальше. – Слова он выговаривал даже не с акцентом, а как-то иначе… Может быть, старомодно, в прежней, когда-то бывшей в употреблении, а ныне напрочь забытой манере. – Кстати, можете называть меня гуру Пачат, знаете ли, у меня когда-то была докторская степень по нейрофизиологии, но сейчас мне привычнее быть просто гуру Пачатом. Кстати, все не решаюсь спросить у кого-нибудь, это мое имя – оно на русском склоняется?

– Значит, вы решили спросить меня о том, о чем никого больше спросить не решились? – Ромка усмехнулся. – Вы думаете, я поверю?

– Жаль, что вы так настроены, мастер Вересаев. Я никогда не лгу, а на необходимые маневры… даже словесные, выхожу тоньше. – Он подумал, посмотрел под ноги и заговорил уже прозаическим, а не светским тоном: – Вы планируете дальнейшее развитие исследований с машинной парадигмой, так сказать, изысканий?

– Разве может быть иначе? – отозвался Ромка.

– В том-то и дело, что может, и даже давно происходит, – вздохнул гуру Пачат. Он помедлил, на мгновение показалось, что он давно и, пожалуй, безуспешно, размышлял, что и как ему следует говорить Ромке, в общем, возникало стойкое ощущение, что он серьезно готовился к этому разговору. Наконец, Пачат решился: – В моей стране, в моей религии и с теми мыслями, которые тщательнейшим образом выбирались и оттачивались тысячелетиями… Даже не от Будды Сакьямуни идет отсчет этим техникам, а еще ранее, куда дольше, чем вы можете представить. Да, так вот… Я не знаю, как сказать, чтобы вы услышали. Но вот что я вам советую. – Он теперь словно бы и вовсе на Ромку не смотрел, взгляд его был устремлен куда-то еще, возможно, в себя самого. Или в неведомые глубины тех тысячелетий, о которых с такой легкостью рассуждали буддисты. – Примите к сведенью, мастер, вас лишь пустили посмотреть, что там происходит. Но чтобы что-то там делать, как вы хотите, и тем более исследовать – нужно еще показать себя.

– Как показать, не понимаю?

– Лучше с молитвой, – теперь гуру наблюдал за Романом и откровенно улыбался.

– Так что же, нам православного батюшку туда тащить? – буркнул Роман, неожиданно разозлившись и на себя за эту попытку поддеть гуру Пачата, и на весь этот ненужный разговор вообще.

– Зачем же тащить? Сам придет, когда будет нужен, когда настанет время. Ваша церковь, к которой я питаю самые теплые чувства, тоже за вами следит, не может иначе. И пожалуй, куда плотнее… чем у нас, в буддийских… кругах. – Он опять улыбался. – Похоже, они вообще ваше открытие полагают совершенно православным. И в этом, пожалуй, неправы, это – общедуховное завоевание, если так можно выразиться. Но в конце концов все будет правильно.

– Что мы конкрентно должны сделать, батюш… гуру Пачат?

– Хорошо бы для вас и для тех, кого вы туда отправляете, включить как-либо, пусть и методами машинного обучения, нейропрограммирования, я имею в виду, такие показатели, как доброта и терпимость, честность и отзывчивость… Вы это сейчас понимаете, мастер Вересаев, как некие обычные, бытовые качества. Но попробуйте принять и применить их в высоком смысле. – Гуру откровенно пребывал в затруднении. – Примите это как совершенные и необходимые ценности для всех, кто туда отправится.

– Не понимаю.

– Вы не торопитесь, просто подумайте. И тогда, возможно, увидите, как сделать эти… инструменты полезными для вас, как их задействовать и использовать. Для вас, для экипажей, для общего направления исследований.

Ромка подумал. Потом еще подумал. В общем-то, все было ясно, но он, кажется, начинал догадываться, что за этой простотой лежал, как за горной грядой, едва ли не целый океан сложностей. И тогда он решился:

– Батюшка, – он решил не слишком церемониться, тем более что разговор завел сам гуру Пачат, – хотелось бы поговорить об этом подробнее, не на ходу.

– Не на ходу – как здорово звучит, я отвык от русского, оказывается… Смешная идиома, но точная. Знаете, мастер, я скоро уеду, да и вы тоже, как мне кажется, как-то отвлечетесь от здешней, слишком удобной и комфортной жизни. Вы не расстраивайтесь, вы поймете мои слова, по-настоящему поймете, когда придет время. Главное, не забывайте их. А поговорить подробнее… Это уж как получится.

Гуру Пачат вдруг стал Ромке интересен, еще не слишком, но все же… И он почему-то догадался, что интерес этот, может быть, пока скрытый, неявный, будет со временем нарастать.

– Ну все, догоняйте ваших товарищей, – гуру Ахромеевич похлопал Романа по руке, повернулся и пошел себе в своей яркой до чрезмерности тоге.

– Гуру Пачат… Ахромеевич, – окликнул его Ромка, пока гуру не ушел еще слишком далеко, – вы у нас в школе уже месяца три, да? Вы заранее знали, что мы… Ну, что мы пробьемся в Чистилище, или как вы это называете в ваших терминах?

– Вы ответили на вопрос, – гуру остановился, повернулся вполоборота и теперь смотрел на Ромку, словно пастух, оценивающий овчарку, которая должна помогать ему пасти его отару, – жестковато, цепко, изучающе, и черт-те знает как еще. – Я знал, примерно месяца за три до того, как это у вас случилось. Это неинтересно, мастер Вересаев. Вы думайте о том, что я вам сказал. Еще помните, то, что вы делаете, – он легко качнулся в ту сторону, где находился конференц-зал, где собралась вся публика, что понаехала к ним в школу в поисках сенсаций, сведений или хотя бы интересненьких разговоров, – в отличие от той публики, я считаю – очень важным. Очень. Может быть, самым важным, что происходит сейчас в светском мире.

Ромка дошел до лаборатории, обдумывая этот нелепый, сложный, какой-то неопределенно многомерный и едва ли не тоскливый разговор. Что-то он недоспросил, что-то недосказал сам. Или – он-то как раз досказал, но был попросту не готов все понять, как следовало бы. В общем, гм… оказался совсем не на высоте, как любил когда-то говорить отец. Определенно, плохо и неудачно с его стороны все получилось.

А дальше он стал думать о том, что придется искать продолжение Чистилища. Ведь забраться туда и просто драться с этими монстрами, которые могут обращать людей в себя, в чудовищ, – не является настоящей целью. Цель их экспериментов и вообще всего, что они тут делают, лежит где-то еще. Вот только при чем здесь гуру Пачат? Это оставалось загадкой. И он был вовсе не уверен, что сумеет ее самостоятельно разрешить.

3

Ромка стоял на застекленном балкончике поста управления, в своей лаборатории, и смотрел вниз. Там техники заводили уже последние крепления на бакен, который несколько дней назад прислали из Штатов, на новую, чрезвычайно навороченную машину. Что-то изменилось в отношении начальства к ним после памятной для всех конференции, пошли деньги, пошла техника. Когда-то они радовались, что военные помогли своей производственной базой, номерными заводами довольно быстро сделать новый, четырехлепестковый антиграв, а ведь сделали – практически кустарно, на коленке… И как же они радовались!

Теперь все происходило иначе, теперь мелочам никто не радовался, воспринимали как должное. И машину сделали мощную, с оружием и даже с полной герметизацией, чтобы не было у ребят там, в Чистилище, неприятностей с дыханием, и с камерами внешнего наблюдения по разным спектрам, даже с передачей сигнала для тех, кто оставался на башне контроля, и с кучей самых разных датчиков, в которых пока только Шустерман и разбирается. Но со временем все начнут понимать, что и как эти новые приборчики фиксируют, пока же было решено обкатывать новые прибамбасы в группе Вересаева, даже команду Миры Колбри решили сделать дублирующей. Это в какой-то момент вызвало споры и почти ругань, но теперь Колбри примирилась с подобным решением. Основную работу должен делать Роман с Веселкиной и Шустерманом, который, конечно же, был способен освоить новое оборудование быстрее и эффективнее всех.

Для Ромки это было внове и приятно щекотало самолюбие – чувствовать себя координатором общих усилий и работ, сделаться почти настоящим маленьким командиром, отвечающим за своих подчиненных. И лишь иногда он думал, что со временем это пройдет, исчезнет новизна, и от лишней ответственности придется научиться отбиваться, но пока все было здорово.

Техники, кажется, закончили работу, их бригадир заглянул под металлический диск антигравитационной штуковины последний раз, выпрямился и помахал Ромке, мол – все, свое сделали. В конце коридора появился второй экипаж – Блез, Чолган, Виноградова и Янек Врубель. Они уже были почти нагими, в полетных пси-сетках по телу и в гигиенических поясах. Ромка подумал, что они рановато вышли, у техников, обычного служивого молодняка, существовало естественное для их возраста и положения стремление подсмотреть за голыми антигравиторами, особенно за женским составом. Скорее всего, это служит неиссякаемым поводом для пересудов в их казарме, и в столовых, и на летном поле…

«Сейчас им представился отличный случай подсматривать в свое полное удовольствие», – думал Ромка, – потому что Блезу не терпится приняться за дело. Он даже не думал приостанавливать шаги к машине, а вот Виноградова, конечно, замялась. Но бригадир техников, молодец, прикрикнул на подчиненных, и те убрались из тренировочного зала бегом, хотя один из них так засмотрелся на Наташу, что чуть не грохнулся на бегу. «Хороший знак», – отчего-то решил Ромка и тут же позлился на себя немного за эти бабкины суеверия. Действительно, считалось, если кто-то из технарей упадет или хотя бы споткнется, но не уронит инструмент! – все пойдет отлично, это все признавали. Вот если бы инструменты рассыпались, тогда другой разговор, прямо наоборот это считается, и пришло, кажется, еще от авиаторов, какими они были до эры гравитационных машин.

В пост ввалились, именно так, – начальники. Мзареулов, неизменный Венциславский, барон фон Мюффлинг, генерал Желобов и семенящий Масляков. В лаборатории, подальше от входа и обзорного стекла, в новеньких, только вчера установленных и опробованных креслах-имитаторах уже сидели ребята из четвертого и пятого экипажей.

Как-то незаметно для всех, но вполне упорядоченно и честно, первыми по праву первооткрывателей решили считать команду Костомарова. Вторыми, естественно, ребят Катр-Бра. Третими… тех, кто под водительством Келлерман сходил и вернулся в измененном, чудовищно изуродованном виде, уже нечеловеческом. Как это могло случиться, какие эффекты пространства и переноса физических объектов при этом произошли – гадали теоретики и научники многих серьезных институтов и лабораторий, на это, по крайней мере, хотелось бы надеяться. Следовательно, вот эти, новенькие, получили последующие номера, в этом было что-то жестко-правильное – не списывать, не отрекаться от погибших, хотя кому-то такая практика могла показаться вычурной, надуманной, даже необязательной. Но и сам Ромка считал, что так будет лучше.

Новенькие были в обычных комбезах, но, в принципе, в этих пси-реакционных креслицах для полноты ощущений «нырка» следовало бы находиться в почти полетных, плотно прилегающих к коже во всех местах, даже на кончиках пальцев, обертках, как их еще иногда называли сами антигравиторы. Тогда в этих креслах можно было бы испытывать почти те же ощущения, лишь чуть ослабленные электронными фильтрами, что и ребята, которые собирались уйти в Чистилище. Кстати, и координатору Ромке, по идее, следовало бы тоже пребывать в таком вот обнаженно-подключенном состоянии. Полевые воздействия наравне с физически-контактными тогда давали бы ему едва ли не точное воспроизведение всего, что происходит с работающим экипажем.

По крайней мере, такова была идея с этими креслами. Их еще называли пси-реакционными имитаторами, о таком мальчишки, да и многие взрослые игроманы во всем мире могли только мечтать… Но вот Ромка на это никак не хотел согласиться, у него оставался психологический барьер, не мог он выставляться в голом виде, пусть даже и для пользы дела. Вон и антигравиторы четвертого и пятого экипажей, которых притащили сегодня сюда, тоже не были нагими, а у них отношение к этому куда спокойнее, чем у него, никогда не бывшего даже теоретически членом полетной, тренировочной команды.