Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Странные романы - Чародей звездолета «Агуди»

ModernLib.Net / Научная фантастика / Никитин Юрий Александрович / Чародей звездолета «Агуди» - Чтение (Ознакомительный отрывок) (стр. 5)
Автор: Никитин Юрий Александрович
Жанр: Научная фантастика
Серия: Странные романы

 

 


На кончике высокого стебля горит богатым малиновым огнем яркий цветок, запах обалденный, розы так не пахнут, у них не запахи, а ароматы, а от репейника я ощутил именно могучий сильный запах жизни, силы. Вьются пчелы, бабочки, а когда я подошел ближе, сверху, как груженый вертолет, опустился, надсадно гудя, транспортный медведь с крылышками, распихал всех и присосался к цветку.

– Ну как? – спросил Карелин.

– Красиво, – ответил я. – Как Хаджи-Мурат.

Он коротко взглянул на меня, вздохнул.

– Какие же мы одинаковые, – произнес ворчливо.

– И вы тоже?

– Да. Одинаково мозги устроены? Или одни книги в школе читали? Я тоже сразу подумал: Хаджи-Мурат…

– Как отнеслась Лина Алексеевна?

Он отмахнулся:

– Не замечает. Женский ум – куриный, видит только то, что на ее огороде. А этот за дорожкой, под забором. Просто не увидела, вот и все. Если узрит, конечно, уничтожит. Она у меня – зверь.


Я провел на его даче, он этот комплекс привычно называл дачей, почти весь остаток дня. За мной носят не только ядерный чемоданчик, но и сверхтонкие ноутбуки, я постоянно могу видеть весь свой кабинет, как явный, так и тайный, могу подключиться к телекамерам и понаблюдать, кто и чем занят в министерствах.

Карелин посматривал с грустной улыбкой. В его мудрых глазах я читал, что при этой галдящей толпе, окружающей меня в таких условиях, Иисусом или Буддой не стать, даже Моисеем и Мухаммадом, те уединялись совсем ненадолго, но все же уединялись. Я скромно улыбался, давая понять, что уже стал, теперь только бы закрепить, чтобы не осталось как сотни других прекрасно начатых дел у многих людей, о которых теперь никто не помнит, ибо дел не завершили и великими не стали. История запоминает только успешные, даже о таких грандиозных провалах, как, к примеру, эйнастия, знают только специалисты, так что надо сейчас ломиться вперед, пока гнутся люди Карла. Пока только Мухаммаду удалось лично развить успех и создать державу абсолютно нового типа, я скромно иду по стопам этого великого человека…

Звезды неслышно подрагивали по безумно далекому небосводу, темному с дивной синевой закаленной стали, на восточной части неба вообще стянулись в звездные рои, словно намереваются перелететь в другую вселенную. Карелин проводил меня до машины, обнял дружески, как старый мудрый учитель лучшего и талантливейшего ученика, сказал просто:

– Возвращайся быстрее. Кафедра тебя ждет!

– Начну считать дни, – ответил я со щемом в сердце.

– Помни, президента свергнуть просто… а вот ученого – никогда.

Дверца захлопнулась, машина развернулась и пошла к воротам. Да что там свергнуть, подумал я с прежним щемом в сердце, президент сам оставляет пост, ибо это всего лишь пост, а вот ученый остается им и потом… всегда.


Сердце побаливает уже и сбоку, не только под лопаткой. Не так, как при невралгии, что ошибочно принимается за боли в сердце, а в самом деле в сердце. Я чувствую, как эта сердечная мышца, этот насос для перекачивания крови выходит из строя, как рвутся жилки, нити, ломаются клапаны, недокачивают кровь, а то и качают в другую сторону, так что в глазах темнеет от внезапного отлива, или же, наоборот, приливная волна едва не вышибает глаза, хоть ладонями придерживай выпадающие шары.

Ксения очень неохотно приносит кофе, чаще обычного заговаривает о всяких чудо-таблетках, что разом снимают боль и проясняют мозг. Я отмахиваюсь, любой организм – гомеостат, не любит вмешательства, сам поддерживает равновесие, и если лекарствами толкать в одну сторону, качнется в другую, чтобы восстановить это самое равновесие.

Сегодня с утра включил в кабинете большой экран, телевизоры мне работать не мешают, более того – помогают. Если даже видные писатели, вроде Хемингуэя, творили не в тиши кабинетов, а в людных кафе, то политику просто необходимо ощущение бурной жизни, чтобы не застаивался, всегда в форме, чтобы мозг работал, работал, работал…

Замелькали кадры стреляющих танков, тяжелая артиллерия красиво бьет залповым огнем поверх пальм. Строгий женский голос комментирует деловито, затяжные бои между бушменами и готтентотами перешли, мол, в затяжную фазу. Готтентоты претендуют на новое государство, требуют пересмотреть границы, проведенные в прошлом веке иностранными колонизаторами, в результате чего оказались разрезанными на пять государств. Бушмены, захватившие ключевые посты во всех странах этого региона, отстаивают статус-кво.

Дальше кадры стремительно летящих над самой поверхностью океана, почти касаясь волн, хищных ракет, похожих на самолеты. Ага, армия США нанесла очередной ракетно-бомбовый удар по скоплениям сомалийских сепаратистов. В ответ группа террористов только что привела в действие в американском городе так называемый большой набор террориста: некую нехитрую комбинацию из бомбы и сосуда с заразой. В прошлый раз была сибирская язва, в этот раз город накрыло чем-то похуже…

А вот известие, что по редакциям разослан тайный список Моссада, в котором фигурируют люди, приговоренные тайной израильской разведкой к уничтожению. В списке видные деятели разных стран: политики, ученые, журналисты, банкиры. Правительство Израиля выступило с опровержением, но в арабских странах сразу же начались волнения, а в ряде стран Запада, чьи лидеры оказались в расстрельном списке, нарастают тревога и обеспокоенность…

Американские коммандос встречают ожесточенное сопротивление на востоке Кувейта от последователей шейха Амира и поддержку со стороны партии шейха Нандира. Потери коммандос уже превзошли расчетные, но поимка сбежавшего «пророка» Али Измаила все еще не завершена…

Террористы взорвали два гигантских танкера вблизи побережья Флориды. Ущерб оценивается в три миллиарда долларов, плюс в течение двух-трех лет пляжи на протяжении шести сотен километров останутся непригодными.

Не доезжая до Берлина, пущен под откос поезд, где с величайшими предосторожностями везли двенадцать цистерн радиоактивных отходов. Отравленные потоки попали в ручьи и реки, власти призвали перекрыть водоснабжение, а воду временно потреблять только привозную.

Дальше новости культуры, что-то совсем уж неприличное, деятели культуры прошлого перевернулись бы в гробах, увидев нынешнего клоуна в кресле министра, дальше пойдет спорт, я отвернулся от экрана, пульс перестал колотиться в виски. С изумлением я ощутил облегчение, не сразу сообразил, что подспудно ожидал нечто неприятное, даже страшноватое: новости из Рязанской области.

А Карашахину как будто кто-то из кобызов на ногу наступил в троллейбусе. Или в самый зной взял перед ним в лавочке последнюю бутылку пива. Иначе почему каждый день кладет мне на стол сводку о Рязанской области? Нет, кладет целую пачку, но кобызная бумажка всегда наверху. И прежде чем спихнуть ее в сторону, я успеваю пробежать глазами, Карашахин знает о моем скорочтении, да плюс успеваю не только прочесть, но и усвоить, уложить на полочку, а то и аккуратно разложить по ящичкам: что в долговременную память, а что в кратковременную.

Павлов его поддерживает, хотя у Карашахина не только кобызы на уме, он государственник, а это значит, что интересы государства ставит выше интересов человека, в то время как в развитых странах курс на уничтожение института государства вообще, «пусть люди будут свободны». Об этом пока вслух не говорим, но верха молча и согласованно ведут страны к тому, чтобы человечество перестало разделяться границами, языками, религиями… словом, полная и безоговорочная капитуляция. То есть глобализация, так это называется. Но все-таки правильнее: полная и безоговорочная капитуляция государств, наций, народов, религий и множества культур перед лицом однообразной, но напористой штатовщины.

Еще Громов хмурится об упоминании кобызов. Но Громов вообще готов извести всех кавказцев, для него и кобызы – кавказцы, а в стране ввел бы что-то вроде диктатуры. Государственники, мать их… И все делают вид, что на Рязанщине что-то необычное. Да, кобызов там намного больше, чем, скажем, на Псковщине. Ну и что? Конечно, кобызы привлекают гораздо больше внимания, чем живущие там же украинцы или молдаване. Конечно же, кобызы из-за своей малочисленности больше чувствуют привязанности и симпатии друг к другу, чем те же русские. Русские, напротив, встретившись за рубежом и узнав, что перед ними соотечественник, тут же кривят рожи, отворачиваются и уходят. Кобызы же бросаются друг другу в объятия. Но разве можно им это ставить в вину? Но мы – ставим. А вот если бы они, как и мы, спивались и ползали пьяными рылами в грязи, мы бы ощутили к ним симпатию.

Сегодня Карашахин, не довольствуясь обычным ритуалом, одну из бумаг положил отдельно.

– Господин президент, вот требование главы группы «Фархад».

– Что, палестинские шахиды?

– Не хотите ли прочесть? – ответил он вопросом на вопрос.

– Там две страницы, – бросил я раздраженно. – Если буду все это читать…

– Нет, господин президент, – сказал он ровным голосом, – «Фархад» – это не палестинские террористы.

– А что, чеченские?

– Не угадали, господин президент. Это кобызы. Глава этого «Фархада», довольно экстремистской группировки, потребовал референдума по Рязанской области.

Я вскинул брови.

– По какому поводу?

– Он предлагает ввести по области суд шариата. Или хотя бы в местах компактного расселения кобызов.

Я пожал плечами:

– Но это же бред!

– Не скажите, – заметил Карашахин. – Кроме самих кобызов, в этом вопросе их поддерживает почти половина русских. Женщинам надоело пьянство мужей, а по шариату, за пьянство – порка на центральной площади. По нему же, весьма жестоко наказывают за воровство, даже за хулиганство. Люди ощутили, что под защитой шариата им будет спокойнее…

– Позор, – вырвалось у меня.

– Почему? – вежливо поинтересовался Карашахин. – Люди ищут защиту. Если его не даст закон, будут искать даже у бандитов.

Сердце мое упало, народ жаждет немедленных мер, не понимая, что жестокость обернется жестокостью против них же самих.

Карашахин ждал, я наконец обронил тускло:

– Экстремисты есть в любом народе, как и в любой религии. По экстремистам нельзя судить о народе, из которого они вышли. Вы сами понимаете, что на его призыв никто не откликнется, а муфтии, или кто там у них старший, поспешно от них отбоярятся. Мол, мы – кобызы, а они – бандиты. Нам не придется вмешиваться, напоминать о федеральном законе и прочих неприятных вещах.

Он поклонился:

– Надеюсь, вы правы, господин президент.

В серых бесцветных глазах блеснул на миг и пропал опасный огонек.

Насилие раскололо мир, подумал я горько, а трещина пролегла через сердца политиков. Вот Павлов – умнейший же человек, а считает, что необходимость в насилии не падает, а будет возрастать. Хотя видно же, вся история цивилизации говорит о том, что все меньше насилия и произвола, все больше власть законов… И Карашахин с ним. Постоянно, хоть и очень мягко, подталкивает, настраивает против бедных кобызов.

Это мы сами распространяем о себе слух, что у нас, политиков, нет сердец, что все мы – черствые, циничные и бездушные, как придорожные камни. Пусть о нас думают так, пусть. Зато легче проходят наши законы и поправки к законам, чаще всего продиктованные все теми же эмоциями, чувствами, а не голым прагматизмом, как мы представляемся избирателям.

Политик не может показывать, что у него есть сердце, есть душа, что любит или ценит что-то: этим укажет противникам на уязвимое место, но сам-то знает, что сердце у него есть. Да и у других, оказывается, есть – то одного, то другого увозят со внезапным инфарктом! А у меня этих болезненных мест начинает прибавляться, броня истончается… Рязанская область с ее кобызами – новая боль, которую скрываю даже от себя.

– Нельзя, – проговорил я вслух, – нельзя поддаваться рецидивам из старого мира. Фашизм… соблазнителен!

Ксения переставляла чашки с кофе и бутерброды с подноса на стол, ее кукольное лицо приняло выражение внимания, переспросила мягким обволакивающим голосом:

– Фашизм?..

– Да, лапочка, фашизм.

Она сказала с недоумением:

– Но ведь это было так давно…

– Не так уж, – ответил я с горечью, – не так уж…

– Но тогда же не было компьютеров, – возразила она, просияв. – Даже телевизоров не было!.. Нет, господин президент, никаких фашизмов теперь уже быть не может. Будет что-то совсем другое.

Она ушла, милая, теплая и бездумная, я тупо провожал взглядом ее полные покачивающиеся бедра на длинных ногах, как раз таких, чтобы мне на полусогнутых не мучиться в любимой мужчинами позе, призванная заботиться о моем тонусе, как насчет горячего кофе, так и насчет того, чтобы гормоны сбрасывать до того, как затуманят прекрасно работающий трезвый мозг.

Никаких фашизмов быть не может, как сказала уверенно малолетка… Но, с другой стороны, в ее уверенности может таиться и сермяжная правда. Сама же уточнила, что будет что-то совсем другое. Это мы по старинке все пользуемся терминами, доставшимися из тех давних времен, когда и телевизора, как она говорит, не было… Для них это времена наполеоновского нашествия или Куликовской битвы. И хотя я знаю, что времена фашизма все еще угрожающе близки, мы не настолько от них отошли, чтобы относиться, как к языческим утоплениям младенцев ради урожая, однако правда в том, что фашизм хоть и близко, но уже за спиной, а впереди… что впереди?

Я машинально потер ладонью левую сторону груди. То ли в самом деле боль в сердце, то ли межреберная невралгия, которую все принимают за боли в сердце… Как сказал Чазов, все болезни от нервов.

Ксения заглянула в кабинет, в глазах тревога, успела заметить, что мну левую сторону груди.

– Господин президент…

– Зови, – прервал я.

Она не сдвинулась с места, в глазах тревога.

– Господин президент, к вам Чазов. Говорит, неотложное дело.

Я скривился. Как всякий человек, привыкший быть здоровым, врачей не люблю, боюсь и всячески избегаю. Но я не слесарь, за президентом врачи ходят сами.

Чазов вошел вальяжно, настраивая меня на благодушный лад, но я заговорил сварливо:

– Давайте быстрее, что у вас там. Министры уже собираются, я не могу заставлять людей ждать.

– Можете, – сказал он успокаивающе. – Вы ж президент! А президент все может. Вон как Клинтон Монику… Присядьте, господин президент, у меня к вам только один вопрос…

В руках его появился с непостижимой ловкостью стетоскоп, он приложил к моей груди, прислушался, передвинул. С трубками в ушах он похож на растолстевшего подростка с проводами плейера.

– Ну что там?

– Не нравится мне ваше сердце, – проговорил он наконец. – Очень не нравится.

– А я вам его и не предлагаю, – огрызнулся я. – Мне, к слову сказать, горнолыжным спортом не заниматься.

– Боюсь, – проговорил он, – что скоро из-за стола подняться не сможете. А если сумеете, то инфаркт такой хватит, что не откачаем. У вас же и внутричерепное давление такое, что вот-вот голова разлетится на куски, как противопехотная мина. Эх, Дмитрий Дмитриевич, еще один из Людовиков заявил в свое время: «Франция – это я». В школе нас учили, что это формула абсолютного абсолютизма, диктаторства и прочего тоталитаризма. Но на самом же деле это формула идеального правителя. Правитель должен быть связан сотнями, тысячами, мириадами нитей со страной, чувствовать ее всю. И все, что происходит в стране, должно происходить в нем, в его душе, совести, чувствах и даже в плоти. А что меняется в президенте – должно отражаться в стране. Неслучайно у ацтеков и майя императором выбирали самого сильного и здорового, чтобы олицетворял страну, народ, чтобы пил и ел вволю самое лучшее, трахался, пел и плясал, то есть жил счастливо. А когда старел, тут же убивали и заменяли другим олимпийским чемпионом.

Я посмотрел исподлобья:

– Что, меня уже убивать пора?

– Давно, – ответил он. – У атцеков вы и часа бы не прожили. Вот таблетки я принес, четыре раза в день. Вот эти, синенькие, дважды в сутки: утром и вечером. По две, не забудьте. Это вот микстура… ее только утром. Не до кофе и не после, а вместо. Все понятно? Учтите, я все это повторю Ксении.

– Ладно, – сказал я. – Только не оставляйте на столе, я ж не инвалид еще. Пусть в ящике стола, под рукой.

Он ушел, и минут через пять, ровно столько, чтобы инструктировать Ксению, какие таблетки и сколько раз давать президенту, снова отворилась дверь, Ксения сказала торопливо:

– Господин президент, уже все собрались.

– Вводи, – ответил я по-сигуранцевски.

Глава 6

Они входили разные и в то же время одинаковые: в костюмах от лучших дизайнеров, с одинаковыми сверкающими улыбками: у кого металлокерамика, у кого модный стеклокомпозит, у всех мощный загар, каждый всем видом показывает, что бегает по утрам, отжимается, играет в футбол и, как весь народ, пьет пиво и болеет за любимую команду хоккеистов.

Даже рукопожатия одинаковые: энергичные, но не слишком, мастерски поставленные одним и тем же имиджмейкером. У всех в руках сверхплоские ноутбуки, даже у консерватора Агутина, министра сельского хозяйства, что раньше являлся с толстой кожаной папкой, сейчас планшетка от Тошибы, элегантная и навороченная. Значит, намерен удержаться на посту, учтем. Более того, когда раскрыл ноутбук, там оказался один экран, а на край стола проецировалась призрачная клавиатура. Агутин положил на нее пальцы, понятно, программа отслеживает движения пальцев. Круто, такой комп можно носить в нагрудном кармане.

За последнюю неделю Новодворский провел целую серию выступлений по телевидению, говорил всюду живо, просто и образно, много шутил, порой – слишком раскованно, но народ это обожает, и без того высокий рейтинг вырос еще на три процента. Сейчас в кабинете его приветствуют шумно, даже чересчур, как триумфатора, въезжающего в Рим, где все еще в кресле престарелый император, которому давно пора на покой, давно…

Новодворский хохотнул, сказал, в великом удовольствии потирая белые пухлые руки:

– В России делом не начинают заниматься, пока по жопе не пнут или в анус не поцелуют.

Окунев угодливо хихикнул, многозначительно указал взглядом в сторону Громова:

– Символично, что некоторым людям, для того чтобы выбить дурь из головы, надо дать по заднице!.. Поздравляю, Валерий Гапонович, с возросшей популярностью, хотя куда уж больше! Выше был разве что у Александра Первого или Владимира Крестителя, да и то не уверен…

Громов покосился в сторону премьера, буркнул Каганову достаточно громко:

– Есть в слове «популярность» что-то от задницы… Не пойму только что. А популист – так и вовсе!

Новодворский наконец пробился ко мне, мы обменялись рукопожатиями, я спросил подозрительно:

– Что это вы там язык показывали? Мне или кому?

Новодворский с самым сокрушенным видом развел руками:

– Это я не язык вам показываю, Дмитрий Дмитриевич, это у меня после тех банкетов и приемов печень торчит. Вы же знаете, чтобы упрочить связи, надо столько съесть и выпить! К счастью, теперь пуд соли заменили ящиком коньяка и центнером хорошо прожаренного мяса с лучком и перчиком.

В сторонке Каганов поинтересовался у Забайкальца, нашего министра иностранных дел:

– Правда, что правительство США согласилось на очередную поставку оружия Израилю при таком наглом условии, что Америке будут возвращены Нью-Йорк и Лос-Анджелес?

– Сойдутся на одном Нью-Йорке, – ответил Забайкалец рокочуще. – Я слышал, вы подали предложение, как в этом году стабилизировать рубль? А если получится, то и два?

– Я такое не рискну, – ответил Каганов. – Наш премьер против, а спорить с ним – все равно что мочиться на высоковольтный провод: во-первых, чтобы дотянуться, надо быть достаточно крутым. Во-вторых, результат…

Забайкалец хохотнул:

– Какой же вы демократ? Настоящий демократ никогда не побоится плюнуть в рожу носителю власти. То есть народу. А что такое премьер-министр? Слуга народа.

Новодворский, премьер, показал массивный кулак.

– Показать вертикаль власти? Сразу поменяете на горизонталь секса.

Закончив с рукопожатиями, я широким жестом указал на стулья:

– Прошу садиться. Я знаю, что вы люди очень занятые, постараюсь надолго не задерживать. Перейдем сразу к основному вопросу. Нам удалось ввести в строй добычу нефти на Гнилоболотском… надо бы название сменить… месторождении. Да плюс удачная конъюнктура на мировом рынке. Словом, появились дополнительно к бюджету девятьсот миллионов долларов…

Громов проворчал:

– Долларов? Разве в нашей стране считают не в рублях?

– Но страна получила в долларах, – вступился за меня Новодворский. – Потому речь о долларах. Да и вообще в долларах считать удобнее.

– Да и потратим, как доллары, – поддакнул Окунев. – Кому нужны деревянные? Деревянный рубль воняет!

Громов прорычал:

– А Сахаров – гордость русской нации, знаем-знаем. Продолжайте, Дмитрий Дмитриевич. Простите, что перебил.

– Спасибо за разрешение, – сказал я, – так вот как поступить с этим неожиданно свалившимся почти миллиардом…

– Не так уж и неожиданно, – возразил Каганов. – Мы прогнозировали, что такая вероятность есть. В известных пределах, естественно.

– Но гражданскую войну в Венесуэле никто не мог предсказать, – отмахнулся я. – А из-за нее и такой скачок цен. Хочу напомнить, что дыр в нашей экономике столько, что и сотней миллиардов не заткнешь, так что давайте сразу поумерим аппетиты. Реальнее, товарищи, реальнее!.. Прошу высказываться. Вам слово, Николай Степанович, вы вроде бы готовили какие-то материалы…

Окунев по-вицепремьерьи откашлялся, что значит почти державно, воздел грузную массу хищного динозавра и, опершись передними конечностями о стол, оглядел всех взглядом асфальтового катка.

– Нашему народу уже столько обещано, а ему все мало, – сказал он грузно. – Требует, несознательный, чтобы еще и выполнялось… Так что придется в этот раз отстегнуть на социальные нужды больше, чем планировалось. Иначе чревато боком.

Убийло поморщился:

– Извините, уважаемый Николай Степанович, вас в детстве не роняли, а швыряли. Раз уж такой спрос на нефть, то надо в нефтедобычу жабьи шкурки. И чем больше, тем лучше!

– Не тяните одеяло, – сварливо сказал Шандырин. – Пока те жабьи шкурки заработают, спрос на нефть упадет. А вот если будем платить нашим ученым столько, сколько платим, даже уборщицы из НИИ убегут на Запад. Аднозначна!

Каганов предложил:

– А давайте придумаем новое название Гнилому Болоту? У меня тут пара подходящих вертится… Николай Степанович, не смотрите зверем, я вас боюсь, пра-ативный!.. Все наши заслуги забудутся, а вот поменянное имя останется.

– Идите вы, – предложил Окунев.

– Куда?

– Навстречу пожеланиям трудящихся, – угрюмо произнес Окунев. – Вы уже переназвали нефтедоллар бензобаксом, достаточно. Господин президент, мы больше всех запоздали с реформой военного дела…

Новодворский сказал раздраженно:

– Кому сейчас нужны военные? США берут на себя тяжелую и дорогостоящую миссию по поддержанию мира во всех регионах планеты. Радоваться надо! Они вон за нас Афганистан утихомирили. Вам на пенсию еще не рано?.. Тогда подберем подходящую для вас работу… Ну, соответствующую вашим данным. Русские не способны ни к чему, кроме пьянства и свинства, это однозначно сказал еще Сергей Адамович Ковалев – совесть нации!

– И еще сказал, – мрачно буркнул Громов, – что у нас преступный режим. Вот уже тысячу лет с момента прихода Рюрика. И до того времени тоже был, потому что – русские свиньи, как же иначе? Так что давайте приступим.

Новодворский обогнул стол, я слышал, как в спину пахнуло мясомолочным теплом от его демократически раздобревшей туши.

– Господин президент, – произнес он у меня над ухом, – обращаю ваше внимание, что на Арбате снова замечены люди, продававшие «Майн кампф». Я настоятельно требую ужесточить меры по борьбе с русским фашизмом, русским шовинизмом и русским нацизмом! Весь мир и все прогрессивное человечество не можут допустить, чтобы…

Боль в висках стала сильнее. Нажим демократов становится все мощнее, когда-то они меня дожмут, ведь я сам избран от демократов, я демократ от ушей до пят, сдамся и подпишу приказ о полном запрете издания и распространения литературы, в любой форме связанной с пропагандой… гм… но всякий раз останавливает, что стоит только начать, а там останавливаться трудно, стоит только внести в список труды Гитлера и Ленина, как требуют демократы, как лист начнет расширяться, это неизбежно, потому что Гитлера и Ленина не отделяет от других мыслителей и политиков непреодолимая пропасть, всегда найдутся почти такие же, как Гитлер, только чуть-чуть демократичнее, всего на миллиметр ближе, их тоже придется внести, а затем и тех, кто рядом с этими, нововнесенными…

Смотрят в ожидании ответа. Я собрался с силами и, преодолевая боль в висках, что начала расползаться на лобные доли, произнес как можно тверже:

– Запретами только подчеркнем их силу, их влияние. Если уж демократия, то всякое мнение может быть произнесено вслух. Кто это из вас твердит, что готов отдать жизнь, чтобы даже мнение противника было высказано?

Убийло сказал ехидно:

– Да есть тут один…

Окунев хмыкнул:

– Только он всякий раз добавляет: если это не мнение фашиста, коммуниста или конкурента.

Я закончил, держа голос на том уровне, чтобы не дрогнул, выдавая мою слабость:

– Не нравятся идеи Гитлера? Постарайтесь опровергнуть. Запреты – признание в слабости!

Сигуранцев взглянул на меня пристально.

– А мы, – спросил он негромко, – сильные?

Я огрызнулся:

– Надеюсь.

Он медленно кивнул, все еще не спуская с меня взгляда.

– Я тоже надеюсь, – сказал он со значением.

Каганов вздохнул, заговорил плачущим голосом:

– Ну что вы о каких-то фашистах?.. Ну чем они вам так интересны? Тут о деньгах речь, а вы – о фашистах. Точно – русские, даже деньги вас не заводят, о политике готовы и в постели, ну точно поляки… Я прошу обратить внимание на недостаточное финансирование науки. Добавить надо совсем крохи, но надо! Меньше, чем спроектировать и построить один-единственный боевой самолет.

Я вздохнул:

– Глубокие бреши в бюджете могут оставить и мелкие расходы. К сожалению, к нам опыт пришел вместе с долгами. Вы забываете, что Россия взяла на себя долг всего СССР, в то время как бывшим республикам остались выстроенные на их территориях заводы, фабрики, аэродромы, склады, дороги… Сколько в этом году нам платить? Если бросить всю сумму не только на выплату процентов, но и на уменьшение общей суммы…

Окунев запротестовал:

– Народ этого просто не заметит, Дмитрий Дмитриевич!.. А вот если поставите десяток пивных ларьков – оценят и проголосуют. Ну, за вас уже не получится, так хоть за человека, которого порекомендуете.

– Вы на глазах уходите из лагеря демократов, – заметил я. – Что это с вами? Значит, вопрос стоит так: поступить на благо страны, но народ не заметит и не оценит, или же устроить цирк с раздачей бесплатных пряников на миллион долларов, а остальные девятьсот рассовать по карманам?

– Хорошо бы, – сказал Каганов, – да куда столько? И так карманы рвутся: насовали туда уже столько, в Швейцарии банков не хватает.

Сигуранцев предложил ровным голосом:

– Может быть, перекурим? Никотиновое голодание приводит к алкогольному обжорству. Лев Николаевич, может быть, покурите с нами? Вдруг врачи брешут про каплю никотина?

Босенко сказал язвительно:

– Не шутите с куревом. Одна капля никотина, и нам искать другого министра обороны…

Окунев взглянул без приязни, буркнул:

– Капля никотина yбивает лошадь, а капля Fairy yбивает жиpного хряка.

Каганов сказал примирительно:

– Если капля никотина убивает лошадь, то сколько же во мне лошадиных сил? Эх, уговорили… Пить – вредно, курить – противно, а помереть в таком бардаке здоровым – жалко. Как насчет перекура, Дмитрий Дмитриевич?

Я покачал головой:

– Я взял себе за правило никогда не курить больше одной сигары одновременно. А потом и вовсе бросил. Всем курящим придется выйти за территорию Кремля, здесь, как вы помните, уже не курят. Идите-идите!.. Оставшиеся распределят деньги… справедливо.

Ксения принесла кофе, а потом, глядя на осунувшиеся толстые морды, вздохнула сочувствующе, минут через десять появилась с кучей бутербродов.


Новодворский замер, прислушался, все повернули головы к экрану. Каганов добавил звук, из огромного дисплея в комнату, казалось, летели обломки взорванных автомобилей, окровавленные куски тел, взволнованный голос сообщил, что в штате Колорадо исламскими экстремистами взорван автомобиль возле школы, погибло восемь человек, девятнадцать ранены.

Появилось хорошенькое кукольное личико телеведущей, она затараторила быстро-быстро, волнуясь пышной грудью и закатывая крупные глаза небесно-голубого цвета:

– Сегодня в восемь утра страшное побоище учинил в канзасской школе ученик старшего класса Джон Муглер. Он расстрелял восемь учителей и сорок шесть учеников. Горе родителей не знает предела, на этой почве вспыхнули расовые беспорядки…

Быстро промелькнули смазанные кадры разбегающихся людей, затем камера показала тарзаньи заросли, ведущая прощебетала, что ночью поезд Дели – Ягуси был остановлен неизвестными, всех пассажиров индийского происхождения вывели и расстреляли на обочине. Ответственность за варварский акт убийства семисот сорока трех человек взяли на себя «Львы Пенджаба».

Кроме того, добавила она быстро, только что раскрыта секта сатанистов на севере Юты, совершавшая человеческие жертвоприношения. В течение только последнего года они принесли в жертву семьсот человек, из них триста младенцев. При попытке ареста члены секты оказали сопротивление, которое удалось подавить только при помощи танков. Погибло сорок два полицейских и двенадцать бойцов спецназначения…

Окунев смотрел брезгливо, а когда заговорил, Каганов убавил звук до минимума, хотя Новодворский и бросил на него недовольный взгляд.

– Ну и что? – сказал Окунев. – Кого этим удивишь? Идет война. Что вылупили зенки? Вы что же, всерьез считаете, что новая мировая будет наподобие старых?


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7