Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Северная Аврора

ModernLib.Net / История / Никитин Николай / Северная Аврора - Чтение (стр. 24)
Автор: Никитин Николай
Жанр: История

 

 


      При проверке Андрей смело подал свои документы офицеру контрразведки. Тот поставил на них штамп.
      "Союзное" командование мало беспокоилось о настроениях солдат. Айронсайд считал солдата машиной: "Достаточно поставить ее в соответствующие условия, и она принуждена будет действовать механически". Так же думали и его офицеры, с помощью пулеметов загоняя людей на военную службу.
      Батальон находился под неусыпным наблюдением офицеров и переводчиков, присланных военным контролем. Когда батальон размещался в деревне или в лесу, русские роты по приказу командира сводной Северодвинской бригады генерала Финлесона окружались английскими или американскими частями. В бою за спиной русских солдат должны были стоять английские или американские пулеметчики.
      Солдаты, конечно, сразу поняли, что их хотят использовать как пушечное мясо. Однако русские люди не упали духом. Ненависть к врагу возросла. Большевистские листовки имели успех у солдат. Они с нетерпением ждали того часа, когда смогут направить оружие против своих угнетателей. В каждой роте были созданы пятерки. Их деятельностью руководил подпольный комитет, в который вошли Матвей Жемчужный, сейчас носивший фамилию Черненко, Алексей Коноплев (то есть Андрей Латкин) и Степан Чистов.
      Пропаганда среди солдат велась так искусно, что офицеры не замечали в своем батальоне ничего подозрительного. Айронсайд каждую неделю получал успокоительные рапорты. Он стал считать этот батальон своим детищем, гордился им перед белогвардейским генералитетом, предлагая направить своих офицеров и в другие миллеровские полки. Марушевский и Миллер просили его повременить с этой мерой, которая, по их мнению, "могла" оскорбить национальные чувства русского офицерства". Айронсайд милостиво согласился.
      Он чувствовал себя на вершине славы, забыл уроки Шенкурска и считал, что большевики скоро будут разбиты.
      Из Англии и Америки прибыли новые части. По освободившемуся ото льдов морю пришли транспорты с вооружением. Все это настолько вдохновило Айронсайда, что он собрал у себя в штабе газетных репортеров и торжественно заявил им:
      - Проблема решена. Котлас скоро будет взят! Тогда я предложу перенести базу армии Колчака на север. Наступление будет победоносным. К осени на севере не останется большевиков.
      Он принял парад и остался доволен солдатами, их касками, шинелями, начищенными сапогами.
      После церемониального марша Айронсайд обошел строй. Белогвардейские листки написали, что при этом у него был вид северного Цезаря.
      Днем и ночью по городу, охраняя покой чужеземцев, ходили сводные патрули. Лежавший на письменном столе доклад Ларри убеждал Айронсайда в том, что теперь он действительно является истинным хозяином русского Севера.
      Вот что сообщалось в этом докладе:
      "Архангельск. Июнь 1919 года. Тема: расстрел арестованных. Краткая информация. Не подлежит оглашению.
      Мы, наконец, всюду установили свой порядок. Большевистская организация, наличие которой могло привести к печальным недоразумениям, вроде намечавшихся бунтов как на заводах, так и в воинских частях, например, в 3-м северном полку, теперь разгромлена. После расстрела большевиков, а также иных лиц, заподозренных в большевизме, произведенного в ночь на первое мая, мы произвели вчера новый массовый расстрел (список расстрелянных привожу дополнительно).
      Наличие преступного большевистского ядра приводило к тому, что мы, считаясь фактически хозяевами города и края, в сущности, сидели как бы на вулкане. Путем агентуры я установил, что начиная с февраля сего года в городе работал подпольный большевистский комитет. На некоторых собраниях так называемого "актива" присутствовало иной раз до тридцати человек. Активисты вели в массах неустанную пропаганду, кроме того, ими было выпущено несколько листовок возмутительного содержания. Ими же была организована и подпольная типография.
      Нам удалось выяснить и еще одно немаловажное обстоятельство. Архангельские подпольщики, рассеянные в массах и поэтому трудно уловимые, имели систематическую радиосвязь с политотделом 6-й большевистской армии. Связь осуществлялась через двух моряков-радиотелеграфистов, которые служили на тральщике, стоящем в Соломбале. Один из моряков, двадцатитрехлетний Зотов, был членом подпольного большевистского комитета. Вчера ночью оба моряка в числе других активистов были расстреляны на Мхах, за Немецким кладбищем. Расстрел производила особая сводная команда из наших солдат. Затем руководивший расстрелом дежурный офицер вместе с офицером медицинской службы подошли к яме и произвели от одного до трех выстрелов в тела, которые еще проявляли признаки жизни. К 2.00 были расстреляны все осужденные.
      Подполковник Ларри".
      Несмотря на предпринятые интервентами чрезвычайные меры, Потылихин и Чесноков остались на свободе. Никто из арестованных их не выдал. Подпольная организация была жива. Правда, сейчас приходилось действовать еще осторожнее. Коммунисты встречались друг с другом только в одиночку.
      Как ни хотелось Жемчужному повидаться с Чесноковым или Потылихиным перед отправкой на фронт, он не рискнул придти ни на одну из явок. В тот день, когда батальон грузился на речной пароход, какой-то молодой матрос незаметно передал Жемчужному записку: "Поступили правильно. Не сомневайтесь. Ждем результатов. Максимов".
      Жемчужный понял, что записка от Потылихина.
      За несколько часов до отправки Андрей Латкин и Степан Чистов ехали на грузовике из интендантского склада. Проезжая по ухабистому переулку, машина попала в наполненную водой выбоину и забуксовала. Пришлось остановиться. Машину вытащили быстро. Но заглох мотор. Шофер, открыв капот, принялся искать повреждение.
      Был светлый июньский вечер. Латкин и Чистов вылезли из кузова и отошли в сторону. Над распахнутыми настежь, покосившимися воротами висела табличка с номером дома и названием переулка. То и другое показалось Андрею знакомым. Он вспомнил Базыкина, его рассказы о жене и детях: "Неужели это здесь?.." Только вчера Жемчужный говорил ему: "Эх, повидать бы Шурочку Базыкину... Но если и отпустят в город, все равно зайти не удастся. За мной могут следить: я ведь здешний. Ты дело другое. Кто тебя тут знает? А как хотелось бы подбодрить Александру Михайловну. Поди, томится, бедняжка!"
      Еще находясь в архангельской тюрьме, Андрей узнал, что Базыкин и Егоров умерли в тюремной больнице. Егоров не протянул после Мудьюга и трех дней. Вскоре скончался от цинги и Николай Платонович.
      Заглянув во двор, Андрей увидел девочку в белой пикейной шляпке. Она играла у крылечка с куклой-негритенком. Заметив солдата, девочка с недоумением посмотрела на него.
      - Твоя фамилия Базыкина?
      - Да, - ответила девочка удивленным тихим голоском.
      Андрей оглянулся. Ни одного человека ни во дворе, ни на улице. "Рискну! В случае чего, все равно фронт. Черт с ним!"
      - Степа, - сказал он Чистову. - Подожди меня несколько минут. Потом расскажу, в чем дело...
      Он подошел к девочке:
      - Мама дома? Проводи меня.
      Шагнув через порог, Андрей увидел молодую женщину, сидевшую за столом и чистившую селедку.
      Шурочка вскочила, вытирая руки о передник. Яркие пятна выступили на ее бледных, худых щеках.
      - Не бойтесь меня, - сказал Андрей. - Я Латкин...
      - Латкин?.. Андрей? - растерянно прошептала Шура. - Я слыхала о вас... Вы были с Колей на Мудьюге? Садитесь...
      - Простите... мне некогда. Я на секунду.
      Загорелый, подтянутый солдат с кокардой на фуражке и с погонами на плечах произвел на Шуру странное впечатление. Она испугалась его.
      Почувствовав это, Андрей взял Шурочку за руки и крепко сжал ее задрожавшие тонкие пальцы.
      - Александра Михайловна, не бойтесь меня. Не обращайте внимание на эту форму. Так надо... Я должен был навестить вас... и сказать, что умер он, как подобает большевику и герою.
      Шура опустила голову.
      - Мне так и не удалось увидеться с Колей, - сказала она и заплакала. Ведь я тоже была в тюрьме... Меня выпустили недавно, в апреле... за отсутствием улик. И дети там со мной были. Вот старшая до сих пор оправиться не может, все кашляет, болеет... - и она показала на кровать, где лежала худенькая девочка с изможденным лицом.
      - Не надо плакать, Шурочка... - мягко сказал Андрей. - Простите, что я вас так называю. Так всегда говорил Николай Платонович. Я почему зашел? Николай Платонович просил меня, если выживу, обязательно навестить вас. А сегодня сама судьба привела меня к вашему дому.
      - Подождите, Андрей! Я сейчас угощу вас чем-нибудь...
      - Ничего не. надо, - поспешно возразил Андрей. - Мы сейчас уходим на фронт. Я пришел только сказать вам... Для меня образ Николая Платоновича никогда не померкнет. Да и не только для меня одного. Прощайте... Я не могу задерживаться.
      - Спасибо, что исполнили просьбу Коли, - сказала Шура. - Мы все вынесем... И непременно победим!
      - Непременно, Шурочка! - отозвался Андрей уже с порога.
      Через несколько дней после приезда на Северную Двину батальон был расквартирован по деревням вокруг селения Двинский Березник.
      Стояли томительно длинные дни. Солнце почти не заходило. В короткие воробьиные ночи небо мутнело, как вода, забеленная молоком. Среди солдат только и было разговоров, что о предстоящем восстании. Внешне все держались по-прежнему спокойно. Но лающие, картавые команды на английском языке с каждым днем вызывали у солдат все большее бешенство. Андрею и Жемчужному приходилось успокаивать людей.
      В полку существовали две власти: явная и тайная. Получив какое-нибудь распоряжение, солдаты прежде всего докладывали о нем одному из членов своей ротной пятерки. Интервентам лихо козыряли, пели в угоду переводчикам похабные песни, по вечерам хором читали "царю небесный". В воскресенье плясали под гармошку. А по ночам в сараях велись приглушенные разговоры, мгновенно стихавшие, когда приближался кто-нибудь, из офицеров.
      В подготовку к восстанию были уже вовлечены все роты первого батальона. Второй батальон еще находился в Бакарице.
      Андрей на воздухе окреп, разрумянился, посвежел.
      Попав на фронт, Латкин своими глазами увидел, как интервенты под предлогом реквизиций беззастенчиво грабили крестьян, отправляя пушнину и меха в Архангельск, а оттуда - за границу. Особенно отличался этим батальонный командир Флеминг, за полмесяца наживший себе большое состояние. Крестьяне так ненавидели его, что он не ложился спать без охраны и для храбрости целыми днями хлестал виски. Солдат он подвергал бесчисленным наказаниям, надеясь таким образом внушить им страх и парализовать их волю.
      За избой комендантского взвода на полянке были вбиты в землю железные колья. Провинившихся русских солдат раздевали донага и, распластав по земле, привязывали к этим кольям на съедение комарам.
      Солдаты с жадностью прислушивались к далеким выстрелам, доносившимся иногда с Двины. Когда в Березниковский порт возвращались покалеченные английские речные канонерки и мониторы, насупленные лица солдат прояснялись, и членам ротных пятерок опять приходилось успокаивать людей, чтобы они не навлекли на себя подозрений. Нужно было дождаться, когда полк повезут к передовым позициям.
      Это случилось в июле.
      Среди людей роты особое внимание Андрея привлек молодой солдат Фисташкин. Он ни с кем не заговаривал, неохотно отвечал на вопросы и всегда держался в стороне. Никто не решался поговорить с ним в открытую, и Андрею пришлось взять это на себя.
      Только что прошла вечерняя июльская гроза.
      Андрей и Фисташкин сидели в окопе.
      Полузакрыв глаза и прислонившись спиной к глинистой стенке окопа, Фисташкин тихо напевал старинную протяжную, архангельскую песню:
      Эх ты, участь моя, участь,
      Участь горькая моя...
      До чего ты меня, участь,
      В эту пору довела.
      Довела ты меня, участь,
      До горюшка, до беды,
      До такой беды несчастной,
      До Немецкой слободы...
      Как во этой во слободке
      Жил я, парень молодой...
      Из блиндажа вышел лейтенант, командир роты.
      - Молчать! - крикнул он Фисташкину и со всего размаха ударил его по щеке.
      Фисташкин охнул от боли. Андрей перехватил его взгляд, брошенный на лейтенанта. В этом взгляде было столько ненависти, что Андрей внутренне усмехнулся. "Э, брат, - подумал он, - ты, кажется, только на первый взгляд такой тихий..."
      - Открыть стрельбу по большевикам! - приказал лейтенант Андрею.
      - Есть открыть стрельбу по большевикам, господин лейтенант! - громко повторил Андрей.
      Ротный командир ушел. Мгновение подумав и покосившись на Фисташкина, Андрей дал пулеметную очередь по болоту.
      Фисташкин улыбнулся.
      - Вот как надо, видел? - сказал Андрей. Солдат боязливо огляделся и кивнул.
      - Не робей, Фисташкин, - весело проговорил Андрей, хлопая парня по плечу. - Здесь, по эту сторону фронта, тоже есть советская власть. Нас много, и никакие иноземные сволочи нам не страшны! Ну, подыми голову. Выше голову! - уже командуя, сказал он. - И посмотри мне в глаза... Не выдашь? Имей в виду, если со мной что-нибудь случится, и тебе плохо будет. Товарищи отомстят. Так и заруби себе на носу! Понял?
      - Понял, - ответил солдат.
      - Чего ж ты дрожишь? Смотри, как вся наша рота дружно живет. А ты что?
      - Страшно, товарищ Коноплев... Вдруг кто-нибудь узнает.
      - Никто не узнает, если будешь держать язык за зубами.
      Он протянул руку за бруствер:
      - Там советская власть... Ждет нас.
      - А наказанья нам не будет? - осторожно спросил Фисташкин.
      Андрей вынул из кармана листовку, привезенную им еще из Архангельска:
      - На, читай! По этому пропуску целая рота, даже полк может перейти.
      Фисташкин прочитал листовку и вернул ее Андрею.
      - Я уже читал ее, давали. А это верно, товарищ Коноплев?
      - Конечно, верно. Неужели тебе самому не совестно гнуть спину перед иностранными офицерами? Как он тебя сейчас саданул! До сих пор щека горит.
      - Я ночей не сплю, - глухо сказал солдат. Все думаю: придет Красная Армия, что я скажу?
      - Встать! - раздался у них за спиной голос переводчика.
      По окопу шел командир батальона, высокий, дородный Флеминг.
      - Что за разговоры? - спросил он по-английски.
      - Сказку рассказываю, - по-русски ответил Андрей.
      - Скас-ска?..
      Андрей спокойно усмехнулся:
      - Про Иванушку-дурачка.
      Ничего не понявший Флеминг с презрением посмотрел на Латкина.
      - Молчать! - крикнул он.
      Это было единственное русское слово, которое от него можно было услышать.
      Вечером рота была отведена на отдых в деревню Труфаново. Оружие у солдат отобрали. Согласно распоряжению Флеминга, они должны были получить его только при выходе на позиции.
      Люди бродили по деревне. Несколько солдат стирали на речке белье.
      - А что, Степан, - спросил один из них, обращаясь к Чистову - Коноплев у нас вроде комиссара? Али Черненко?
      - Бог знает, - лукаво ответил Чистов. - Может, один из них комиссар, а другой командир. Мы, ребята, при начальниках, беспокоиться нечего.
      - Я сегодня с Коноплевым говорил, - сказал Фисташкин. - Он нас выведет к своим.
      - Ясно, выведет! - горячо подтвердил молодой солдат с лицом, усыпанным веснушками. - Меня что грызло: хоть камень на шею да топись. А теперь не пропаду. Выйдем!
      После того, как люди поужинали, лейтенант вызвал к себе Андрея и приказал ему явиться к командиру батальона.
      Во дворе избы, где расположился штаб, Андрей увидал нескольких унтер-офицеров и солдат из разных рот. Все это не предвещало ничего хорошего. От командира батальона с какой-то бумагой в руках вышел Жемчужный. Лицо его было бледно. "Чем он так взволнован?"- подумал Латкин.
      Оглядевшись по сторонам, Жемчужный отвел Андрея за сарай и сказал ему на ухо:
      - В деревне Арсентьевской бунт... - Он снял фуражку и хлопнул ею о колено. - Ой, мамо! Они все так заняты этим, что лучше времени не выберешь. Сегодня в ночь, Андрейка, нам надо переходить линию фронта...
      - Я готов, - решительно сказал Андрей.
      - А рота?
      - Тоже готова.
      Жемчужный стоял молча. На лбу его обозначились глубокие морщины. Он повертел бумажку в руках.
      - Это, знаешь, что? Завтра в наступление... С утра. Нам фартит. Значит, сегодня дадут оружие. Иди в канцелярию, тебя за этим и послали. От, палачи! - с ненавистью сказал он, увидев группу интервентов. Это были стрелки, вразвалку шагавшие по дороге с сигаретками в зубах. - На подавление.
      - Значит, сегодня?.. - задумчиво сказал Андрей.
      - Сегодня, - басом отозвался Жемчужный.
      - Еще бы недельку. Тогда и второй батальон прибыл бы. Вместе пошли бы, Матвей.
      - Рано заварилась каша. Ничего не поделаешь! Ждать нам нет расчету. У ребят уже терпенья нет.
      - Когда пойдем?
      - Часа в три ночи. Самое подходящее время. Я еще зайду к тебе.
      Они разошлись. Андрей получил приказ, вернулся к себе в роту и передал его лейтенанту. Тот распорядился приготовить оружие. Взводные были посланы за патронами.
      В Арсентьевскую поскакал отряд офицеров, предводительствуемый Флемингом. Командир батальона был, как всегда, пьян.
      Перед отъездом он осведомился о состоянии людей. Ему доложили, что в батальоне все спокойно.
      Приближалась белая ночь. На горизонте вспыхивали голубые зарницы.
      Как только стало пригревать солнышко, парик Нестеров простился с Любкой и Фроловым.
      - Нет, други, - отвечал он на их уговоры остаться в Шенкурске, - не держите меня. Зря! Я ведь тоже упрям да норовист. Я слово дал Павлину Федоровичу. Чем способен, тем и посодействую.
      С помощью мужиков он перебрался через линию фронта, а затем шел, уже не скрываясь, вместе со своим поводырем - десятилетним Володькой.
      - Ты, сирота, не бойся... - успокаивал он мальчика. - Слушай лучше, как птицы поют! Птицы малые и то головы не вешают, а ведь мы с тобой мужики. Я больше всего дятла люблю. Одна песня: "Стук, стук". Долбит с утра до ночи. Бери пример с этой птицы - и счастлив будеши на земли. Да, сирота! Придет осень - отдам тебя в школу...
      Ночевали они в деревнях. Тихон беседовал с крестьянами, рассказывал, что случилось с ним на Ваге, что делалось в Шенкурском уезде, пока его не освободила Красная Армия.
      - Главное, ребята, - говорил старик, - не подчиняйся иноземцам. Нечего бояться: смелым-то бог владеет. Сковыривай нарыв да горячим железом прижигай. Тогда и Красная Армия справится скорее.
      Если появлялся патруль, старика прятали.
      Так бродил Тихон Нестеров из деревни в деревню, не зная ни страха, ни усталости. Однажды, когда он находился в деревне Арсентьевской, туда прискакал канадский зонный патруль и приказал всем мужикам запрягать лошадей и немедленно отправляться в Двинский Березник. Мужики отказались. Канадцы стали угрожать оружием. Мужики стояли на своем. Тогда солдаты открыли огонь. Несколько человек было ранено, одна девушка убита наповал. Не вытерпев этого, крестьяне схватили колья и бросились на солдат.
      Канадцы ускакали.
      ...Через два часа Арсентьевская, оцепленная сводным отрядом интервентов, была подожжена с двух концов и уже пылала. Скот, выпущенный из хлевов и тоже окруженный солдатами, топтался на болоте. Испуганно мычали коровы, жалобно блеяли овцы. Солдаты гнали по дороге к Березнику табун крестьянских лошадей. На околице деревни был свален в кучи вытащенный из домов крестьянский скарб. Тут же толпились ограбленные крестьяне. Слышались плач, крики, вопли. Черный жирный дым поднимался над горящими избами и расстилался повсюду.
      Американские и английские офицеры во главе с Флемингом, стоя на дороге, наблюдали за пожаром. Они громко хохотали, показывая на обезумевших от горя, рыдающих старух.
      Тут же, на дороге, со всех сторон окруженная конвоирами, в мрачном молчании стояла группа арестованных крестьян, среди них был и Тихон Нестеров.
      Один из американских офицеров, здоровенный рябой парень с наглой улыбкой говорил арестованным:
      - Сами виноваты! Эх вы, темные головы. Заработали себе три аршина?
      - Молчи, пес!.. - крикнул Тихон. - Мы знаем, за что гибнем. За родную землю, за народ! А вот за что ты подохнешь, собака? А ведь подохнешь!
      Переводчик ударил его по лицу стэком. Но старик, словно не ощутив удара, только тряхнул головой.
      - Кто это? - спросил у переводчика Флеминг.
      - Не знаю... Неизвестный бродяга. Прикажете расстрелять?
      - Да, - сказал Флеминг.
      - К речке!
      Тихон, конечно, ни слова не понял из этого разговора, но почувствовал, что его ждет смерть. Он не испугался: "Сыт, пожил!.." Ему хотелось одного умереть спокойно, твердо, ничем не унизить себя перед обнаглевшим и презренным врагом.
      Когда солдаты подошли к нему, он замахнулся на ,них палкой и гневно закричал:
      - Никуда отсюда не пойду, хоть волочи. Стреляй на людях! Прочь от меня!
      Среди арестованных раздались возмущенные возгласы. Услышав их, Тихон встрепенулся всем телом.
      - Мужики, не робейте, не падайте духом! Крепко стойте за советскую власть! Скоро будет конец псам смердящим... Прощайте, мужики... - высоким, звонким голосом крикнул Тихон. - Бог с вами! Любка... батьку не забывай...
      Перед его мысленным взором возникли Любка, Павлин Виноградов, комиссар Фролов... Он вспомнил сына...
      Флеминг выстрелил. Взмахнув руками, старик упал. Флеминг подбежал к нему и еще несколько раз выстрелил в мертвого.
      В избах, где размещались солдаты первого батальона, вовсе не было так спокойно, как казалось офицерам Флеминга.
      Солдаты готовились к предстоящему выступлению. Подпольный комитет обсуждал маршрут прорыва. Предполагалось, что, пройдя линию окопов, люди разойдутся по лесам, затем выйдут к назначенному месту. Были выбраны командиры рот и взводов.
      На исходе второго часа ночи Жемчужный зашел к Андрею. Андрей сидел, окруженный солдатами своей роты.
      - Не выдержать и Колчаку, - говорил он. - Вот "Северное утро" пишет, что у Колчака хорошо. А на самом деле Сталин еще весной разбил колчаковцев. Про Питер тоже писали, будто он взят. А Сталин в Питере! Это я знаю точно... Ничего у интервентов не вышло. И не выйдет. Много раз нападали на Россию иностранные грабители и каждый раз получали по шапке.
      - И по зубам... - зычно прибавил Жемчужный, заглянув в сарай. Здорово! Ну как тут у вас?
      - Подсаживайся, - проговорил Андрей, - Вот, поужинали да беседуем помаленьку... Не спится.
      Люди сидели на сене. В ногах у них стоял котелок с кашей, но до нее никто не дотрагивался.
      - Рады, ребята, что аврал? - возбужденно заговорил Жемчужный. -Дождались дня! Только подумайте: к своим пойдем. Одно приказываю: без паники! Ясно? Держаться всем по-флотски, гордо! У вас все в порядке?
      - Все, - сказал Андрей.
      - Как услышишь залпы, начинай. Я ровно в три подыму свою роту. Ну, братва... За власть Советов!
      Жемчужный встал и пожал всем солдатам руки. Лица у людей были серьезные.
      - Офицеров арестовать. Если будут сопротивляться, распорядитесь по-кронштадтски!
      Он рубанул рукой и вышел.
      Андрей пошел проводить его. На горизонте полыхало зарево.
      - Арсентьевская горит, - со злобой сказал боцман. - Ну, сынку... Недолго им теперь властвовать!
      Тряхнув Андрею руку, он не спеша зашагал по деревенской улице.
      "Неужели я скоро всех увижу: и Фролова, и Любку, и Валерия? -думал Андрей, провожая глазами сильно поседевшего, но все еще крепкого и чубатого боцмана. - Неужели доживу?" - Он поймал себя на том, что не вспомнил о матери: "Что с нею? Ах, мама... Отбился твой сынок от тихой жизни. Не узнала бы ты меня!"
      После карательной экспедиции Флеминг приехал в Двинский Березник с докладом к бригадному генералу Финлесону. Сели играть в поккер. Генералу везло. Флеминг повышал ставки. Вдруг раздались далекие одиночные выстрелы, затем донеслась заглушенная расстоянием пулеметная очередь.
      Финлесон прислушался.
      - Это со стрельбища, - спокойно сказал Флеминг. - Вчера привезли новое оружие. Пробуют, очевидно.
      Канонерская лодка "Хумблэр", стоявшая на Двине, также услышала выстрелы. Но берега реки были спокойны. Все словно замерло. На канонерке тоже решили, что идет пристрелка оружия.
      Все выяснилось только после того, как на берегу появился раненый офицер одной из рот. Он подполз к реке. "Хумблэр" выслал ему шлюпку.
      Насмерть перепуганный, трясущийся от страха капитан рассказал, что присланный на Двину русский батальон восстал. Офицеры, спавшие по избам, обезоружены и связаны. Перестрелка была с теми из них, кто сопротивлялся. Батальон, руководимый большевиками, направляется к линии фронта...
      В телефонной трубке что-то трещало. Раздраженный Ларри плохо слышал голос генерала Финлесона и никак не мог поверить случившемуся.
      - Но позвольте, - кричал он, - неужели никто не мог остановить их?!
      - Их преследует конная пулеметная команда...
      - Как же им удалось прорваться?
      - С большими потерями. Сейчас несколько аэропланов бомбят лес.
      Ларри бросил трубку и поехал к Айронсайду.
      Об отряде Хаджи-Мурата Дзарахохова, врезавшемся в глубокие тылы противника, ходили легенды. Хаджи-Мурат громил штабы интервентов, снимал секреты и засады, уводил обозы, лошадей и все свои трофеи раздавал беднякам. Особенно он славился ночными набегами. Прослышав, что в окрестностях появился отряд Хаджи-Мурата, интервенты не спали по ночам.
      В ту ночь, когда русский батальон прорвался сквозь линию фронта, отряд Хаджи-Мурата вместе с приданной ему командой разведчиков застрял в прифронтовом местечке.
      Горцу не спалось: болела раненая нога. Он расхаживал по избе, не находя себе места.
      В сенях послышались чьи-то осторожные, мягкие шаги. Затем скрипнула дверь в избе. Хаджи-Мурат обернулся. На пороге появился стройный боец с длинными белыми кудрями, выбивающимися из-под кубанки.
      - Что, Любка?
      - В лесу ухает... Что-то деется! - голос у Любки был тревожный.
      - Какое нам дело! Там наших нет, - равнодушно ответил Дзарахохов.
      Любка ушла. Но Хаджи-Мурат стал прислушиваться. Минут десять все было спокойно. Пели петухи, в сенях возились куры. Стреноженные лошади бродили вдоль канавы и хрупали траву. Вдруг вдалеке, за синей грядкой леса, раздался глухой взрыв.
      "Бомба!" - подумал Дзарахохов.
      Надев очки, он разбудил спавшего на полу Акбара:
      - Вставай! Кого-то бомбят за лесом... А наших там нет.
      - Бежит кто-нибудь. Может быть, преследуют? - позевывая, проговорил ленивый Акбар.
      - Преследуют? - Старик вскочил. Эта мысль не приходила ему в голову.
      - Подымай взвод! Поедем, посмотрим.
      Через несколько минут по лесной тропке мчалась группа всадников. Впереди скакал на своем Серко Мурат. Сзади на телеге вместе с товарищами по разведке ехала Любка.
      Выбравшись на озаренную утренним солнцем лужайку, всадники увидели стрелковую цепь. Она залегла в межевой канавке, проходившей вдоль густого, разросшегося заказника, и отстреливалась от прятавшихся за бугром вражеских пулеметчиков.
      Любка быстро оценила положение.
      - Мурат! - сказала она. - Ведь ребята, как бог свят, к нам прорываются. Неужто дадим живым людям погибнуть? Да нас на том свете за это калеными крючьями!..
      Она стала торопливо снимать с телеги свой пулемет.
      Противник открыл беспорядочный огонь. Над головами всадников засвистели пули. Серко взвился на дыбы и поскакал назад. Всадники последовали за ним.
      Сделав несколько скачков, Серко упал на передние ноги, затем повалился на бок, придавив Хаджи-Мурата. Горец с трудом выбрался из-под лошади. Серко заржал, по телу его прошла судорога, и он распластался на земле. Это был любимый конь Хаджи-Мурата.
      Горец сел на пень и закрыл лицо руками.
      - Ну, дядя, заснул что ли? - закричала Любка. - Ведь стрельба идет!
      Хаджи-Мурат будто ничего не слышал. Просидев безмолвно несколько минут, он встал и сказал Акбару:
      - Отдай мне твоего Шайтана! А ты, Любка, со мной поедешь. Пулеметы на вьюки!
      Впереди снова ахнула бомба.
      Всадники рассыпались по лесу и через четверть часа зашли в тыл противнику.
      - Мы обрушимся на них, - сказал Любке Хаджи-Мурат, - а ты открывай по бугру огонь.
      - Есть! - отозвалась Любка.
      - Орлята, за мной! - скомандовал Мурат всадникам, обнажая шашку, и бесстрашно направил своего коня прямо на пулеметы врага.
      Внезапное появление конников перепугало интервентов. Джигиты неслись на них, с гиканьем обнажая шашки.
      - Мурат идет! - закричали кавказцы своими гортанными голосами.
      Впереди всех мчался старик в черном бешмете и черной папахе. Левой рукой он дергал поводья, горяча лошадь. В правой сверкала шашка. В зубах была зажата трубка.
      Пули свистели вокруг Хаджи-Мурата, он словно не чувствовал этого.
      За ним, рассеявшись по всему полю, в таких же черных бешметах и папахах скакали джигиты.
      Любка с исступлением стреляла по вражеским пулеметчикам.
      Те бросили пулеметы и с криками: "Мурат..." - кинулись врассыпную.
      Тогда рота Андрея поднялась из канавы. По всей лужайке замелькали шинели стрелков, бегущих со штыками наперевес. Некоторые открыли стрельбу по бугру.
      Еще через четверть часа стычка была кончена. Джигиты захватили много пленных. В полуверсте от лужайки всадники обнаружили и роту Жемчужного.
      Грязные, измученные люди бросались навстречу джигитам. Пошли объятия, расспросы, рассказы.
      - Перейти фронт было еще не так страшно, - говорили солдаты своим спасителям. - Мы уничтожили их пулеметные гнезда!.. Все предусмотрели. Но вот, когда по пятам пошла ихняя конно-пулеметная, дело стало хуже. Либо беги, либо отстреливайся. Черта с два от коня убежишь! А тут еще бомбы.
      - Он вас в болото загонял, - сказал Хаджи-Мурат.
      - А черт его знает!
      - Перехватал бы, как рябчиков.
      - Нет, не перехватал бы. Я шел на помощь... - сказал Жемчужный. - А где Коноплев? - спросил он, оглядываясь. - Где мой сынку?

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27