Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Черный доктор (рассказы)

ModernLib.Net / Отечественная проза / Нетребо Леонид / Черный доктор (рассказы) - Чтение (стр. 7)
Автор: Нетребо Леонид
Жанр: Отечественная проза

 

 


      - Оказывается... - Светлана сдула пепел, как обычно, на себя, в этот раз он рассыпался серой пудрой по светлой, Андрею показалось, чуть дрогнувшей коже, и грустно продолжила, глядя в сторону: - Андрей, ты знаешь, как меня девчонки в комнате прозвали? Леди Холидей. Твоя, Андрей, леди выходного дня или, точнее, свободного дня. Мне обидно, Андрюша, меня это перестало устраивать... Пятый курс...
      - Что ты предлагаешь? - Андрей автоматически произнес эту фразу, которая могла означать начало обороны, или, наоборот, капитуляции на каких-то взаимовыгодных условиях, но на самом деле ничего тогда не обозначала. Осознанно же, пользуясь повисшей паузой, вызревала паническая мысль, похожая на катастрофически тяжелеющую каплю: все пропало: спокойная жизнь, ощущение надежности, предсказуемости... То, что давалось целые годы легко, и поэтому, казалось, ничего не значило, - на глазах разрушаясь, обретало меркантильный, дорогой смысл. Да, Светлана порой неделями пропадала, в основном, по безразличной воле Андрея, в каких-то кампаниях, общежитиях, квартирах. Но тем не менее оставалась близко, нужно было только, не открывая от лени и уверенности глаз, пошарить рядом рукой.
      Она ответила ему словами, которые не попадали в следы его мыслей, но имели то же самое направление - они были о драгоценном Андрее, единственно о нем и ни о ком больше. Эту жертвенную адресность он тогда стыдливо заметил, и ему даже стало впервые жалко Светлану.
      - Тебе нужно менять имидж, Андрей, - она сказала это несколько легковесно, даже развязно, но в то же время по-матерински напутственно. Кому ты такой нужен, кроме меня идиотки? Посмотри на себя в зеркало. Трын трава - рохля!... - Ее явно понесло, но Андрей, как оглушенный горем и при этом загипнотизированный обаянием ее многолетней, бескорыстной дружбы, внимал совершенно серьезно всеми уровнями своего молодого, еще гибкого, еще восприимчивого сознания. - Стань более решительным и отчаянным, стань орел-мужчиной. Понаблюдай за болгарами с транспортного - отбою от наших дур нет!... Ладно, - она встала, лихо отщелкнула окурок в кусты, а потом нарисовала в воздухе аналогичный, но нежный, падающим кузнечиком, щелчок по носу Андрея, от чего он даже зажмурился, - короче, стань, к примеру... Ну, что ли, - Андерсоном: имя Андрей, имидж - Андерсон.
      И она ушла тогда - не насовсем, не исчезнув. Просто резко и бесповоротно трансформировалась ее суть. Под воздействием такой метаморфозы, а также сказанных последних фраз еще "той", до превращения, Светланой, а потому значимых, как заклинание, - Андрей, подобно удачно закодированному, стал быстро превращаться в Андерсона.
      2.
      Одна из самых дорогих фотографий в родительском альбоме: лихой офицер царской армии, с кудрявым чубом из-под форменной фуражки, усы черными кольцами, смелый, слегка ироничный взгляд, - жених; одна рука покоится на резном стуле с высокой спинкой, на которой сидит красивая грустная невеста с веером, тонкие руки в высоких белых перчатках. Это прапрадедушка и прапрабабушка Андрея по линии матери. О них почти ничего не известно. Были и все. Начало века... Какая-то нерусская фамилия... Кажется, он, этот, наверное, если судить только по запечатленному фото-мгновению, неулыбчивый поручик, ушел добровольцем в армию барона Врангеля, где сгинул в безвестности... Очень хотелось, чтобы "пра" были какими-нибудь известными людьми - дворянского происхождения или артисты... Тогда бы к Андрею, их потомку, было другое отношение, да и сам он ощущал бы себя по-иному - более уверенно, внимательнее бы относился к своим корням. А так: бабушки-дедушки, дяди-тети - ни спортсменов, ни дипломатов, ни-ни... Поэтому - что его держало в родном городе после одиннадцатого класса? Ничего: сорвался, как перекати-поле, и уехал без всякого сожаления. Кем уехал? Просто Андреем, плюс среднерусская фамилия, плюс "средний балл" в аттестате, плюс еще несколько формальных параметров...
      ...Он принял предложенную, возможно, в шутку, великовозрастной баловницей Светланой формулу: имя - имидж.
      Нет, дело, конечно, было не в том, кому он такой нужен, посмотри на себя в зеркало и так далее. С этим, как раз таки, все обстояло нормально. После разговора со Светланой Андрей впервые серьезно задумался над своим образом, который, как показалось после недолгих размышлений, и определял его место, как и место каждого, в среде обитания: не имеет значения, что у тебя внутри - тебя принимают согласно твоему поведению, которое есть зримая форма образа. Ты можешь совершать видимое другому глазу действие легко, с большим запасом, экономя ресурсы, и наоборот - с великим напряжением сил, на грани возможностей, либо даже имитируя, всего лишь рисуя его, - но именно увиденное, или воображенное увиденным, "от и до" будут границами, очерками твоего образа. Андрей был откровенен сам с собой, поэтому понимал, что ему больше подходит английское слово "имидж" - в котором для русского человека больше маскировки, это как бы подделка под реальный образ. Что ж... Говорят, иногда способ становится сутью - посеешь привычку, пожнешь характер. Впрочем, как он уже вывел для себя, это не является важным. Главное во всей его намеченной "перековке" - добиться определенного отношения окружающих. Ведь впереди еще целая жизнь, в которой нужны острые локти, боксерский нос без костей и крепкие зубы. И он слепит, воспитает себя таким, как сказала Светка, - орел-мужчиной!... Тем более, что кое-какая база имеется: здоровье - дай бог каждому, метр восемьдесят пять росту плюс третий, правда еще детский, со школы, разряд по вольной борьбе.
      Он набросал стиль поведения: уверенный, смелый, решительный. Все поступки - наотмашь, до конца, без остатка, чего бы не стоило. Смотрел на себя со стороны - сошедший с древней пожелтевшей фотографии царский офицер. То ли немецкая, то ли французская фамилия. Но - русский. Рано или поздно гены дадут о себе знать... Он заметил, к радости, что многое стало удаваться неожиданно быстро, и, что самое приятное, ему показалось, он стал внутренне изменяться. Поначалу было жалко тех людей, которые на себе стали испытывать его крутость, которые раньше знали его другим, более мягким, более терпеливым и терпимым человеком. Его изменения до боли неожиданны для них, но Андерсон, понимая это, топил свою жалость, как топят "из гуманности" нежелательного котенка, в глубине души надеясь, что люди скоро привыкнут к новому имиджу и перестанут страдать от его проявлений, которые усугубляются предыдущими знаниями - о прежнем Андрее.
      Светлана так и не прибилась ни к какому надежному острову и "доплывала" пятый курс рядом с... Андерсоном - с Андреем, осененным свежим имиджем. Для окружающих в их отношениях ничего не поменялось. Сами же они знали, что стали более чем друзья - они стали компаньонами, отношения которых зиждутся не на чувствах, ненадежных в силу своей воздушной, капризной сути, а на договорном фундаменте, трезво заложенном: мы нужны друг другу, но при этом абсолютно свободны. Светлана шутила, применяя формулу из диамата: свобода это осознанная необходимость... И грустно добавляла, что после защиты диплома придется ехать вслед за Андерсоном, куда он, туда и она, - в силу этой самой заносчивой, но порой такой беспомощной, "осознанной" мадам.
      Да, все началось со Светика, все-таки чудной, необычной девчонки. Но перелом произошел в ресторане - центральном кабаке города, куда они со Светланой стали частенько наведываться, следуя настойчивым пожеланиям нового имиджа.
      ...Тот визит с самого начала был несколько необычен по сравнению с предыдущими. Весь зал как бы вращался вокруг двух центров, что было странно для заведения. Первый центр состоял из группы городского криминала: столик на шестерых мужчин, стрижки-ежики, втянутые в острые плечи, лица с показной угрюмостью... Официанты мелькали кометами, ансамбль оплачен на весь вечер вперед, посторонние заказы не принимаются. Бородатый электроорганист, он же сидячий конферансье, блистал, кроме потной лысины, эзоповой, как ему казалось, речью, сквозящей безвкусицей, угодливостью и елеем: "А теперь для уважаемого Шуры из нашего центрального собора, только вчера покинувшего жестокие и несправедливые места, звучит эта песня!..." Тягучий скрежет бас-струны, фоновый свист микрофона и: "Меж высоких хлебов затеряла-ася небогатое на-аше село, горе горькое по свету шлялося..." или: "Были мы карманнички, были мы домушнички, корешок мой Симочка и я!..."
      Второй центр неброско, но с достоинством закрутила группа кавказцев: два стола вместе на дюжину крупных человеков, среди которых всего одна маленькая розовая дамка. Свободное, без комплексов и оглядки на "авторитетов", гортанное общение, стол ломится от жареного мяса и цветастых бутылок. Музыка заказана, говоришь, "дарагой"? Грустно, жаль, опоздали, ничего, бывает, Илларион, давай, генацвали, нашу: "Шемтвалули!..." Песня, аккуратно и грамотно разложенная на два, три голоса, рокот и эхо гор. Ансамбль безмолвствует в вынужденной паузе, не смея перебить, "авторитеты" делают вид, что это их не интересует, с великодушным видом посматривают на альтернативный центр. Им не нужны разборки, не нужен шум в людной точке, подмечает Андерсон, их авторитет в данный вечер, в данном месте держится не на прямой угрозе немедленной возможной расправы, а на имидже, который, впрочем, имеет вполне реальную основу. Вес же кавказцев - образ раскованных горцев, который является манерой их повседневного поведения, посему легко им дается. Горцы отдыхают, криминалы - напряжены. Однако суть расстановки сил это не меняет - вполне могло быть и наоборот: в том и другом случае сумма векторов равна нулю.
      Они со Светланой сели за столик-малышку у окна. Чтобы не было рядом посторонних, Андерсон попросил официанта убрать два оставшихся свободными кресла: приятель, нужно с невестой поговорить, проблемы, понимаешь... Официант кивнул - скорее, кинул поклон: как прикажите. Понял, что перед ним не лох, подумал Андерсон и огляделся: с чего начать?
      Нет, он сегодня не хотел играть собой и Светланой, как клиенты остальных полутора десятков столиков, роль наполнителя, среды, подставки, на которой, как шумные юлы, вращаются чужие центры. Андерсон решил стать... третьим "центром", таким образом нарушить векторную гармонию. Для этого решения ему пришлось внутренне зажмуриться и приподнять планку своей уже каждодневной наглости немного выше обычного: на величину приращения "дельта", - как он математически выражался. Этих "дельт" было уже много позади, поэтому от высоты планки порой захватывало дух. Но ни разу еще Андерсон не отступил, хоть это стоило ему уже потери нескольких друзей, обиды многих малознакомых и, еще больше, совсем незнакомых людей, сбитых в хроническое растяжение больших пальцев обеих рук, шатающегося зуба и красивого, но трудно обриваемого шрама на подбородке.
      Светлана ушла танцевать со студентом-африканцем. Неплохой получился дуэт для танго, отметил Андерсон не без гордости: его роскошная женщина с гигантским сиреневым бантом на гибкой талии умеет танцевать, таскает негра только так. Да и он, видать, способный бой. Тарам-та-ра-рам!... Раз-два!... Черное-белое, черное-белое! Длинная белая юбка не успевает за танцующими и, как бы боясь отстать, то и дело обхватывает черный смокинг по узким брючинам, залетая то справа, то слева. Пробегающий мимо официант смотрит на Андерсона удивленно-сочувственно, Андерсон пожимает плечами: мол, я же говорил, проблемы...
      Светлана подсела к интернациональному столику, оттуда донеслись английские слова. Это в ее стиле: тренинг английского - превыше всего, не упустит случая. Что ж, самый удобный момент для начала. Андерсон еще раз оценил объекты для своего возможного нападения и еще раз оправдался перед собой: дело не в симпатиях или антипатиях, просто "третий центр" нужен ему лично, Андерсону, а всякое самоутверждение быстрее всего проходит через конфликт. Итак, приоритеты. "Криминалы" - разумеется, ничего хорошего, но все же более свои, чем грузины. Хотя бы потому, что местные. Значит, решено, - грузины. И тут же выявил самое уязвимое место в кампании горцев: женщина. Он представил этот и без того говорливый улей растревоженным: вах, слушай, зачем себя так ведешь, ты мужчина - я мужчина, ладони к небу, палец в твою грудь, в свою - кулак, клянусь мамой!... Вмешаются криминалы, вступятся за "своего", все закончится миром, но Андерсона здесь запомнят, следующий раз швейцар с орденской планкой встретит его "элитно": поклон-поклон, ладонь к фуражке, здрасс-сь... ждем! Ждем!...
      Он пригласил ее на медленный танец... Компаньоны почти не обратили на это внимания, ну ничего... Она оказалась худенькой девочкой в коротком, но пышном, под балерину, розовом платье, с незамысловатой прической из гладких темно-русых волос, в которой самой заметной деталью был непослушный пружинистый завиток на виске, словно спиралька серпантина, украшающего перламутровое маленькое ушко. По тому, как она держала голову на тонкой шее, чуть набок, можно было предположить, что волосы в обычные дни жили аккуратной мягкой косичкой, уютно мостящейся на хрупком плече и теребимой тонкими смуглыми пальцами, которые сейчас лежали, как крошечные усталые балеринки, почти без прикосновения, на предплечьях Андерсона.
      - Меня зовут Андерсон. А вас, извините, наверное, величают Ниной или Тамарой. Или Наной?...
      - Я Варвара, - просто ответила девушка, - очень приятно. - Глянула внимательно и добавила: - Варя.
      - Ва-ря... - растягивая, повторил Андерсон, вслушиваясь, как будто оценивая на звук собственного голоса необычное слово. - Редкое имя... Тем более, для грузинки.
      Варя усмехнулась:
      - Так же, как и ваш "форин нейм" - для, наверное, русского. Кстати, с чего вы взяли, что я - грузинка?
      - А разве нет? Вы что, не с Кавказа? - в его голосе просквозили неприязненные нотки. Он не любил, когда местные девушки ходили под руку с выходцами из Кавказа, Средней Азии, с болгарами, африканцами - которых полно училось в местных институтах. Он обернулся, нашел глазами Светку, уже, казалось, хохочущую по-английски. "Оу, йес!... Оу, ноу!..." Нет, все-таки правильно, что он выбрал сегодня объектом для нападения иноземцев.
      - С Кавказа, - подтвердила Варя, проследив направление его взгляда, - с Кавказа. Красивая у вас девушка.
      - А... эта! - Андерсона застали врасплох. - Это сестра. Как сестра, друг. А вы тоже не одна? Я не имею ввиду всю вашу кампанию...
      - Да, я пришла с Володей Беридзе, - она вывернула голову, указывая на свой стол. - Вон тот, он отличается от всех. Огненные волосы.
      - Рыжий?
      - Огненный, - без эмоций поправила Варя.
      "Оу!... Кис ми, плиз!" - завизжала Светка, барахтаясь на коленях у африканца.
      Андерсон обеспокоено завертел головой:
      - Варя, вы какой язык изучали? Я, например, немецкий... Что она там глаголет?
      Варя лукаво улыбнулась, состроив вопросительную паузу.
      - Это сестра, сестра. Это сестра! - успокоил ее Андерсон.
      - Ничего особенного, мистер Андерсон. Ваша сестра говорит: "Поцелуй меня, пожалуйста".
      - А!... - Андерсон выдал хриплое междометие, смесь разочарования и облегченности. - А я то думал... А, скажите, Варвара, Барбара, Барби... можно я буду вас так называть?...
      - Нет.
      - Спасибо. Скажите, все-таки. Ваш этот... Володя - грузин?
      - Возможно, - ответила Варя. - Спасибо.
      - Что значит "возможно" и за что спасибо? - не понял Андерсон.
      - За танец, - Варя мягко отделилась от него, - музыка, мистер Андерсон, умолкла шестьдесят секунд тому назад.
      Воспоминания о последнем часе пребывания в ресторане зыбки и неуверенны. Не только в силу того, что природа предусмотрела автоматически вытирать из памяти болевые сектора, имеющие способность бесконечно, цикл за циклом, травмировать прошлым выздоравливающее настоящее. Скорее всего еще и оттого, что в какое-то мгновение в ресторане Андерсон ощутил себя бесконечно, непоправимо обманутым. Такое бывает с разочарованно пробудившимся человеком: только что там, за порогом сна, в руках была какая-то прохладная розовая сказка - он соприкасался с нею, слышал ее мятное дыханье, чистый ровный голос... И тогда утреннее настоящее, отрицающее сон, которое наплывает всеми обычными радостными красками и звуками, раздражающе, неприятно, вероломно...
      Именно такое пробуждение стушевало, лучше коньяка, ресторанную картину, смутило ее осмысленную палитру. Куда подевалась логика (осталась одна решительность, став отчаянной), которая уверенно прописывала последовательность действий? Туда же, куда вдруг провалилась цель имидж?...
      ...Андерсон косвенной походкой, трогая для устойчивости все попутные предметы - кресла, спины, - подошел к столику, где смеялась Варя, окинул дерзким долгим взглядом кампанию. Заиграла какая-то идиотская музыка. Он неумело имитировал светский поклон. Варя, перестав смеяться, вопросительно посмотрела на Огненного, тот отрицательно покачал головой. Варя, кротко глянув на Андерсона, повторила движения. Андерсон молча протянул девушке руку, нетерпеливо вздрогнула напряженная кисть. За столом перестали разговаривать, Огненный освободил свои ладони от предметов и жестов и выложил их кулаками на стол перед собой. Андерсон усмехнулся. Варя, не поднимая глаз, медленно встала и пошла с ним в центр танцевального пятачка. Музыка закончилась, но он ее не выпустил из рук, отчаянно сцепленных на тонкой розовой талии борцовским замком, - боялся проснуться... Далее все произошло быстро и не так, как предполагал Андерсон. Как сквозь туман он увидел быстро встающих и гуськом устремляющихся к выходу "криминалов"... Решительно отстраняясь от причитающей Светки и жестикулирующего африканца, подошел Огненный-Рыжий-Беридзе, вырвал сказку из рук уже теряющего сознание Андерсона, левой рукой зацепил его челюсть, легко выворачивая послушную голову в нелепый вздернутый профиль, а затем правой, высоко размахнувшись, ударил...
      3.
      ...Жила-была девочка. С того самого времени, когда она начала понимать, что она - Варя, у нее было много братишек и сестренок, много теть и один дядя, - он был один на всех, он был самым главным, - его называли Директором. Позже она узнала, что у детей, которые живут за стенами этого большого дома, в котором жила она, есть не только братья и сестры, но папы и мамы - такие особые дяди и тети...
      ...Ему приятно слышать этот прохладный, мятный, розовый голос. Он Андрей, ему не желательно волноваться, но скоро это кончится и все будет хорошо, как прежде... Андрей - такое славное имя, зачем ему понадобилось скрываться за личиной какого-то американца или шведа? Нет-нет, не беспокойся, как хочешь, я больше не буду... Смуглые балеринки отрываются от маленьких круглых колен, вспархивают над головой, опускаются невесомыми мотыльками на горячие веки, - темнота с тающим отпечатком оконного проема, все, поспи немного - хочешь воды? - поспи...
      ...Они пришли к нему в палату все четверо - все такие разные по цвету. Как раз таки их разноцветие и было той задоринкой, за которую впервые после провала, зацепилось сознание, и начало пульсировать, восстанавливая обратным порядком предыдущие события, попутно сопоставляя их с больничной койкой и неприятными ощущениями - звон в голове, полуглухота и онемевшая, как деревянная, левая половина лица.
      Иссиня-черный африканец, высокий и худой, словно на дипломатическом приеме, счастливо улыбался и безостановочно совершал утвердительные кивки, больше походившие на безотчетные подергивания замшевой головой. "Кис ми плиз", - вежливо проскрипел Андерсон. Африканец слегка притушил толстогубую улыбку и вопросительно повернул голову-фломастер к Светлане. Пассия, алебастровая на его фоне, ослепительно просияла мстительной веселостью, пухлая рука демонстративно нырнула в прозор локтевого изгиба африканца, повисла, как белая рыбина хвостом вниз на черной перекладине, - и с преувеличенной нежностью представила нового друга: "Фердинанд!..." И, не отводя взгляда от Андерсона, громко пояснила Фердинанду поведение "больного брата": "Нет, Федя, у него все нормально в этом плане, просто он дубина... в английском. Хотел сказать: хау ду ю ду?..."
      Огненный Беридзе - бескровная кожа, покрытая мелкими коричневыми веснушками, красные волосы, голубые глаза, - у него оказались неожиданно тонкие черты лица. Он возник перед блуждающим взглядом - точнее, до него, неподвижно стоящего, дошла очередь, - возник скромным, но гордым юношей, ровесником Андерсона, не раскаявшимся, не извиняющимся, без поправок на ситуацию - в этом было его мужское уважение к горизонтальному сопернику. Но и это являлось только первой половиной его присутствующей перед больным сути... В небесных очах с гневными, колкими агатовыми точками посредине читалось: "По делам - воздастся!" - и это относилось не только к прошлому: показалось, он почти вытолкнул вперед, к больничной койке, хрупкую девочку на самом деле только снял руку с ее плеча, и, повернувшись, вышел.
      ... Да, все были такие до смешного цветные: черный, белая, огненный... и розовая девочка Варя. Он улыбнулся и слабо произнес: "Барби... Можно?" Она кивнула.
      Варя согласилась стать Барби. Зачем ему нужна была смена чужого имени, ведь он не собирался ее переделывать, ее, которая поразила его в одно мгновение - своим естеством. Почему - Барби? Наверное потому, что так она становилась ближе к "Андерсону", принимая правила игры, в которую Андрей уже, казалось, безвозвратно погрузился? Поначалу Андерсон отнес ее быстрое согласие в счет жалости к нему. Но, как оказалось, это было верно лишь отчасти...
      Барби интересно рассказывала, как они жили в детском доме на Северном Кавказе. Все были очень разные: смуглые и белые, рыжие и вороные, но все говорили на одном языке - по-русски и считали себя, наверное, русскими. Впрочем, это не вопрос... Это вопрос-мнимость, он из ничего, - да-да, из ничего! Ведь тогда, в том детском мире об этом не задумывались - потому что это было вторично. Да, каждый из них знал, что может стать грузином, осетином, ингушом... если... Если за ним приедут какие-нибудь папа и мама. Какие-нибудь, любые. Это, наверное, самое важное - понимать, что главное в жизни не то, как называться... Барби умолкала и с грустным молчанием что-то искала в его глазах. Однажды, после такого разглядывания, она вздохнула и сказала, как будто найдя что-то: "Ты - Андрей!..." Андерсон не придал этому значения, как и многому из того, что она говорила, тогда и потом. Как порой не вслушиваются в смысл слов полюбившейся песни, полюбившейся - больше за музыку...
      У нее был друг Вовка. Он часто дрался: за то, что его дразнили рыжим, за то, что Варю - еврейкой или цыганкой, почему-то ему это было неприятно, и за то, что их вдвоем вместе называли "жених и невеста". Потом его усыновила грузинская семья, - у них погиб сын в армии, говорят, был с красными волосами, а Вовка походил на него маленького, - так он сделался Беридзе. Володя, став "семейным", не забыл про Варю, как мог опекал, пока она жила в детдоме. Вообще, они с Володей, будучи еще совсем маленькими, поклялись, что когда станут взрослыми, ни за что, никогда в жизни не бросят своих детей, не допустят, чтобы они стали сиротами... После окончания школы-интерната ее направили в этот подмосковный город, она закончила училище, стала работать. Недавно приехал Володя с друзьями и сделал ей предложение. Они устроили в ресторане что-то наподобие помолвки, хотя она не давала согласие на свадьбу, ведь Володя - как брат... Правда, если быть до конца точной, то нет никакой ясности... Все перепуталось, она просила время подумать, разобраться в себе. Но друзья не могли просто уехать, поэтому все пошли в ресторан...
      4.
      Третье или четвертое утро в больнице было необычным. Оно разбудило не привычной капелью, а уже только солнцем, теплым и стреляющим фотовспышками из-за частых, плотных, но маленьких облаков, коротко печатающим на белой стене копии приоконных предметов: занавески, цветок в горшке, березовые прутья.
      Мысли скакали и путались, но логика побеждала... Хватит лежать! Пора вставать и делать поступки. Ведь чем он ее поразил? Если коротко: ее поразил "Андерсон". В этом суть и в этом ключ. К будущему в том числе. А Варя - она станет Барби, - только для того, чтобы забыть прошлое... Нельзя останавливаться. Если остановишься, Андерсон, - Светлана, вот твой удел (дело не в конкретной Светлане - это типаж...). Хотя, и она уже вроде отрезанный ломоть. Засияла ее быстрая стремительная звезда, прямо метеор, в образе принца Сахарского. Да не принц он, - раздраженно закипает Светка, папа мелкий дипломат, а Федя... Фердинанд - будущий врач. Сказал, что она, его будущая жена, может там и не работать... - скорее всего так, там у них с женским равноправием небольшие проблемы... Ладно, соглашается Андерсон, благословляю, только с фотографией оттуда не медлить, и чтобы как положено: на фоне пирамид, в парандже, в окружении старших и младших жен... Светлана дует красивые губы, не спеша встает боком, еще раз демонстрируя новый джинсовый костюм, качнув тяжелой золотой сережкой, формой и величиной колесо африканской арбы... "Фараониха", - вслед ей весело думает Андерсон. Он доволен: за себя - прояснялся смысл его дальнейшей жизни, который он не собирается терять, чего бы ему не стоило; за Светлану - экзотическая, но определенность; еще раз за себя - личная, дружеская, земляческая ответственность в образе неприкаянной Светланы - в прошлом... Все устраивается как нельзя лучше, никаких помех. Итак, вперед!...
      - Это за девушку воевал!... - гордо и радостно произнес Андерсон. Да, помнится, он дважды повторил одну и ту же фразу, наслаждаясь уважительным удивлением продавщицы гвоздик. Развернулся, под мокрыми тапочками зачавкала грязь, и пошел прочь, натыкаясь на прохожих, небрежно засовывая бумажные деньги, символ тривиальности, в глубокий карман санитарского плаща. Гвоздики, для дамы, за деньги - пресно до пошлости, не достойно Андерсона.
      Он сошел на конечной остановке, где выгружали свои рюкзаки, ведра и корзины с пучками зеленой рассады пестрые дачники. Быстро, насколько позволяло здоровье, двинулся в редкий березняк.
      Вечером он вновь появился на той же остановке, по колена мокрый, с грязным полиэтиленовым пакетом, полным подснежников, испугав одинокую бабулю с козой, видимо, из соседней деревни.
      - Да вот, - кивая на рогатую питомицу, запричитала бабушка, таким образом беря себя в руки, - по травку ходили по свеженькую, кое-где на опушках уже повылазила. Автобус-то твой недавно полон ушел, а ты либо хвораешь, милый?... - она еще раз оглядела его с ног до головы, остановившись на пакете, из которого топорщились силосом короткие стебли и лепестки замученных белых цветов.
      - Нет, мать! - устало улыбнулся Андерсон, у него кружилась голова, это у меня имидж такой.
      - Что - такой?...
      - Имидж.
      - А это чего?
      - Долго объяснять. Но это - ничего плохого, только не всегда комфортно... Когда следующий транспорт?
      - Через час. Ничего плохого, говоришь?... - бабушка, недовольно дернув за веревку покорно стоящую козу, еще раз критически осмотрела Андерсона. Дай я тебе вместо пуговиц-то хоть нитками наживлю, а то полосатый... - Она вынула откуда-то из байкового платка иголку с готовой ниткой и ловко сшила в трех местах борта парусинового плаща. Подергала, проверяя на прочность: - Ну вот, красивый. А то - холодно, и в вытрезвитель могут забрать. Ты больно-то не слоняйся, сразу домой.
      - Спасибо, мать, - чуть не прослезился Андерсон, клюнув головой, - вот тебе букетик на память... О нашей встрече. - Он поставил пакет на землю, осторожно, стараясь не наклонять голову, чтобы избежать сильного головокружения, запустил туда обе ладони, как фотограф, заряжающий пленку, выхватил на свет добрую половину снопа, протянул бабушке.
      - Да что ты, что ты!... - бабушка, смущаясь, прижала подарок к груди, роняя стебли. - Да зачем мне столько-то, рази только Машке, - она показала глазами на козу, - можно было небольшой букетик, два три цветочка, - она кокетливо хихикнула.
      - Не могу, мать: два-три - имидж не позволяет.
      - А-а... - понимающе кивая головой, - че ж не понять-то.
      Вахтерша камвольно-суконного комбината не рискнула встать поперек дороги здоровенного бомжа, который рвался на второй этаж к какой-то Барби. Она отпрянула, боясь быть зарезанной или испачканной, пропустила хулигана на лестничную площадку и сразу же вызвала милицию.
      Варя открыла дверь и увидела страшного грязного человека с охапкой вялых цветов, который несколько секунд молча мученически улыбался, а затем, закатив глаза, могуче рухнул к ее ногам.
      Нос Светланы - как таящая сосулька: безостановочная капель. Однако, в отличие от ледяного стручка, он не сходил на влажное "нет", а увеличивался, разбухал вместе с носовым платком. Можно было подумать, что сама Светлана неиссякаемый генератор горючей влаги. Да что там, вся она дремлющий источник, носитель какой-то потенциальной энергии, тайной мощности... Андерсон не мог ясно оформить ассоциацию, которую навевала Светлана, сейчас - красиво страдающая на общежитской койке: ноги под себя, белое ресторанное платье, широко распластанное вокруг, - опрокинутая лилия; лицо - мокрое под белым... Невостребованная, нерасщепленная энергия - вот! За пять лет пристегнулись к "кому-никому" факультетские тихони, повыскакивали замуж подружки-замухрыжки, а ты, янтарный одуванчик с чувственной бомбой внутри, которая могла бы разорвать в клочья любого, наградив последней женщиной в жизни, из-за которой - если теряют - потом до самой смерти не живут и не веселятся - только похмеляются и вспоминают!...
      Закатилась твоя египетская планида: что-то там у них не только с женским равноправием, но и с мужской самостоятельностью. "Федя хороший, он не виноват! Его отец сказал: прокляну!... Фердинанд говорит: надо ждать. Он уговорит отца... Ждать, может быть полгода, может, год... Он пришлет весточку, приедет!... " Может быть, Светик... Но ведь в твоих слезах и я виноват: "Леди Холидей..." Растянулись эти "холидейзы" на пять непоправимых лет - и сам не гам, и другим не дам. А может быть, ты сама не хотела иного?! Нет, ерунда - я просто друг, ты сама всегда так говорила. Друзья не бросают, Светик, поехали с нами. Мы с Барби - на Север, я туда добился направления. Почему Север? Эх, Светка, волосы длинные - память куриная: я ведь Андерсон. А тебе - какая разница, где ждать, на западе или на востоке? Север, Светка, это место, где люди себя ищут. И находят...
      5.
      И вот теперь, через шесть быстрых лет, он стоит, Андерсон, бравый северянин шестьдесят пятой параллели, но здесь - нелепый нордоман, режиссер и жертва трансконтинентальной драмы, по уши в подмосковной грязи, с загустевшей кровью в жилах, с раскрытым пересохшим ртом - влага ушла горячим потом в собачью и овчинную шерсть.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11